Глава 4. Изоляция жертвы от маньяка

После успешной операции в ИГУ Алиса и Лариса в компании Вероники Кожиной сразу же поехали в Push Start. Остальные пары Вероника решила прогулять впервые за три с половиной года обучения. Это решение далось ей нелегко: всю дорогу до антикафе она сидела на заднем сиденье такси, прижимая к груди рюкзак, и её пальцы нервно теребили лямку, как будто она ждала, что в любой момент её настигнет возмездие. Что кто-то позвонит из деканата и скажет: «Кожина, почему вы не на паре?». Что Бобровская каким-то чудом узнает о её побеге и явится в Push Start, чтобы лично выволочь её обратно. Что весь этот план — лишь короткая передышка перед тем, как мир снова обрушится на неё всей своей тяжестью. Но никто не звонил. Никто не являлся. И постепенно, квартал за кварталом, страх отпускал её, уступая место чему-то новому, непривычному, почти забытому. Чувству свободы. Чувству, что она может сама решать, куда ей идти и что делать. И от этого чувства у неё кружилась голова — не от страха, а от счастья. От счастья, которое она не позволяла себе слишком долго. Оказывается, свобода пахла не потом и слезами, а нагретым асфальтом, олеандром и надеждой. Игорь и Полина Иващенко ждали их за столиком в VIP-зоне. Как только девушки вошли, Игорь поднялся и с улыбкой обвёл взглядом всех троих. Он сразу заметил Веронику — рыженькую, с веснушками, всё ещё прижимающую к груди рюкзак, как спасательный круг, — и его взгляд потеплел. Он знал этот тип людей. Тех, кто привык быть жертвой. Тех, кто сжимается в комочек при каждом громком звуке. Тех, кто забыл, что такое — дышать полной грудью. Но он также знал, что эти люди часто оказываются сильнее всех. Потому что они выжили. Потому что они не сломались. Потому что они всё ещё здесь, несмотря ни на что. И Вероника была одной из них. Он это чувствовал. Он видел это в её глазах — страх, смешанный с решимостью. Решимостью измениться. И он знал, что они помогут ей. Как помогли Вике, Насте, Маше, Кате. Как помогали всем, кто приходил к ним — не с требованием, не с претензией, а с тихой, почти неслышной просьбой: «Помогите. Я больше не могу. Я одна». И каждый раз он отвечал одно и то же: «Ты не одна. Ты больше никогда не будешь одна. Потому что теперь ты с нами». — Кожина Вероника Максимовна, правильно? — с улыбкой уточнил Игорь, оглядывая новую визитёршу. — Садись, пожалуйста. Я помню твоего папу, Максима Денисовича. Он работал с ребятами из «Боли поколений» на одной студии в Зеленограде, а потом в Москве. Я же с ним встречался в Новосибирске, по-моему, не раз. У него звук в подкорке. Даже на современном оборудовании мог сделать винтаж типа советского звука. Я помню, он даже усилитель «Эскорт» 1973 года в плагин превратил, сэмплы Йоланы какой-то настриг аж в целую библиотеку... Кажется, Дисканта. Это тебе не Лес Полы, которые сэмплируют все, кому не лень. А твой папа искал редкое. И находил. Потому что он был настоящим мастером. Таким же, как ты — юристом. Или почти юристом. Игорь замолчал, и на мгновение его лицо омрачилось воспоминанием. Он вспомнил, как впервые встретил Максима Денисовича — высокого, сутулого мужчину с такими же рыжими волосами, как у Вероники, и такими же веснушками на переносице. Это было на студии в Москве, куда Игорь приехал записывать гитарные партии для одного из своих проектов. Максим Денисович тогда сказал ему: «Игорь, ты знаешь, что самое главное в звуке? Не частота, не громкость, не обработка. А душа. Если в звуке нет души, это просто шум. А если есть — это