Глава 2

Ривертон, 2024.  У страха много проявлений.  Однажды он поселяется в теле человека и никогда больше не покидает его, управляя сознанием и не давая спокойно жить. Бессонные ночи, учащенное дыхание, слезы, вздрагивание – это лишь несколько его физических проявлений. Люди со всем способны свыкнуться, ко всему привыкают, как к нормальному, так и со страхом: мы не боремся, а учимся сожительству с ним, и от выбора стратегии зависит, как сложится наша судьба. Начнем избегать общество, перестанем ходить в людные места, ночью не будем суваться на улицу или вступим в оборону, полностью закрывая любые болезненные места, на которые может покуситься человек, тем самым успокаиваем страх внутри, отрекая от себя все, что подселило его однажды к нам.  Нора Джонсон не колебалась с того дня, как вернулась домой. Она многое поняла в больнице, и главное было:  Человека невозможно познать. Его невозможно узнать полноценно, потому что всегда будет оставаться что-то, скрытое от остальных. Можно стараться приблизиться к нему, услышать историю его жизни, находиться рядом с ним десять, а то и больше лет, – и никогда так и не понять его, как себя самого.  Человек – это про тысячи ежедневных мыслей, неведомых другим. Это про действия и суждения о других с призмы собственного опыта. Ведь, посмотрите, большинство людей даже слышать своих близких не умеют, что уж говорить о понимании.  Нора, смотря на мелькающие деревья сквозь окно машины, осознает правила игры. У нее было долгих двадцать восемь дней в больнице, в каждый из которых она просила мысленно родителей забрать ее. В первые дни: умоляла персонал передать им ее просьбу. На пятый поняла, что никто этого не сделал. На десятый: сорвалась, попыталась устроить побег, потому что терпеть было невозможно – она сходила с ума. На четырнадцатый: все изменилось. К двадцатому: она спокойно воспринимала происходящее, потому что больше не находилась в той палате. Ей удавалось сбегать, оставляя тело внутри. Нора Джонсон больше не тот ребенок, которого бросили родители. Она перевоплотилась полностью, не оставляя ни единому человеку шанса сомневаться, что у нее есть места, в которые можно ударить и не получить в ответ. К  восемнадцати годам в ней проявились строгий взгляд матери, спокойный и порой хладнокровный голос отца, и перфекционизм во всем его проявлении: выглаженная одежда без единого пятнышка, блестящая от чистоты комната и подконтрольные ей мысли, которые она предпочитает занимать учебой, поверхностными разговорами с теми, кто выгоден для ее будущего, и созданием идеального образа.  У нее больше нет близких, потому что из таких толстых стен, которые она однажды выстроила, выхода нет. Она заперлась изнутри.   – Волнуешься? – Нора откликается на голос отца, но взгляд от дороги не отводит. Август в Ривертоне всегда мрачный, это совсем не летний город, а в лесу атмосфера угнетающая – солнце практически не пробивается сквозь деревья, температура ниже, чем в центре.  – Нет, а нужно? – хмыкает девушка, вновь проводя рукой по юбке и сдувая с нее оседающую пыль. – Я готовилась к поступлению много лет, пережила вступительные экзамены, прошла собеседование у грубого мужчины, поэтому нет, пап, уж заселяться точно не боюсь.  Она теперь всегда такая, немного с грубыми нотками даже в ответах на банальные вопросы. Отец нисколько не мешкается от стального голоса дочери, потому что узнает в ней свою жену, и это успокаивает. Их семья зимой 2020 года пережила катастрофу, они до сих пор отходят от нее, прислушиваясь по ночам, а не скрипит ли соседняя дверь. В них гораздо больше нервозности и страха, чем в дочери, и, конечно, она всегда замечает их пытливые взгляды, странные вопросы, знает, что ее психиатр докладывает им все информацию, но никак не реагирует – ей стало все равно на большинство вещей.  – Умница, теперь правда волнуюсь я.  – Почему?  – Ты, конечно, все еще в Ривертоне и в часе езды от дома, но это новый этап для нас всех. Нам придется учиться жить без тебя и без твоего постоянного жужжания о сериалах, а ты теперь будешь делить комнату с новой девочкой. Представляю, какой концерт ты устроишь, если она не захочет убираться, – тихо посмеивается отец, Нора тоже хмыкает. – Учеба тут для тебя, дочь. Таких ботаников, как ты, с руками и ногами отрывают.  Нора чувствует фальшь и мысленно закатывает глаза.  – Я не ботаник, просто мне небезразлично мое будущее. Вот через пару лет отучусь и займу твое место.  – Какие планы, вы посмотрите, уже отца сместить планирует, негодница!  – Проблемы с этим, мистер Джонсон? – в шутливой манере отвечает ему и подмигивает, встречая его взгляд в зеркале заднего вида. – Ты уже стареешь, у тебя, вон, седых волос с каждым днем все больше, скоро и память станет подводить, а тут я, молодая, умная, перспективная, поэтому шансы на моей стороне, старик. – Нахалка, – отец немного успокаивается, ведь дочь ведет себя, как обычно: подкалывает его, спорит и не уступает. – Я пожалуюсь твоей матери! – Зачем? Чтобы она снова встала на мою сторону и предложила тебе проверить суставы? – они препираются всю дорогу, пока не подъезжают к воротам.  RPA – Ривертонская частная академия или Академия «Веритас». Главное учебное заведение Монтанари, в котором хотят учиться не только ривертонцы, но и люди ближних стран. Быть принятым сюда означало не простое поступление – это вхождение в элиту Монтанари. Здесь учились все президенты, верховные судьи столицы, советники спецслужб, лучшие адвокаты и врачи. Диплом об окончании RPA – это гарантированная связь с реальной властью и ношение особого титула в обществе.  Ривертон давно стал прогрессивным городом, несмотря на осложнение международных связей из-за войны с Бриджертоном, и люди в нем ценят образованность, знания и возможность карьерного роста. Но к студентам из Академии Веритас отношение другое – за ними будущее всей страны. К ним прислушиваются, за ними следуют и внимательно внимают каждому слову.   У Норы не было и мыслей по поводу другого университета, она с детства знала, что ей придется поступать именно сюда, потому что и отец, и мать, и дед с бабушкой – все они выпускники Академии. Прерви девушка это наследие, ее бы никто не понял. – Давно я тут не был, – взбудораженно говорит отец, когда они выходят из машины, и кивает в сторону леса напротив. – Вот там я впервые поцеловал твою маму.   Нора по-доброму улыбается и оборачивается, во второй раз за жизнь останавливаясь перед массивными коваными воротами с арочным завершением, над которым закреплен герб Академии: летящий орел, когтями вцепившийся в фолиант «Sapientia et Potestas» – мудрость и власть. Они приехали раньше остальных где-то на полчаса, потому что девушка торопила всю семью, не принимая возражений и не оставляя времени на прощание. Нора не то что не любит опаздывать, она скорее будет мчаться на максимальной скорости по дороге, лишь бы не прийти позже на одну секунду. Зубчатые башни из красного камня, образующие несколько самостоятельных корпусов, трехэтажные здания со скатными темными крышами соединены между собой крытыми проходами с аркадой на уровне первого этажа. Нора шутливо отмечает, что университету осталось только поставить статуи львов, чтобы величественностью так и несло с каждого угла. Фасады корпусов расчленены узкими окнами, все аскетичного и строго, двадцать первый век со своим минимализмом сюда не вписывается. Но главной постройкой всей Академии является часовая башня высотой в сорок метром с арочными проемами для колоколов и четырехсторонним циферблатом, увенчанная острым штилем.  – Когда оказался тут впервые, я решил, что это закрытая тюрьма, – голос отца выдергивает Нору от очередного разглядывания немного пугающего герба.  – Скорее психбольница из фильмов ужасов.  – Или она, – он достает два чемодана из багажа и облокачивается на капот машины. – Зря мы торопились, раньше нас все равно не пустят, ворота открываются ровно в четыре часа дня.  