Глава 1

Ривертон, 2020. Кровь. Она громко стучит в ушах, усиливая дереализацию. Все не так, все слишком плохо, все вышло из-под контроля прямо в эту секунду.  Блеск стали. Слишком запоминающийся свет за последние несколько лет. Каждый раз, когда он возвращается домой, в ней просыпается нечто, которое выводит всю грязь наружу. Она отделяет себя от тела и не контролирует происходящее.  И вот опять.  Она сидит, прижимаясь к двери, с ножом в руках и пытается вернуть последние капли самообладания. Считает до ста, вспоминает свое имя, возраст, любимое занятие – иногда помогает окончательно не свихнуться.  Нора Джонсон. Тринадцать лет. Игра на фортепиано.  Нора Джонсон. Тринадцать лет.  Нора Джонсон.  Нора? Какого черта с ней не так? Она поворачивается к зеркалу и в темноте разглядывает отражение. Отвратительно. Не та Нора, которую привыкли видеть друзья, родители и преподаватели. Она не самоуверенная девчонка, выигрывающая музыкальные конкурсы и обыгрывающая одноклассников в карты, сейчас она выглядит больной. Дрожащая нижняя губа, опухшее от слез лицо, пустой взгляд – сегодняшний день вытряс из нее весь контроль. Зрачки не сужаются, а быстрый стук сердца не дает возможности глубоко вздохнуть. Не в первый раз. Так происходит примерно…всегда? Картинки перед глазами бегают. У нее не получается даже сосредоточиться на них, чтобы замедлить хаотичный поток мыслей. Смутные образы людей, кусочки незнакомых лиц, громкие хлопки, но из всего безумия кое-что выделяется – ее собственный голос. Он требует совершить незаконченное. Она сильнее сжимает рукоятку ножа. Всего пара секунд на раздумья, и острый конец прорезает кожу бедра, оставляя за собой струйки крови и зуд. Из нее практически вырывается вздох боли, потому что сегодня нож вошел глубже, чем обычно, потому что день был хуже, чем предыдущие, потому что этот человек спит в соседней комнате. Она бьет кулаком по поврежденному кровавому месиву, когда нож выпадает из рук.  Лучше? Нет. Кажется, с каждой секундой становится только хуже.  Нора закрывает глаза, пытаясь отдышаться и прийти в себя, и руками поглаживает виски.   Картинки из головы не пропадают, голос становится только громче. Блядство. Попытка прийти в себя обрушилась неудачей. Именно сегодня ощущение разрезанной кожи на бедре не помогло ей собрать мысли в кучу. Они расползались, усложняя все.  Безумие – единственное слово, подходящее для описания ее вспышек. Оно медленно ходило вокруг нее годами, изредка нападая. Поначалу не составляло проблем контролировать его, ведь первые шрамы всегда самые болезненные. Когда же ты в сотый раз проходишься по только зажившему рубцу, это перестает успокаивать.  К боли быстро привыкаешь, если находишь в ней утешение.  Нора знает, как безумие захватывает и подчиняет ее себе, пугает и заставляет сомневаться в собственном существовании, а потом просто…пропадает. И так из раза в раз. Со временем она привыкла к этому и даже поняла, как оградить других от уродливой правды обо себе.  Ложь. Она слишком легко слетала с губ, становясь самым естественным ее проявлением. За столом родственников, в школе, на прогулке с друзьями – ложь неотделима от Норы, у них давно паразитирующее соседство.  Рукой она снова прижимается к новому шраму, нащупывая около двадцати таких же рядом. Это был единственный способ подавить себя. Но не сегодня.