музыка». Игорь запомнил эти слова на всю жизнь. И теперь, глядя на дочь этого человека, он думал о том, что душа Максима Денисовича продолжает жить. В его детях. В Антоне, который погиб, прикрывая своих товарищей. В Веронике, которая выжила, несмотря ни на что, и теперь сидела перед ним, всё ещё напуганная, но уже готовая бороться. И он должен был помочь ей. Не потому, что это было его обязанностью. А потому, что это было правильно. Потому что Максим Денисович когда-то помог ему, и теперь он должен был помочь его дочери. Так работал этот мир. Мир, который они строили вместе. Мир, где забота передавалась по цепочке, от человека к человеку, как тепло, как свет, как музыка. — Вероник, что будешь? Кофе, чай или чего покрепче? Тебе-то в твои двадцать стопудово всё можно. Знаешь, есть одна прекрасная цитата Светланы Григорьевны Каневской, замечательной актрисы. Двадцать лет — это тот возраст, когда можно экспериментировать во всём, даже в напитках и сексе. Гениально, ну. А если серьёзно — не бойся. Здесь тебя никто не обидит. Здесь все свои. Здесь ты в безопасности. И я лично за этим прослежу. Обещаю. — Вы... — начала Вероника, и её голос дрогнул. Она хотела сказать «вы», как привыкла говорить со старшими, как её учили с детства, как требовал этикет. Но это слово застряло у неё в горле. Потому что этот человек, который сидел перед ней и говорил о её отце с такой теплотой, не был для неё чужим. Он был почти родным. Как брат её брата. Как друг её отца. Как тот, кто держал Антона за руку, когда тот умирал. И сказать ему «вы» было неправильно. Это было бы как сказать «вы» своему сердцу. — Не «вы», а «ты», Вероник, — Игорь мягко обнял Кожину, посадил её к себе на колени и поставил её рюкзак себе под ноги. Его объятие было тёплым, уверенным, защищающим — как объятие старшего брата, который наконец-то нашёл свою младшую сестру после долгой разлуки. Он чувствовал, как дрожит её тело, как бьётся её сердце где-то у горла, как она постепенно расслабляется в его руках, позволяя себе то, чего не позволяла уже много лет — довериться. — Вот так. Обними меня. Какое на хуй «вы», когда я всего на шесть лет старше? Я Игорь, кстати. Игорь Радаев, друг твоей спасительницы, Алисы Матвеевой. Давний, между прочим. В 2018 году познакомились, когда она в Новосибирск приезжала и презентовала книжки. Я тогда только на ФИЯ в педе перевёлся, захотелось вот познакомиться. Я ведь тогда её книжки запоем читал. И меня её книги про сильных женщин многому научили, что я готов передать, например, тебе. Вот ты, наверное, не знаешь, а Алиса наша клинический психолог по первой вышке. По второй вроде филолог, я в душе не ебу. Так вот, она такую шваль, как ваша Бобровская, раскалывает, как Щелкунчик орехи. И про весь этот абьюз, про всё это дерьмо пишет романы. Как только твою Бобриху в клеточку защёлкнут, и про неё роман родится. Алис, считывай типаж, если что: ебанутая деканша, которая всех травит, ну, и всё такое. Как же там было, в известной песне... Бригадир у нас хороший, бригадир у нас один. Соберёмся всей бригадой... — И пизды ему дадим? — закончила Вероника. Её голос прозвучал неожиданно твёрдо для той, кто ещё минуту назад дрожал от страха. На мгновение в зале повисла тишина. А потом все, кто был там — Игорь, Полина, Алиса, Лариса, Ира за стойкой, Андрей, который как раз вышел из подсобки с какой-то аппаратурой, — взорвались смехом. Этот смех был громким, искренним, освобождающим. Это был смех людей, которые не ожидали услышать от скромной рыженькой девушки с веснушками