Нора присаживается рядом с ним и достает из внутреннего кармана пиджака пачку сигарет, кивает на отца, тот достает одну, качая головой:  – Если мама узнает, она нас убьет, ты же знаешь?  – Ну так не рассказывай ей, – девушка делает первую затяжку и блаженно закрывает глаза. – Мама слишком зациклена на вещах, которые не имеют смысла. Сигареты не убивают… – Не выдавай желаемое за действительное, дочь.  – Ты, как всегда, не дал мне говорить, – пыхтит, откидывая белоснежные локоны назад. – Маме бы стоило волноваться, что какой-нибудь ублюдок Бриджертона проберется ко мне и убьет. В процентом соотношении это более вероятно, чем смерть от курения. Сколько покушений было за последний год? Двенадцать, пап. В четыре раза больше, чем в прошлом году. Бриджертон становится сильнее, раз военные на пропускных пунктах даже не замечают их.  Папа отодвигает сигарету от рта и большим пальцем потирает лоб. Ему не нравятся такие разговоры, ему не нравится, что нельзя оградить дочь от всего зла, или внушить ей перестать быть такой любознательной.  – Не думай об этом.  – Незнание – слабость, и мне не пять лет.  – Знание – это не сила, и в моих глазах тебе всегда будет пять, смирись.  – Знать значит принимать ответственность и риски, а ходить с завязанными глазами в нынешних условиях равносильно слабоумию, давай сойдемся на этом?  Мужчина кивает, сбрасывая окурок на землю и придавливая его башмаком. В строгом сером костюме двойке, с идеальной прической и таким умным лицом делать подобное кощунство, по мнению дочери. Она зло цокает, поднимает окурок и выбрасывает его в урну под смешки отца. Как будто Мартин Джонсон не один из лучших выпускников Академии, а пьяница, окончивший пять классов.  Когда ворота открываются и все больше машин скапливается у входа, отец начинает заметно нервничать. Дело тут больше не в огромной любви, а в потере контроля. Теперь никто не станет проверять ее по ночам, читать фейковые дневниковые записи, которые она делает специально, чтобы их прочитали. Нора Джонсон получает полную свободу от родительского контроля.  – Позвони сегодня маме и напиши, как заселишься. Скажи, кто твоя соседка, как зовут, на кого учится… – Прекращай, а, – обрывает отца, целует его в щеку и улыбается, стирая следы блеска для губ. – Не волнуйся, док, со мной все будет хорошо.  Он отпускает ее и наблюдает, как она вместе с остальными первокурсниками направляется внутрь.  – Дядя Мартин! – раздается чей-то радостный голос сзади, и мужчина слышит быстрый женский топот. – Я так давно вас не видела! Как вы? Как Мелисса? Что с вашим здоровьем? Надеюсь, вы проверяетесь у врача?  Перед ним встает Хоуп Скотт, бывшая подруга Норы, которую Мартин знает с ее младенчества. Он ответно улыбается девушке, так явно повзрослевшей. Последний раз, когда она была у них дома, был до всего произошедшего. Нора, вернувшись из больницы, никогда больше не приводила домой друзей. Каштановые волосы Хоуп уложены в пучок с яркими серебристыми заколками звездочками, а карие глаза блестят от предстоящей учебы – этой искры давно нет в Норе.  – Сколько вопросов, Хоуп, и ответ на все: у нас с Мелиссой все хорошо. Ты сама как поживаешь? Джордж уже приехал?  – У меня все стабильно. Джордж опаздывает, как всегда, а без него я не очень хочу заходить, – тупит взгляд и пожимает плечами. Она всегда была стеснительной и замкнутой с незнакомцами, после смерти матери это проявление более заметно.  – Нора внутри, если что.  – Да? Это хорошо…Ну, я все равно лучше подожду Джорджа, чтоб он не заходил один.  Мартин все понимает: и по тому, как она кусает губы, и как нервно отводит взгляд, и как тихо это произносит. Нора слишком холодна и остра для нежной натуры Хоуп.  – Хоуп? Можешь мне кое-что пообещать?  Девушка воодушевляется и кивает, мысленно благодаря, что тот не стал копать глубже. У нее с Норой все сложно и, похоже, необратимо.  – Если ты заметишь что-то странное в поведении Норы, сообщи мне об этом. 