***

– Нора, заканчивай с уроками и спускайся вниз. Дедушка скоро приедет, – выкрикивает мама и без стука заглядывает в комнату Норы, с ног до головы рассматривая ее.  Нора напрягается всего на долю секунды, мама не способна заметить это – потому что, если она не замечала ничего до, то такая реакция не вызовет и капли беспокойства. Для нее отношения Норы с дедушкой являются определением порядочности – примерная внучка, уважающая знаменитого врача-деда и собирающаяся пойти по его стопам, как и все в их семье. Что ни сделаешь ради благополучия и спокойного сна своего самого близкого родственника. Только Нора даже представить не могла, что вместо этого ее спокойствие и благополучие исчезнут, словно они находятся на рынке, а там за любой товар своя цена. И для нее она неподъемная.  Каждый раз Нора ощущает, что еще пара минут присутствия дедушки, и ноги подогнутся от усталости, а она разрыдается при всех. – Конечно, мне нужно буквально пара минут закончить с биологией, – улыбка настолько фальшивая, что порой Нора удивляется, как в нее все еще верят люди. Дверь захлопывается, унося за собой шаги матери, и девочка дает волю страху и тревоге. Они ее вечные спутники в тишине. Постоянный холодок, пробегающий по спине, когда Нора понимает, что в радиусе десяти метров никого. Одиночество ощущается как опасность. Нора испытывает сковывающий органы страх, потому что никто не сможет спасти ее. Особенно от самой себя. Она быстро надевает на себя черное платье в горошек, расчёсывает золотистые кудри и аккуратно собирает их в хвост. Нора никогда не была низкой, ее рост среди сверстников был выше среднего, а тощее телосложение вытягивало ее еще сильнее.  Она смотрит на себя в зеркало: всего пара мгновений, и губы растягиваются в радушную улыбку. Теперь она идеальная дочь, примерная внучка и самоуверенная девочка из школы. Только если смыть вишневый блеск с губ, можно увидеть подрагивающие и посиневшиие губы. В гостиной уже сидят отец и мать. Оба всегда надевают строгие костюмы, будто их работа не заканчивается, когда они переходят порог дома. Нора понимает это, потому что после деда отец и мать одни из лучших врачей-психиатров в Ривертоне. Двадцать лет назад под руководительством их семьи открылся исследовательский центр, в котором по сей день проходит непрерывная деятельность по работе с больными людьми. Так их всегда называет отец, мать же в этом плане куда циничнее, она употребляет «брак в системе».  Нора оценивает себя примерно так же. Она – брак в системе, ошибка в гениальном роде Джонсонов.  Может показаться, родители Норы холодные и грубоватые личности, но это не так. По крайней мере, дочь не считала их таковыми. Ее с детства воспитывали в любви и внимании, Нора никогда не чувствовала себя лишней, пока не случилось то, что случилось. Она знает ценность семейных уз, так почитаемых ее матерью, именно поэтому не пропускает ни один ужин, даже если он настолько отвратительный.  Нора поскорее делает уроки по воскресеньям, чтобы отправиться с отцом на прогулку в лес. Она встает пораньше по вторникам, чтобы приготовить для матери яблочный пирог, потому что та всегда задерживается на работе допоздна. Нора отменяет встречи с друзьями, если родители предлагают сходить в кино. Она высматривает в интернете вещи, о котором мельком упоминает отец, и копит на них.  Нора Джонсон без ума от своих родителей.  – Как школа? – спрашивает отец, сидя во главе стола. Она его внешняя копия: тот же золотистый оттенок волос, миндалевидная форма глаз и круглые черты лица. Мартин Джонсон коротко подстрижен и уже имеет редкую седину, но выглядит по-прежнему, как двадцатилетний студент.  – Твой классный руководитель звонил мне сегодня и поделился, что ты прошла первый этап олимпиады.  Это обычный вопрос. На такие легче всего отвечать. – Все замечательно, – широко улыбается Нора. – Немного волнуюсь правда, следующий этап уже через три недели, а мне кажется, что я совершенно не подготовлена. И кстати нас с Хоуп и Джорджем поставили в одну команду по исследовательскому проекту. Ну, конечно, Джордж, как обычно, ничего не будет делать, и нам с Хоуп придется трудиться без него, – неподдельное раздражение в конце предложения вызывает ухмылку отца. Он считает Джорджа придурковатым поверхностным другом дочери, который испарится, как только они поступят в университет. С Хоуп все иначе, она дочь премьер-министра Ривертона, а таких людей нужно держать близко.   Правило номер один: добавляй ненужную информацию в разговор, и родители ничего не заподозрят. – Точно! Пап, ты же меня очень любишь? Ведь я такая умная и хорошенькая, – отец сразу прищуривается из-за хитрости дочери. Мама рядом с ним фыркает, понимая, к чему идет разговор. – Я вчера нашла очень красивые туфли в торговом центре. Правда, они на большом каблуке... Бинго. Теперь ближайшие пятнадцать минут они будут спорить с отцом на эту тему. Он считает, что дочери рано носить каблуки, мама же прочитает нотации о том, как это вульгарно, а Норе вообще плевать. У нее отлично получается играть свою роль ровно до того момента, как за секунду до стука в дверь, она ощущает неприятные мурашки на коже. Присутствие дедушки всегда отзывается такой реакцией тела, ее она не спутает ни с чем. Вилка резко падает и ударяется о фарфор. Мать не успевает высказать ей за неосторожность, потому что звук прерывается звоном в дверь. Она быстро поднимает вилку, сосредотачивает внимание на ней всего на секунду и устремляет взгляд вперед, будто ничего и не произошло. Словно в помещение не вошел человек, который пробудил в ней уродство. – Здравствуй, Нора.  