такого решительного заявления. И в этом смехе было что-то ещё — признание. Признание того, что Вероника — своя. Что она понимает их язык. Что она не боится шутить о том, о чём другие боятся даже думать. И что она готова бороться. Не прятаться, не убегать, а бороться. И это было именно то, что они хотели услышать. Игорь смеялся громче всех, запрокинув голову, и чувствовал, как в груди разливается тепло. Ему казалось, что он знает Веронику сто лет, и это придавало ему сил. — Молодца! — похлопал Кожину по плечу Игорь, отсмеявшись. — Шаришь! И Сектор Газа, видимо, тоже уважаешь. Катюха Савельева нам про твои вкусы и интересы столько выложила, что на четырёхтомник хватит. Если тебе с курсачом по уголовке помощь нужна, у нас есть человек. Афанасий Александрович Дмитриев, старший лейтенант МВД РФ, теперь будет преподавателем уголовного права в вашей шараге, если раздуплится. Мой друг, кстати. А если запарит шарага, мы тебя сюда пристроим, Андрею Александровичу будешь помогать. На хуй тебе шарага, если ты такая офигенная и без неё? У тя харизмы хоть отбавляй, хоть в кино снимайся иди. Ты же вроде ещё актёрку в школе посещала, не? Катя говорила, ты в школьном театре играла Джульетту. И весь зал рыдал. А потом ты перестала играть. Почему? Потому что кто-то сказал тебе, что ты бездарность? Потому что Бобровская назвала тебя «посредственностью»? Так вот, она врёт. Ты — талант. Просто забыла об этом. А мы поможем вспомнить. Если захочешь. — Потому что Бобриха... мразь ебучая, — вдруг выпалила Вероника. Её голос дрожал, но в нём была сталь — та самая, которую она прятала годами, думая, что не имеет права на гнев. — Так хочется её хоть раз обматерить, плюнуть ей в лицо пару раз... Я три года терпела. Три года. Она смотрела на меня как на пустое место. Говорила, что я — никто. Что я ничего не добьюсь. Что мне лучше бросить учёбу и пойти работать уборщицей, потому что это — мой потолок. Что с моими способностями мне место не в зале суда, а на панели. Что такие, как я, — расходный материал, грязь под ногами настоящих людей. А я слушала. И верила. Потому что она — декан. Потому что она — власть. Потому что ей виднее. А теперь я понимаю — ничего ей не виднее. Она просто... пустая. Пустая и злая. И я больше не хочу её бояться. Не хочу. Я хочу быть свободной. Как вы. Как все здесь. Я хочу быть собой. — А у вас там когда у неё экзамен, двадцатого? — вдруг загорелся Дмитриев, подаваясь вперёд. — Вероника Максимовна, знаете, как сделайте? Когда она вас оборвёт при ответе на билет и начнёт крыть вас пэштэсами (херами), вы ей скажите, как я говорил своему научруку в НГУ, когда он пытался влезть со своими правками в мою магистерскую. Я ему сказал: «Алексей Борисович, заткните, пожалуйста, на хуй свой поганый ебальник, когда вас не просят говорить, подумайте и скажите НОРМАЛЬНО, сука, что не так. Если не сможете, значит, вы автоматически принимаете работу и ставите «отлично». Если начнёте вякать, я пойду к ректору, и вам открутят голову». Вот так. Этот, как его бишь по фамилии, Началов начал орать, типа, «Дмитриев, вы что себе позволяете? Совсем ебанулись?!», так я ему — хлобысь папкой со своей работой по морде! Прям наотмашь, как боксёр. Он заткнулся и нарисовал «отлично» в рецензии. Потому что они все, эти тираны, одинаковы. Стоит дать им отпор, они рассыпаются. Как карточный домик. Как песочный замок под волной. Как ложь, которую разоблачили. Вы сильнее её, Вероника. Вы всегда были сильнее. Просто не знали этого. А теперь знаете. — Во, Афоня