***

Комната в общежитии не отличается особой роскошью и гротескностью, здесь все до банальности просто – темно-бордовые стены, светлые столы для учебы со встроенными полками рядом с двумя односпальными кроватями и небольшой шкаф. Нору радуют наличие внутреннего стеллажа над кроватью и окно с видом во внутренний двор Академии. Она отдергивает клетчатые занавески и следит за копошащимися студентами. Радостные возгласы немного выводят из себя, Нора уже привыкла к тишине везде.  – Привет! – нарушает ее одиночество девушка слишком громко, Нора задергивает занавеску и оборачивается. На пороге стоит ничто иное, как определение беспорядка, какой ужас… – Кармела, а ты?  – Нора Джонсон.  – Как официально, – смеется хиппи, как в голове ее мгновенно называет Нора. Рыжеволосая девушка с россыпью веснушек на лице, одетая в яркие брюки клеш и пляжную молочную рубашку, с коричневой повязкой на голове. – Ты откуда?  Нельзя судить по одежде, но Нора это делает, она представляет, сколько барахла соседка разложит на полках, как громко будет слушать музыку, и как спадет грязь с ее массивных черных ботинок.  – Ты чего такая загруженная?  – Ничего, – хмуро отвечает Нора и вместе с ней начинает раскладывать вещи. – К моим полкам не прикасаться, на кровать не садиться, одежду не брать и убираться раз в два дня на своей половине.  – Воу, командир, может, еще кофе по утрам оставлять у твоей кровати? Попроще, окей?   Нору раздражает это со смешком сказанное «окей»: ничего не «окей», это обычные правила.  – Если так хочется, то можешь, возражать не стану.  – Дай угадаю: ты выпускница Ривертонской Старшей школы при парламенте? Такие заносчивые обычно оттуда, – ничуть не обижаясь, Кармела проходит дальше и плюхается на чистую кровать в одежде, не разуваясь. Нора сверлит взглядом ботинки и зажмуривается. – Господи, у тебя какие-то проблемы? Чего ты пялишься так на меня? – Просто разувайся при входе в комнату, я не намерена жить в грязи. А ты что, в хлеву жила? – вспоминает ее вопрос.  – Да, рядом со свиньями и коровами на одном сене всю жизнь. Не привыкла к кроватям, они всегда были такими мягкими? – сарказм так и плещется из хиппи.  Нора решает не обращать на соседку никакого внимания, раз та не готова к диалогу, быстро и аккуратно раскладывает вещи. У нее есть час, прежде чем начнется церемония – по сути, обычный ужин, только перед этим будут произнесены торжественные речи выпускников и директором Академии.  – Прикольная штука, это что? – Кармела тычет пальцем в воздух, указывая на верхнюю полку Норы, которая за тридцать минут молчания успела забыть о соседке.  – Ночник, – самодельные маленькие тюльпаны, внутри которых световой диод, под хрустальной колбой. – Красивый, сама сделала?  – Подарок, – от того, кто больше не близок ей, но эту вещь Нора хранит бережно и отпустить не в силах. – Что-то еще интересует?  – Да, ты всегда такая злая, или сегодня день плохой? Нам жить четыре года, хотелось бы понимать, к чему себя готовить, – рыжеволосая хиппи сидит в позе лотоса, облокотив голову на кулак, и без смущения рассматривает Нору. – У тебя, кстати, красивые глаза.  – Спасибо, и нет, я не злая, и день сегодня замечательный. Мне просто важен порядок, – переходит на спокойную интонацию, дипломатично, однако. – А ты сама откуда?  – Пригород Ривертона, Эшфорд.  – Это же на границе с Бриджертауном, – хмуро замечает и присаживается на кровать, наконец, включаясь в разговор полноценно. – Там сейчас довольно опасно.   Кармела отводит взгляд к окну, и не нужно быть умником, чтобы понять – она расстроена. Бриджертаун порождает сплошное, неконтролируемое насилие, оно устраивает хаос на территории Ривертона по сей день. Жителей оттуда ненавидят и презирают, их боятся и остерегаются, никто не хочет когда-то встретиться с ними, потому что знают: пощады не будет, им сразу отрубят голову.  – Да, тревожное осознание, с каждым годом все хуже. Ничего не меняется, мужчины по-прежнему используют власть ради насилия.  – С Бриджертауном иначе не получается, они не идут на компромиссы.  – Надеюсь, это дает тебе спокойно спать по ночам, Нора.  – Что ты имеешь в виду?  – Демонизируя одних людей, ты не становишься лучше.  – Я не демонизирую никого, лишь факты и не более, Кармела. Ривертонцы не пробираются в дома Бриджертауна и не убивают невинных людей.  – В этом вся ваша проблема, – соседка закатывает глаза и поджимает губы, Норе неприятно такое отношение, потому что ее пытаются выставить глупой. – Вы, из столицы, только и можете приводить «факты», о которых ни хрена не знаете.  – И о чем же, по твоему мнению, мы не знаем?  Но Норе не отвечают.