Блядь. Она еще даже не повернулась к нему, а тело уже покрылось капельками пота. Дыхание прерывается, и ей просто по-человечески хочется сжаться и зарыдать.  Страх убивает в ней личность.   – Рада тебя видеть, дедушка, – она чуть ли не вскакивает со стула и обнимает его. Он не меняется внешне, такой же массивный, как и пару лет назад, с холодным презрительным прищуром и поджатыми от раздражения губами.  Будь ее родители бдительнее, они бы заметили неладное. Будь они не настолько слепы, они бы перестали списывать ее очевидный стресс на волнение перед «уважаемым» членом семьи, на которого Нора «хочет быть похожа».  Ее движения скованы, и это единственное, что она так и не научилась контролировать. Прошло больше ста встреч, но Нора все так же вздрагивает, когда его руки касаются ее. – Вы стали так похожи, – умиляется мать, когда смотрит на них. –Пап, Нора мне все уши прожужжала о тебе и о твоей последней научной конференции. Может, в следующий раз возьмешь ее с собой?  Нора ни хрена подобного не говорила.  – Не рановато ли ей слушать про расстройства личности? – ласково отвечает дед, в последний раз сжимая подбадривающе плечо Норы, и садится за стол. – Успеется. Пока есть возможность, пускай гуляет. В университете не до этого будет.  Она подавляет рвотный рефлекс от происходящего. Они и вправду похожи, в особенности цвет их глаз – изумрудный. Самое красивое, что она всегда отмечала в своей внешности, досталось ей от ночного кошмара.  Не рановато ли Норе слушать про расстройства личности, серьезно? Она уже давно сплошное расстройство.  Нора задерживает взгляд на дедушке, пытаясь в очередной раз понять, как он может так спокойно говорить о ней, словно три года назад ничего не происходило? Почему его голос такой нежный? Почему он не разговаривает со всеми так, как с ней тогда? Ужин проходит мимо ее ушей. Но никто этого не замечает. Второе правило: делайте вид, что вовлечены в разговор. Частые кивки головой на фразы отца, просьба о добавке, когда живот скручивает от вида еды, – это все помогает выглядеть нормальной.  – Пап, оставайся у нас, – Нора на секунду замирает от предложения матери. – Уже поздно, и такси сложно вызвать в такое время. За руль я тебе сесть не позволю! Она зажмуривает глаза. Скажи «нет». Нет. – Да, наверное, лучше остаться. Третий бокал вина был явно лишним и… – он не успевает договорить фразу, как она вскакивает со стола, быстро извиняется и бежит наверх.

***

Нору вырвало, как только она забежала к себе в комнату. Это было слишком. Три бокала вина, как и в тот раз. Дедушка издевался над ней, она это знала. И прямо в тот момент Нора поняла: он ничего не забыл, он даже не сожалеет о произошедшем.  И тогда Нора приняла: она никогда не забудет, и она никогда больше не будет в безопасности.  Ей страшно везде.  Еда, находившаяся в организме, редко оставалась внутри Норы надолго. Другие думают, что так она следит за фигурой, пытаясь соответствовать стандартам красоты. Нора же мучается от рвотных позывов каждый день. Полтора года назад ей стало страшно, когда она увидела свое истощенное тело, родители тоже забили панику, но снова списали все на неустойчивую самооценку после придуманного рассказы дочери о мальчике задире из школы, обозвавшим ее толстой.  Они не стали копать глубже. Это всегда было их ошибкой.  Сейчас на ее полке в ванной стоят противорвотные препараты, но и те не спасают. Лекарства попросту не действуют, если причина тошноты это сам человек.  Нора прислоняется спиной к стене. В доме стоит тишина, слышен только быстрый стук ее сердца. Она знает, где спит дедушка. Соседняя комната, буквально десять секунд ходьбы.  "Просто сделай это." Упирается головой в колени и безмолвно качает ей из стороны в сторону, стараясь убрать этот голос.  "Сделай." Из нее вырывается всхлип, смешанный с тяжелым вздохом. Нет. Через пелену слез Нора снова берет нож в руки. В темноте он блестит так ярко, будто специально указывает, что нужно сделать. Но она ведь не может, это будет означать конец всему, что строилось ею так долго. Раз. Два. Три. С размаху наносит три глубоких пореза на ноге, не замечая и не ощущая никакой боли.  Четыре. Пять. Острие ножа проходится по старым шрамам, вновь заставляя их кровоточить. "Сделай." Из нее практически вырывается крик, но она успевает прислонить рот к колену, сильно прокусывая его. Нора не может позволить себе даже закричать.  Металлический привкус растекается по рту, визг в голове становится громче, ушные перепонки должны бы давно лопнуть от такой силы звука, но с ними ничего не происходит. Это все в ее голове. Слезы не останавливаются.  Нора сдается и осознает: она больше не контролирует себя. Просто не может. Не осталось ничего, что вернуло бы ей контроль над телом. Люди вокруг ослабляли его, а три бокала вина разбили вдребезги. Рассудок ушел от нее ровно секунду назад. Нож уверенно блестит в руке, когда раздается тихий скрип двери Норы. Она не замечает, как приближается к его кровати и как уже пятую минуту смотрит на это мирно-посапывающее лицо. Так несправедливо, потому что в последний раз Нора спокойно спала три года назад. Она долго рассматривает его, прежде чем заносит нож.  – Нора? – в комнате загорается свет, ослепляя ее, и раздается растерянный голос мамы. Нож падает на пол, издавая глухой и громкий звук.  Третье правило: скрывайте всю грязь от родных и близких. Нора разворачивается и прослеживает, куда смотрит мать. На ее ноги. Они все были покрыты кровью. Нож лежал на полу, уродливо выгибаясь острием в ее сторону, а рукояткой к дедушке, словно и в этой игре все обернулось против нее.

