Глава 6. Девочка выросла

На экзамен по уголовному праву 20-го июня Вероника Кожина шла с какой-то дикой уверенностью в себе и результате. Солнце ещё только поднималось над крышами Ипинбаса, окрашивая небо в нежно-розовые тона, а она уже была на ногах — бодрая, сосредоточенная, решительная. Она знала, что то, чему её учил Игорь, обязательно ей пригодится, а уж шпаргалки Толяна Смирнова она заучила так, чтобы не сбиться при ответе. Последние пять дней они тренировались каждый вечер: Игорь надевал парик, пародирующий стрижку Бобровской, и пытался перебивать Веронику, провоцировать её, выводить из себя, а она, следуя его наставлениям, останавливала его одним движением руки — или, когда он особенно входил в роль, хуком справа по подушке. «Ника, запомни: она ждёт, что ты будешь дрожать. А ты не дрожи. Ты улыбайся. Ты — хозяйка этой аудитории. Она — гостья. И гостья, которая плохо себя ведёт, вылетает вон». И Вероника запомнила. Каждое слово. Каждый жест. Каждый вдох. В рюкзаке Вероники лежал диплом с реальных соревнований по танцам, выписанный ей главным судьёй в Кутакбашевске, Анатолием Алексеевичем Ягодиным, а также медаль и кубок за первое место и гран-при. Она не просто сбежала из университета на пять дней — она вернулась с победой. С доказательством того, что она — не «никто», не «посредственность», не «пустое место». Она — чемпионка. И сегодня она докажет это ещё раз. Как только Игорь узнал о первом месте по возвращению Вероники из Кутакбашевска в пять утра, он был готов её расцеловать. Он написал ей длинное, полное восторга сообщение, которое она потом перечитывала весь день: «Ника, ты у меня умничка! Я в тебя верил! Ты порхала, блин, как бабочка! Я невероятно горжусь тобой! Я видел Анатолия Алексеевича вживую, он заебательский тренер, в своё время кучу юниоров выпустил. И ты его просто очаровала! Он мне написал, что давно не видел такой пластики и такой самоотдачи. Он сказал, дескать, «у вас, Игорь Сергей-кэзбэн, очень талантливая подопечная». Всё, давай, дуй на финальный плацдарм. Сегодня ты поставишь точку в этой истории. И я буду ждать тебя здесь, в Push Start, с цветами, с шампанским и с самой большой порцией бахтырмы, какую только сможет приготовить Ира. Люблю тебя очень сильно, малышка! При встрече поцелую в губки! До вечера, моя принцесса!». И Веронику это сообщение зарядило так, что она, направляясь к кабинету, где должен был проходить экзамен, боксировала по воздуху. Она чувствовала себя героем Брюса Ли из «Выхода Дракона» и Рокки Бальбоа одновременно. В её голове звучала музыка из кульминационной сцены тренировки из четвёртого фильма про Рокки, и она не шла, а почти танцевала по коридору, уворачиваясь от воображаемых противников и нанося им сокрушительные удары. Студенты, попадавшиеся ей навстречу, шарахались в стороны — не от страха, а от изумления. Они не узнавали в этой уверенной, сияющей женщине ту самую запуганную девчонку с первой парты, которая ещё неделю назад вздрагивала от каждого громкого слова. — Так, Никуха, — говорила она себе, останавливаясь перед дверью и переводя дыхание, — как только эта мразь со стрижкой под Юлю Волкову попытается перебить, говоришь: «Не перебивай меня, шлюха!». Как только начнёт выкобениваться, просто хватаешь за волосы и бьёшь об парту или хук справа. На крайняк — сто пятьдесят ударов рюкзаком. Сто пятьдесят первый — добивающий. Или тот самый удар, который вырубает сразу и навсегда. Не серия, а один удар, который показал Игорь. Поехали. Если хоть слово вякнет, ляжет уже навсегда. Она открыла дверь и вошла в аудиторию. Бобровская подняла голову. Она сидела за столом, с идеально ровной спиной, в своём безупречном брючном костюме, и на её лице было то