***

Отыскать зал для первокурсников оказалось не так просто, поскольку у каждого курса своя обособленная зона, и девушка случайно зашла к третьекурсникам, вытаращившимся на нее в недоумении. Правила Академии немного раздражают, это всего лишь место для получения знаний, а не Тайное Общество. Со второй попытки она открывает правильную дверь и попадает в длинный и высокий зал с дубовыми панелями и свинцовыми витражами; на низком возвышении стоит единственный поперечный стол, вероятно, для преподавателей, потому что все остальные имеют круглую форму и вмещают шесть человек. На стенах и с потолка свисают герба Академии, зал сегодня украшен в честь встречи новых студентов – не огромная люстра является источником света, сотни свечек, расставленных по столам, вместо салфеток скрученные свитки с золотым шнуром.  Нора взглядом натыкается на дальний стол у стены, за котором сидят Хоуп и Джордж, они тоже замечают ее, не приглашают, но и не отводят взгляд. Бывший друг через пару секунд, опомнившись, кивает ей на соседний стул с ними.  – Малышка Мю, чего ты встала там? Иди сюда, – Нора узнает голос Кармелы и, не задумываясь больше ни на секунды, направляется в противоположную сторону от Джорджа и Хоуп, как однажды поступили и они. Она не злопамятная, она просто не забыла.  – Почему Малышка Мю? – смешно хмурит нос Нора, отчего слышит смешок соседки. – Ты опять смеешься надо мной.  – Потому что ты – Малышка Мю, такая же злюка и немного душная. Но, конечно, у тебя все еще хуже, ведь ты зависима от порядка.  – Я не душная, прекращай, а беспорядок важен для всех, кто ценит свое пространство.  – Ты только что доказала обратное, – пожимает плечами Кармела и откидывается на спинку стула, скрещивая руки на груди. – Милое прозвище, у нас намечается потепление в отношениях, мы способны подружиться.  В детстве Нора испытывала три ярких чувства: страх, отвращение и злость. Страх, что он вернется, что родители узнают и не встанут на ее сторону, или будут винить себя слишком сильно. Нора и себя всегда боялась, она часто не знала, на что способна в приступах дереализации, и пыталась всеми силами контролировать состояние, причиняя себе боль. Отвращение – ко всему, что касается его, только девушка не учла, что больше всего именно она с ним связана. Злость – на него, на себя и иногда на весь мир, который оказался слеп и глух к ней. Она мало что помнит сейчас, ее сознание с того года сильно изменилось, но осталась постоянная раздраженность и озлобленность. Именно поэтому не многие хотели с ней общаться: Нора могла первые дня два мило улыбаться и болтать, а потом рявкнуть из-за того, что они слишком громко чавкают.  И ей понятны все причины, по котором у нее не складывается с Джорджем и Хоуп. Она больше не способна создавать крепкую связь, с кем бы то ни было. Поэтому и сейчас Нора реагирует именно так:  – У нас нет никаких отношений и потепления, забудь, – резко и грубо. – Меня это не интересует. Что ж… Да, именно так, Нора, продолжай в том же духе, чтобы в первый день получить клеймо безжалостной суки. Это эгоистично и низко, и, поверьте, девушка сама все понимает, но контролировать раздражительность не получается.  – Круто. Вау. Спасибо, – хлопает ее соседка, заметно расстроившись, и старательно натягивает улыбку на лицо. Теперь все становится правильным для Норы, и она успокаивается. Все хорошо. Все прекрасно. Кармела не сделает больше ни единой попытки для сближения.  Речь выпускников проходит мимо ушей, она не замечает и людей, подсевших к ним и начавших разговор с соседкой, старательно ковыряется в еде и не съедает ни кусочка, только прибивает рис к бортикам тарелки и разламывает говяжью котлету на маленькие кусочки – видимость создана.  Когда с главного кресла встает директор и берет в руки микрофон, дверь в зал резко открывается, все студенты переводит взгляд на нарушителя, даже Нора отрывается от размышлений, резко замирает, когда застает на пороге светловолосого растрепанного парня со сверкающей улыбкой.  Что… – Продолжайте, директор, не отвлекайтесь на меня, – вместо приветствия поклоняется он со смешком, закидывая серый пиджак на плечо, и направляется к дальнему столику рядом с Хоуп.  Нора замечает это, оттого и следит пристальнее, как взгляд бывшей подруги приобретает радостные искорки от знакомства с новым человеком, а щеки окрашиваются в пунцовый от смущения – типичная реакция Хоуп на волнение.  Незнакомец через мгновение оборачивается, ловит пристальный и испепеляющий взгляд, – Нора готова поклясться, что видит, как блестит его кольцо в губе, – и подмигивает ей.  Твою мать, он узнал ее.  Джош Кроуфорд помнит.