шарит, — включился в разговор Егор Пузырёв, не отрываясь от партитуры мюзикла «Томми», которую изучал уже неделю. Он сидел за своим столиком, окружённый нотами, и его пальцы время от времени отбивали по столу какой-то сложный ритм, который он слышал в голове. — Я с Началовым этим собачился постоянно на парах по ТГП, потому что ему лишь бы доебаться. Тупые шутки про клавишников меня так достали, что я притащил мини-синтезатор Casio VL-1 и пизданул ему этим синтом по роже прямо при всём потоке. Вот такой вот аргумент в дискуссии. Я тебя, Ник, могу драться научить. Георгий, кстати. Георгий Александрович Пузырёв, можно Гоша, можно Гога, можно Егор. Игорёк тоже может научить, он херачится, как боженька. Ближний бой у него в крови, можно сказать. — Никусь, ты что-то пить всё-таки будешь? — поглаживая Кожину по волосам, спросил Игорь. Его пальцы нежно перебирали её рыжие пряди, и в этом жесте было столько заботы, столько тепла, что Вероника почувствовала, как к горлу подступает ком. Она не могла вспомнить, когда в последний раз кто-то гладил её по волосам. Может быть, в детстве, когда мама ещё была жива. Может быть, никогда. — Тебе мой чай отдать? Он ещё тёплый. Имбирный, между прочим. Сам заваривал. По старому семейному рецепту. Бабушка научила. Она говорила: «Игорь, когда кто-то приходит к тебе уставший или напуганный, первым делом напои его чаем. Чай — это не просто напиток. Это лекарство. От страха, от боли, от одиночества». Так что давай, пей. И ничего не бойся. Ты не одна. Ты больше никогда не будешь одна. Обещаю. — Спасибо... Спасибо, Игорь, — Вероника дрожащими пальцами взяла чашку, не переставая другой рукой обнимать Игоря. Она отхлебнула чай и легко, невесомо поцеловала Радаева в щёку, как целуют того, кого боятся спугнуть. — Спасибо, правда... Ты мне напоминаешь Антона, моего старшего брата. Его убили года два назад... Он был похож на тебя. Такой же... заботливый. Такой же смелый. Такой же... красивый. И такой же неспособный пройти мимо чужой боли. Он тоже всем помогал. Даже тем, кто этого не заслуживал. Мама говорила, что он слишком добрый для этого мира. А папа говорил, что в этом мире слишком мало добрых, чтобы их можно было назвать «слишком». Антон был одним из них. И ты — один из них. Спасибо тебе. За всё. За то, что ты есть. За то, что ты здесь. За то, что ты с нами. — Ебать! Я же помню Антоху Кожина! — загорелся Игорь. — Это был ефрейтор третьей роты БЗН. Я его прикрывал на вылазке 28-го июля 2021, а ему шрапнелью в сердце ебанули. Галя Носова не смогла его залатать. Мне жаль, Ник... Я, сука, старшина отряда освобождения, ни хера не смог сделать, не успел среагировать. Пидорасы чесноковские... Я, главное, рядом, отстреливаюсь, а откуда шрапнелью въебали, не вижу. Ебучая флешка, которую кто-то кинул, всё поле зрения сбила. Я слышу, Тоха орёт, и такой: «Сука! Галке свистните, пусть латает!». Антоху братья Пулемётовы, Антон и Андрей, оба майоры, подхватили, к Галке в лазарет оттартали, короче. Я через два часа зашёл, Галька такая: «Игорь, я не смогла ни хера сделать. Он сдох, блядь». Я чуть не убил её! Мы, сука, всем отрядом РВИЗ-2021 были готовы за местных повстанцев глотки грызть, а Галька с лечением Тохи не справилась... Он замолчал, и его лицо омрачилось. Воспоминание было всё ещё свежим, всё ещё болезненным, всё ещё вызывало ту самую ярость, которую он не мог погасить даже спустя два года. Он помнил лицо Антона в тот момент — бледное, с синими губами, с глазами, которые смотрели куда-то в потолок лазарета, и он уже ничего