***

Белые стены. Вокруг кружит запах спирта и медикаментов, визги пациентов с верхнего этажа и абсолютная тишина в кабинете. Атмосфера психиатрического отделения больницы ужасна даже издали для мимо проходящих взрослых, а для детей – практически травматична. Тут воняет смертью человеческой души, и Нора не может иначе описать происходящее. Она как будто готовится к собственной казни.   Нора третий час сидит на стуле в кабинете врача. Она ни разу не была здесь, хотя доктора Кларка знает хорошо. Он был частым гостем в их доме, поэтому ей хреново. Она провинилась перед всеми.  Нора руками обхватывает ноги, соприкасаясь с бинтами, и морщится. Ей не помогает обезболивающее, девочка даже не помнит точно, кололи ли его ей, потому что боль слишком ощутима – она прожигает кожу изнутри. Двадцать швов. Лучи солнца и яркий больничный давят на зрачки, хочется закрыть глаза и вырубиться. Проспать пару десятков часов и проснуться, поняв, что это все один из ее кошмаров.  Нора не может сконцентрироваться ни на чем, в маленьком помещении последние десять минут звучат слишком много голосов. И от каждого она вздрагивает.  В ее голове крутятся воспоминания со вчерашней ночи, отвратительное осознание – она не контролировала себя. Нора вроде помнит, что произошло, куда шла и зачем, но также не может принять, что все было совершено ей.  Нора Джонсон. Тринадцать лет. Игра на фортепиано. Пыталась убить своего дедушку.  Как?  В голове не остается голосов. Они покинули ее, заставляя внутренности скрестись в попытке избежать пустоты, которая оказалась еще дерьмовей. Одно сплошное эхо и сильный привкус горечи на небе.  Просто пустота. Никакой ярости, тревоги и страха. Возможно, вчерашняя ночь вырвала из нее все. Нора Джонсон оставила всю себя в своей комнате.  Ее больше нет? "Диссоциативное расстройство личности". До Норы доходят лишь обрывки фраз доктора Кларка. «Заболевание может быть следствием травмы». Ни слова она так и не смогла произнести за эти долгие двенадцать часов. Ни единого звука не вылетело из ее рта, когда мама узнала правду, увидела самую уродливую сторону дочери. Ни единого движения она не сделала, чтобы успокоить их.  Нора все только портит.   Истерика матери, когда отец прижал ее к себе в больничном отделении, до сих пор стоит перед ее глазами.  Ей стыдно. Она ведь…она ведь могла все предотвратить, если бы приложила больше усилий. Нора ощущает себя самым провальным ребенком на свете.  "Помимо агрессии, которая может быть направлена на окружающих, у людей с данным заболеванием часто встречается аутоагрессия." Агрессия на окружающих? Нора не может сказать, что когда-то сильно злилась на кого-то кроме дедушки. Никто не вызывал у нее таких эмоций, как он.  Она поджимает губы, представляя, как в один день ранит своих родителей или Хоуп с Джорджем. Врезается зубами во внутреннюю сторону щеки в попытке хоть как-то причинить себе боль в окружении других. Четвертое правило: если хочешь нанести себе какой-либо физический вред, дождись, пока останешься одна, или делай это невинными способами, которые можно скинуть на нервы. Все правила летели к чертям, потому что, раскрыв одно, они будут искать и остальные.  "Она опасна для окружающих". На этих словах доктора Нора поднимает голову и сразу замечает руки матери, которые бьются в легкой дрожи со вчерашнего дня. Это неправильно. Все здесь ужасно.  Меньше, чем за день, каштановые волосы матери словно потускнели, пропал блеск карих глаз, щеки впали и не осталось ровной уверенной осанки. Мелиссу Джонсон, не переставая, трясет.  Она опасна. Раньше Нора понимала, что случившееся с ней разрушает ее рассудок. Она теряет контроль, она плохой ребенок, она не сможет оправдать надежд родителей, но…опасная? Меньше всего ей хочется вредить людям. Она ведь не такая.  – Вы знаете, я не могу ставить такой диагноз в раннем возрасте. Она подросток, ее психика еще формируется. Вспышки агрессии и неустойчивая психика в целом характерны для детей ее возраста. Но…, – доктор прерывается и качает головой. Все и так понятно. Он ставит на ней крест? – Дети не пытаются убивать своих родственников без причин. А вы говорите, что отношения Норы с доктором Джонсоном были… – Он всегда относился к ней уважительно, ни разу не видела, чтобы мой отец хоть как-то повышал голос или ругал ее. Он против таких методов воспитания. Нора тоже…она никогда не заикалась о нем с плохой стороны. Всегда только и жужжала нам, что хочет стать такой же умной, как дед, – мать выпаливает на одном дыхании, перебивая Кларка. Ее голос тихий, практически незаметный. – Я думаю, может, это ревность? На моей практике были случаи… Отец крепче прижимает ее к себе, и она замолкает. Доктор Кларк снова переводит на девочку взгляд в надежде ответа, но Нора отворачивается и молчит.  – Ревность? У здоровых людей она не сопровождается попытками навредить себе и окружающим.  Здоровых…Родители поникают, когда понимают, что пытается донести им врач. Нора больной ребенок. У нее не сломаны ни руки, ни ноги, нет страшного аутоиммунного диагноза – просто ее рассудок испорчен. Всю жизнь бороться с «ошибками системы», чтобы в один день проснуться и осознать: одна из них живет в соседней комнате, имеет с ними общие гены и является их дочерью. Норе от себя тошно.  – Нора никогда не упоминала голоса в голове? – Доктор Кларк больше не обращается к ней.  Мама с надеждой поворачивается к дочери, и та отрицательно качает головой.  – Это замечательно, что слуховых галлюцинаций нет. Вы замечали за ней еще какие-то вспышки агрессии? – доктор усердно записывает в свой блокнот пометки. – Нет, никогда. Нора всю жизнь была спокойной девочкой. Да, любила повыпендриваться в школе и всегда старалась быть в центре внимания, но никогда никто не жаловался на нее, – настала очередь отца внести свою лепту, и он тоже звучит, как на грани нервного срыва. Все психиатры спокойны, пока дело не касается их детей. – Ты понимаешь, мы все здесь врачи. Я бы заметил, что с ней что-то не так раньше, если бы это было диссоциативное. Элиот, симптомы так резко в один день не появляются! Может, ее кто-то надоумил? Ну, знаешь, дети часто попадают под влияние. Ты ведь сам прекрасно осведомлен об ублюдках из Бриджертауна. Они вербуют детей, а ее дед близок к президенту… – Мартин, я понимаю твои эмоции… – Ни хера ты не понимаешь! – Нора вздрагивает от крика отца и сжимается на месте. – Моя дочь не свихнулась! Она не одна из этих, – указывает в сторону двери. – Причина в другом, у тебя стаж не пять лет, ты не интерн! Мы пойдем… – К кому? К другому доктору? – доктор Кларк больше не сдерживается в эмоциях, говорит эмоционально и на повышенном тоне. В порыве эмоций снимает очки и откидывает их на стол. – Ну, давай расскажи, что твоя дочь чуть не зарезала деда, а ты подозреваешь в этом людей Бриджертауна. Сразу отправишься вместе с ней на лечение!  Тишина. Она так внезапно повисает в кабинете, что Нора перестает дышать.  – Элиот?  Нора не знает, кто первым начал говорить: мать или отец. Они как-то одновременно жалобно проскулили это.  – Вы знаете правила, – только не это, нет, пожалуйста. Не оставляйте ее тут. – Я не могу закрыть глаза на произошедшее. Вы здесь главные, но есть правила, есть, черт возьми, врачебная практика, которая показывает, что отказ от лечения при такой симптоматике приводит к невозвратимым последствиям!  – Ей тринадцать лет! Она же ребенок! – хватается за сердце мать, а Норе кажется, что за ее горло. – Я не позволю!  – Вы хотите, чтобы в следующий раз мы с вами разговаривали в похоронном зале? Или хотите разрушить мою карьеру?  Похоронный зал. Нора бы сказала, если бы смогла, что они прямо сейчас в нем. Она не видит различий кроме того, что сердце ее продолжает биться. Какого-то черта девочка все еще существует.  – Ты о карьере сейчас решил подумать? – снова скалится отец, а Нора не знает, как реагировать, потому что не чувствует в этом защиты.  Ее не пытаются обезопасить, ее намерены скрыть. – Плевать мне, что с тобой будет! Моя дочь не будет здесь находиться. Ты предлагаешь поселить ее в одну палату с больными психопатами? Ты знаешь, кто чаще всего к нам попадает… – А кто она, Мартин? Кто твоя дочь? – вскакивает с места доктор Кларк, его лицо наливается красным, и Нора сжимается от страха сильнее. Ей кажется, что секунда и ее прямо здесь изобьют. – Я своих детей к вам на выходные отправлял! Доверял вам и ей! Ты хоть понимаешь, что могло произойти? Осознаешь, что твоя дочь невменяема?  – Закрой свой рот… Доктор Кларк усмехается, быстро подходит к шкафчику со всеми досье пациентов и достает толстую папку.  – Читай, твое дело же, Мартин. Его то ты наизусть знаешь, президентскую премию недавно получил, – с отвращением кидает папку на стол. – Сколько ему? На год старше твоей дочери. Диссоциативное расстройство личности, поставленное тобой. Что ты с ним сделал? – Это… – Другое? Ну, конечно…У него идеальные показатели. А все почему? – отец не отвечает, только тяжело дышит. – Он твое лучшее достижение. Лицо нашего Центра! Идеальный результат новой психиатрии, придуманный вами. Ни одного намека на отклонения в нем не выявлено. Пациент с такими положительными показателями не пойдет против… – мистер Кларк прокашливается, быстро оглядывает нас с матерью, и понижает голос. – Не пойдет против своего врача.   Нора понятия не имеет, о чем идет речь, но вслушивается в каждое слово.  – Какого хрена, Элиот, ты сравниваешь… – девочка никогда не слышала, чтобы отец так много ругался, он вообще редко выходил из себя и был спокоен в самых кризисных ситуациях. – Тот мальчик – не моя дочь! Я запрещаю проводить подобные сравнения. Как вообще ты можешь ставить нас перед выбором? Отправить ее на лечение? Господи, она же наш ребенок! – А его сестра? Она под нашим наблюдением.  – И ты видишь, чтобы девочка после терапии смогла социализироваться? Она не покидает своей палаты и ни с кем не разговаривает.  – Разве ни с кем? Ты сейчас пытаешься недооценить свою десятилетнюю работу, благодаря которой пациенты получают шанс на новую жизнь, только из жалости к Норе? Таких детей нельзя жалеть. Мы не в первый раз сталкиваемся с малолетними преступниками. Их нужно лечить. Тебе, как отцу, будет тяжело проводить лечение, поэтому я могу взять ее под свое наблюдение. Есть разные стадии, после которых человек перестаем им быть. Например, смерть или потеря жизнеспособности мозга. Это относится к физическим проявлениям, с ними, к сожалению, ничего не сделать – все мы сочувствуем таким людям. Есть другое – то, что не поймут остальные, пока сами не столкнутся с разрушением собственной личности и не проснутся с осознанием: они больше не чувствуют себя. Как будто их стерли и заставили по крупицам заново рисовать свой портрет. Вместо карандашей и красок в их руках таблетки и желание стать лучше, только с каждым новым днем все больше убежденности, что рисунок искаженный. Стирают и пытаются заново – все равно линии не те, цвет не такой яркий. И так из раза в раз сидят на полу в куче разорванной бумаги.  Нора прямо сейчас осознает падение собственных стен, их окончательное разрушение, которые она годами умоляла держаться. – Мартин, я не могу быть полностью уверен в диагнозе Норы, особенно если она молчит. Но такие случаи они не проходят бесследно для детской психики. Гниль нужно уничтожать на корню и не давать ей разрастись. Покушение на убийство…неужели я должен объяснять, почему лечение необходимо? Почему именно ваше лечение подойдет Норе?  Отец не отвечает, мать продолжает беззвучно плакать. Норе физически плохо на них смотреть.  – Я никому не расскажу, все будет в строжайшей секретности. Месяц, Мартин. Столько дней необходимо для лечения.  Повисает тишина.  – Соберите вещи Норы, я буду ждать вас в восточном крыле. Так будет лучше для вашей семьи.  Пятое правило: будь тихой, когда этого требует ситуация. Норе нужно, чтобы на этой планете оставались люди, которые не будут в ней разочарованы. В чьих глазах не будет страха, как во взгляде родителей, когда они садятся в машину. Ей нужно, чтобы хоть один человек подошел и успокоил ее, потому что ей страшно. Норе просто нужны люди.  А ей думается: она совершенно одна, и вокруг ни души. Во всей Вселенной нет ни человека для нее.  Родители выпрыгивают из машины, как только они подъезжают к дому, и несутся внутрь. Никто не произносит ни слова. Нора еще пару секунд смотрит на дверную ручку, собирается с мыслями, и думает, что будет готова. Но она – нет.  