не видел. Игорь держал его за руку и говорил: «Тоха, держись. Сейчас Галка тебя залатает, и мы ещё повоюем. Ты и я. Как всегда». Но Антон не ответил. И когда Галя сказала: «Он умер», Игорь почувствовал, как земля уходит у него из-под ног. Он не плакал тогда — слёзы пришли позже, ночью, когда он остался один в своей палатке и мог позволить себе эту слабость. А сейчас он смотрел на Веронику — на ту же форму бровей, на те же веснушки на переносице, на те же рыжие волосы, — и чувствовал, что Антон где-то рядом. Что он смотрит на них. Что он говорит: «Спасибо, командир. Ты сделал всё, что мог. И теперь делаешь всё, что можешь, для моей сестры. Я этого не забуду». — Игорь... Не кори себя... В любом случае спасибо тебе, — Вероника начала гладить Радаева по волосам и снова поцеловала его в щёку. Её пальцы дрожали, но в них была обретённая ей при прослушивании рассказа Игоря уверенность. — Ты сделал всё, что должен был и что мог. Если бы от командира требовалось большее, я уверена, ты бы и больше сделал. А тех баскердес (ублюдков), я уверена, Господь покарал. Если не здесь, то там. Если не сейчас, то потом. И Антон... он был бы горд. Горд, что ты помнишь его. Горд, что ты рассказываешь о нём. Горд, что ты — здесь, со мной. Спасибо тебе. За всё. За то, что ты был с ним в его последние минуты. За то, что ты держал его за руку. За то, что ты не забыл. — Да не Господь, а сам Игорь, — поправил Кожину Дмитриев. — Последний бой был практически рукопашкой, когда у Игоря патроны кончились. Когда кто-то в него гранату метнул, он её деревянной доской отбил прямо в железный мусорный бак. И такой: «Хоумран!». Я такой думаю: «Ни хуя себе бейсбольный матч!». А Игорь практически играючи заставил последних четверых свалить с поля боя, пригрозив автоматом. Пустым автоматом. Без патронов. А они поверили. Потому что он так смотрел на них, что они поняли: этот человек не шутит. Этот человек пройдёт через всё и не остановится. И они свалили. Четверо против одного, и они свалили. Вот что значит командир. Настоящий. Не по званию, а по духу. — И на пресс-конференции Сумкина тоже он... — начала Вероника. — Ага, и сопровождение тоже я, — кивнул Игорь. — Круглый кабинет Юрию Павловичу показал кто? Я. Известную безбашмакскую пословицу ему процитировал тоже я. Ну, там это... Разумная птица по пьяни за руль не садится: и сама расшибётся, и машину угробит. Это я, исходя из контекста пословицы, к тому, что страной должен управлять человек типа господина Сумкина, разумный и знающий своё дело и подход. Он согласился, что это логично. Сказал: «Игорь Сергеевич, вы не только командир, но и философ. Приходите ко мне работать. Мне нужны такие люди». А я ответил: «Юрий Павлович, я музыкант, а не политик. Моя работа — делать музыку, а не законы. Но если вам когда-нибудь понадобится моя помощь — вы знаете, где меня найти». И он знает. И иногда заходит. Просто так, без охраны, без протокола. Послушать, как мы играем, выпить кофе, поговорить о жизни. Он хороший человек. Настоящий. Не как те, кто был до него. — Игорюш... — с какой-то нежностью протянула Кожина, положив голову на плечо Радаеву. Её голос был тихим, почти мурлыкающим, как у кошки, которая наконец-то нашла тёплое место и не хочет его покидать. Она закрыла глаза и впервые за долгое время позволила себе просто быть. Не думать, не бояться, не планировать на три шага вперёд. А просто быть. С этими людьми. В этом месте. В этом моменте. И это было лучшее, что случалось с ней за последние годы. — Да, Никусь? — А пойдём погуляем? Я не хочу возвращаться в универ, — всё ещё нежно, но жалобно протянула Вероника. — Бобриха меня так заебала, что мне уже сам универ стал противен. Каждый раз, когда я захожу в это здание, у меня сердце в пятки уходит. Мне кажется, что она стоит за каждым углом. Что она смотрит на меня из-за каждой двери. Что она ждёт. Чтобы наброситься. Чтобы унизить. Чтобы сломать. Я не могу так больше. Я не хочу. Я хочу быть свободной. Хочу гулять по городу и не оглядываться. Хочу заходить в кафе и не искать глазами её лицо среди посетителей. Хочу просто жить. Как ты. Как Полина. Как все здесь. Ты поможешь мне? Ты покажешь мне, как это — быть свободной? — Полин, пошли с нами? — Игорь повернулся к Полине Иващенко. — Чё девке-то пропадать в одиночку? Ей сейчас нужны друзья. Нужны люди, которые покажут ей, что мир — это не только Бобровская и универ. Что есть ещё музыка. Есть кофе на террасе с видом на горы. Есть прогулки по набережной. Есть смех до слёз и разговоры до рассвета. Есть жизнь — настоящая, полная, прекрасная. И мы ей это покажем. А с Бобрихой Алиса с Ларисой управятся, это я гарантирую. Короче, Ник, завтра в шарагу ни ногой. Поняла? У меня есть идея, которая и понравится тебе, и обезопасит тебя до экзамена у Бобрихи. Лариса скажет твоей Бобрихе, что ты уехала на соревнования по танцам в Кутакбашевск, это на западе республики. Столица Кутакбашевского края. Ответы на билеты я тебе скину, мне Толян когда-то свои шпоры ещё питерские показывал. У него научруком была твоя однофамилица, Ангелина Сергеевна Кожина, она же и куратором Юр-2-420 в СПбГУ числилась. По уголовному праву один из лучших преподов. Именно под её крылышком Толян в двадцатом году доучивался в Питере, когда его из НГУ отчислили. А ты сдашь на «отлично». И Бобровская подавится своей злостью. И поймёт, что ты — не жертва. Ты — боец. И ты больше никогда не будешь жертвой. Обещаю. Вероника подняла голову и посмотрела на Игоря. В её глазах, ещё минуту назад полных страха и неуверенности, теперь было что-то новое. Надежда. Благодарность. И решимость. Та самая, которая появляется, когда ты понимаешь, что больше не один. Что у тебя есть люди, которые готовы за тебя бороться. И что ты готова бороться за себя — вместе с ними. Она кивнула, не в силах говорить, и улыбнулась. И в этой улыбке было всё, что она хотела сказать. И всё, что они хотели услышать. Потому что слова были не нужны. Потому что они поняли друг друга без слов. Как понимают те, кто прошёл через ад и выжил. Как понимают те, кто нашёл друг друга в темноте и вышел к свету. — Пойдём, Игорюш, — с какой-то странной улыбкой сказала она. — Пойдёмте, Полина Анатольевна. Вас же так зовут? Я слышала о вас. Катя рассказывала. Она говорила, что вы — самая смелая женщина из всех, кого она знает. Что вы прошли через такое, о чём другие боятся даже думать. И вы не сломались. И я хочу быть как вы. Я хочу научиться быть смелой. Я хочу научиться не бояться. Я хочу научиться жить. По-настоящему. Без страха. Без оглядки. Без этого проклятого чувства, что за каждым углом меня ждёт Бобровская. Вы поможете мне? Вы научите меня? Пожалуйста. Я очень хочу. Очень. — Конечно, Вероника, — Полина встала и взяла девушку за руку. Её пальцы были тёплыми, уверенными, и в этом прикосновении было обещание. Обещание, которое она намеревалась сдержать. — Я научу. И Игорёк научит. И все мы научим. Потому что мы — одна семья. И мы не бросаем своих. Никогда. Ты теперь одна из нас. И это навсегда. Ты поняла? Навсегда. Никакая Бобровская не сможет этого