Ни к чему из увиденного. Ее сердце разрывается. В ошметки.  Она находит родителей в зале, звенящая пустота дома отдается новым приступом тошноты. Мама, сидя на диване, прижимается к папиному боку, а тот обнимает ее за плечи одной рукой, а другой... Он вытирает слезы, скатывающиеся по щекам. Мартин Джонсон никогда не плакал. Никогда. Даже на похоронах своей матери. А Нора довела его до этой стадии. Она наблюдала, как жизнь медленно выходит из него, когда его зрачки мечутся по ее ногам. По месту, где под одеждой расположены бинты.  И впервые за долгие часы шрамы по-настоящему болят, причиняя девочке дискомфорт.  Нора не знает куда себя деть, тело немного потрясывает, и она прислоняется к стене. Родители постарели на несколько лет всего за пару часов. Они выглядят такими уставшими.  – Пап, – в комнате смешиваются всхлипы, когда он встает со своего места и отходит к окну. Отец прижимает ладонь к глазам, отворачиваясь от дочери, а мама утыкается в руки, издавая болезненные звуки. Они плакали, искалеченные ее действиями, и она не знала, как их успокоить. Не понимала, как все исправить. – Простите, – еле выдавливает из себя.  Ей так стыдно.  Ей так мерзко от себя.  Она ужасный человек. Господи, пристрелите ее, чтоб она не волочила свое жалкое тело к матери, которая отскакивает, когда дочь касается ее плеча. Парализует обеих, они обе не ожидали такой реакции. Мама жалеет, замечая, как в глазах ребенка скапливается все больше слез, но не извиняется, быстро приходит в себя и ощетинивается.  – Собирай вещи, – всего два слова. – Нора, – всего одно имя. – Тебе нужна госпитализация, – всего одно мертвое тело ребенка. – Собери все необходимое.  Нора сходит с ума в собственной комнате, заторможенно стоит у входа и смотрит на кровь, которую никто не вытер. Обходит засохшую лужицу стороной и несется в туалет. Ее рвет желчью на протяжении десяти минут, пока тело не обмякает. Никто не стучится в комнату и не напоминает об уезде. Нора приходит в сознание через пару минут и долго лежит на полу, не понимая, последний ли это ее день в доме? Скажи она правду, ей бы поверили? Сделала ли бы она этим хуже? Потому что в глубине души, боясь самой себе признаться, Нора хотела, чтобы родители докопались до истины. Вот так пошли бы напролом ее вранью, сложили все детали и поняли бы истоки ее тошноты.  Но никто никогда не пытался.  Маленькая спортивная сумка с вещами стоит около двери, Нора не помнит, что сложила туда, слишком быстро она вытаскивала вещи из шкафа, боясь наткнуться на гнев родителей. Только в последний момент захватила семейный фотоальбом. Если родители больше не пустят ее домой, то она у нее хотя бы будут фотографии.  – Ты готова? – отец без стука заходит и забирает сумку, пару секунд молча смотрит на дочь, сидящую на кровати и прижимающую к себе плюшевого медведя. – Спускайся. Нам пора выезжать.  – Пап? – шепотом, практически неслышно сипит Нора, но мужчина останавливается в дверях. – Я навсегда уезжаю? – Не говори глупостей, – голос мужчины по-прежнему строг, он не знает, как вести себя рядом с Норой сейчас, поэтому превращается во врача, а вместо ребенка видит пациента. Рабочие отношения – тут нет места жалости: спокойная констатация фактов и невозможность торга. – Ты вернешься через месяц, и все будет как прежде. В нашей клинике многие дети проходили через это.  – Ты обещаешь?  – Что именно?  – Что вы не оставите меня там? Нора боится смотреть на отца, потому что девочка знает о его глазах – они никогда не умеют врать.  – Обещаю, – она облегченно выдыхает и внезапно ей становится легче. Всего тридцать дней – это не так уж и много, прошлым летом она пробыла в языковом лагере столько же.  Нора не отпускает плюшевую игрушку, когда они спускаются, несмотря на просьбу отца оставить ее. Она не замечает вокруг себя ничего и полностью погружается в размышления. Когда родители упрашивали ее в больнице дать им ответ, они же врали, не так ли? Никто не ждал ее ответа. Никто не хотел знать.  Нора тормозит у лестницы, слыша посторонний голос на кухне.  – Мне так жаль, пап, – мама громко плачет. – Мне очень жаль, я не знаю, что сказать… Не посторонний. Этот голос был не посторонним.  – Ничего не успело произойти. Я помогу ей. Я сделаю все, что в моих силах, чтобы наша Нора вернулась к нам здоровой. Игрушка выпадает из рук Норы, она ищет взглядом папу, но он уже вышел относить ее вещи в машину. Паника разом накрывает девочку, слезы брызжат из глаз, а дыхание сбивается.  Она убегает.  Вначале медленно: первый шаг, второй…Пока не касается входной двери, и, не обращая внимания на крик отца, продолжает бежать по дороге, куда глаза глядят.  Они хотели отдать ее ему? Они его ждали все это время?  – Нора!  Легкие начинает жечь от быстрого бега, но она не останавливается, даже когда отец догоняет ее и обхватывает за талию, таща обратно. Нора впервые срывается, по-настоящему… Кричит на всю улицу, выбивается из железной хватки отца, кусает его за плечо. Она не хочет обратно, она больше не желает возвращаться домой. Отец не отпускает ее, снова затаскивает внутрь и грубо отшвыривает к стене.  – Что ты, черт возьми, устроила! – кричит он, стоя слишком близко. Нора так громко плачет, что не слышит его слов. – Нашла время для слез! Почему не раньше? Почему не плакала, перед тем как…, – он осекается.  На крик прибегают дедушка и мама. Они останавливаются в проходе, не веря в происходящее.  – Что происходит? Нора!  Голос мамы вытаскивает девочку из паникующего состояния, она в надежде поворачивается к ней, но замечает лишь строгое и раздраженное выражение лица и руку дедушки, поглаживающую ее плечи.  Никто не поможет ей? – Как мы повезем ее в таком состоянии? – Нора не смотрит больше ни на кого, закрывает ладошками глаза и ревет. Ей никогда не было так страшно, как сейчас. Только не ему. Не отдавайте Нору ему.  – Пож-жалуйста! – заикаясь, истерично выкрикивает. – Уб-берите его отсюда! Умоляю вас! Умоляю…Не надо к нему…Отдайте меня кому-нибудь другому… Отец переводит дыхание и присаживается на корточки, обхватывая щеки дочери.  – Нора, послушай меня. Твой дедушка лучший врач, который существует в Ривертоне. Я не хочу отдавать тебя Кларку, он недостаточно… – Нет! Отдайте меня К-кларку, пожалуйста, только не ему! Папа! Пожалуйста! Пожалуйста-пожалуйста-пожалуйста! Я б-больше никогда так не поступлю, только не ему… – Нора, прекрати истерить! – рявкает мать, не приближаясь. – Уже все решено. Мартин, успокой ее, нам пора выезжать.  В этот момент дедушка появляется сзади матери со стаканом воды и таблетками. Нора качает головой и делает новую попытку сбежать, но отец останавливает ее.  – Папа! – она падает коленями на пол. – Умоляю тебя! Пожалу-уйста, не отдавай ему. Я больше никогда не буду, никогда, только не ему.  Она держится рукой за ткань его джинс, не отпуская и продолжая умолять, но никто не ведется на ее уговоры. Нора еще не понимает, что перед ней не родители, а врачи, которые не восприимчивы к истерикам пациентов.  – Оставьте нас, – сквозь ласковые слова отца пробивается голос дедушки, и что-то в нем пугает Нору настолько, что она прикладывает руки к ушам и качает беспрерывно головой в разные стороны. – Вы же знаете детей, они не успокоятся. Норе нужно принять реальность сейчас, не делайте расставание еще больнее для вас. Уходите.  Спустя пару мгновений отец сдается, встает и пытается вырвать ногу из крепкой хватки. Только когда ее руки грубо отцепляют, Нора сваливается на пол и не перестает рыдать, слыша отдаляющиеся шаги родителей.  Они бросили ее.  Оставили с ним наедине.  Родители запираются в комнате, отец прижимает жену к себе, впервые давая волю эмоциям. Теперь они по-настоящему могут снять маски и обнажить свою боль. Им тоже страшно за нее, им жалко ее, и они любят свою девочку.  Из холла раздается нечеловеческий крик. Она зовет их на помощь, но они просто зажмуриваются и не делают ни единого шага к ней. – Это поможет ей, мы все делаем правильно.  Родители думают: так будет лучше. Для них всех. Она же скоро вернется к ним здоровой.  Нора Джонсон. Тринадцать лет. Игра на фортепиано. Пыталась убить своего дедушку. Никто так и не пришел ей на помощь.