изменить. Потому что она — никто. А мы — всё. Мы — твоя семья. Твой дом. Твоя сила. И вместе мы справимся. С чем угодно. Обещаю. Они встали втроём — Игорь, Полина и Вероника, — и направились к выходу. Солнце, которое уже начало клониться к закату, заливало зал тёплым золотистым светом. И в этом свете, в этих объятиях, в этом моменте абсолютного единения было что-то такое, что делало их непобедимыми. Потому что они были не просто друзьями. Они были семьёй. И они знали: что бы ни случилось, они справятся. Вместе. Как всегда. У выхода Вероника обернулась и посмотрела на зал — на Алису и Ларису, которые о чём-то шептались, готовясь к завтрашней операции, на Дмитриева, который что-то втолковывал Егору, размахивая руками, на Андрея, который вернулся за стойку и теперь наливал кофе очередному посетителю, на Иру, которая вытирала стаканы и улыбалась своим мыслям. Она подумала о том, что ещё вчера этот зал был для неё чужим местом, а эти люди — незнакомцами. А сегодня они стали её семьёй. Её защитой. Её домом. И это было странно, неожиданно, почти невероятно. Но это было правдой. Самой настоящей. Самой важной. Самой нужной. И она знала, что никогда не забудет этот день. День, когда она перестала быть жертвой. День, когда она начала быть собой. День, когда она нашла свой дом. — Игорь, — тихо сказала она, когда они вышли на улицу, — спасибо тебе. За всё. За то, что ты поверил в меня. За то, что ты не прошёл мимо. За то, что ты... заботишься. Обо мне. Я знаю, что мы только что познакомились. Но мне кажется, что я знаю тебя всю жизнь. Как будто ты — мой старший брат, который наконец-то вернулся домой после долгой разлуки. Я знаю, это глупо звучит. Но я чувствую это. Здесь, — она прижала руку к груди. — В сердце. И я хочу, чтобы ты знал: я никогда не забуду этого. Никогда. — Не глупо, Никусь, — Игорь остановился и повернулся к ней. Его глаза, обычно такие насмешливые, сейчас были серьёзными, почти торжественными. — Я тоже это чувствую. Когда я увидел тебя в первый раз, я подумал: «Вот она. Сестра Антона. Та, кого он просил беречь». Он не говорил этого вслух, но я знаю. Он бы просил. И я обещаю тебе: я буду беречь тебя. Как он бы хотел. Как ты заслуживаешь. Потому что ты — не просто Вероника Кожина. Ты — часть нашей семьи. И я никогда не позволю никому причинить тебе боль. Слышишь? Никогда. А теперь — пошли. Нас ждёт город. И свобода. И мороженое. Потому что свобода без мороженого — это не свобода. Это так, фигня какая-то. Вероника рассмеялась — звонко, искренне, как смеялась только в детстве, когда они с Антоном бегали наперегонки по двору и не боялись ничего на свете. И в этом смехе было всё — благодарность, надежда, обещание. Обещание новой жизни. Жизни без страха. Жизни, которая только начиналась. И они пошли по Афанасьевской площади — трое людей, которые ещё вчера не знали друг друга, а сегодня стали семьёй. И над ними было небо Безбашмака — бескрайнее, синее, полное звёзд, которые только начинали зажигаться. И где-то вдалеке играла музыка — уличный музыкант играл на гитаре что-то смутно знакомое, и этот звук был как обещание, как заклинание, как надежда, которая не умирает, даже когда кажется, что всё потеряно. И Вероника слушала эту музыку и думала: «Вот она. Моя жизнь. Моя новая жизнь. И она прекрасна. И я больше никогда не позволю никому её отнять». И это было самое важное. Самое главное. Самое настоящее. И этого было достаточно. Более чем достаточно. Потому что она была дома. Потому что она была не одна. Потому что она была своей.