самое выражение, которое Вероника ненавидела больше всего, — смесь презрения и скуки. Но сегодня это выражение не работало. Сегодня Вероника смотрела на Бобровскую и видела не грозного декана, а уставшую, затравленную женщину, от которой ушли все студенты. Женщину, чья власть рухнула. Женщину, которая осталась одна. И от этого зрелища Веронике не было жалко её — нет, она слишком хорошо помнила все те ночи, которые провела без сна, думая, что завтра Бобровская снова её унизит. Но она чувствовала что-то похожее на спокойное удовлетворение. Как будто она смотрела на поверженного врага, который ещё не до конца осознал своё поражение. — Кожина... — Хуёжина! — оборвала оппонентку Вероника. Её голос звенел в пустой аудитории, и эхо подхватило его, разнося по углам. — Не Кожина, между прочим, а Вероника Максимовна. Что, Марина Юрьевна, ссыте, когда страшно? Вот так бы давно. Сегодня я сдам ваш ебучий экзамен, причём сдам так, что вы обосрётесь. А потом я уйду. И никогда больше не вернусь в эту дыру. И знаете что? Я буду скучать по вам. Правда, буду. Потому что вы научили меня тому, чему не научил ни один преподаватель. Вы научили меня ненавидеть. Вы научили меня бояться. А потом я научилась преодолевать страх. И за это — спасибо. Не вам лично. А тому человеку, который показал мне, что страх можно победить. — Берите билет, — проскрипела Бобровская. Её голос был сухим, как прошлогодние листья, и в нём слышалась едва заметная дрожь, которую она пыталась скрыть за привычной маской презрения. — Хамка, — процедила Кожина, но билет вытянула. Она развернула его и прочитала про себя, после чего громко, чётко, с той особенной интонацией, которую они репетировали с Игорем, объявила: — Билет номер тринадцать. Вменяемость, ограниченная вменяемость и невменяемость в уголовном праве. Вероника вдохнула, бросила быстрый взгляд на свои руки, которые ещё минуту назад боксировали по воздуху, а теперь лежали на парте — спокойные, уверенные, готовые. Она вспомнила, как Игорь вчера, во время их последней тренировки в подсобке Push Start, перед её отъездом на финал соревнований, сказал ей: «Никусь, запомни главное. Она ждёт, что ты будешь бояться. Она привыкла, что её жертвы дрожат. А ты не дрожи. Ты улыбайся. Смотри ей прямо в глаза. И когда она попытается тебя перебить — а она попытается, это её фирменный приём, — ты не молчи. Ты говори. Громко. Уверенно. Так, будто ты — прокурор, а она — подсудимая. Потому что так оно и есть. Это она под судом, а не ты. Это её будут судить, а не тебя. Ты свободна. И ты пришла сюда не для того, чтобы оправдываться, а для того, чтобы поставить точку. Запомнила?». И Вероника запомнила. Каждое слово. Каждый жест. Каждый вдох. И теперь, сидя перед Бобровской, она чувствовала не страх, а холодную, спокойную ярость. Ярость, которая копилась в ней три года и наконец-то нашла выход. — Вменяемость — это способность лица во время совершения преступления осознавать фактический характер и общественную опасность своих действий и руководить ими, — начала она, и её голос звучал ровно, почти монотонно. — Юридический критерий вменяемости включает два момента: интеллектуальный и волевой. Интеллектуальный момент означает способность лица осознавать фактическую сторону своего деяния и его социальное значение. Волевой момент — способность руководить своими действиями. Лицо признаётся вменяемым, если во время совершения преступления у него не было психического расстройства, которое лишало бы его возможности осознавать свои действия или руководить ими. Это определение закреплено в статье 19 Уголовного кодекса Республики Безбашмак, которая, в свою очередь, базируется на принципах, выработанных ещё в римском праве и развитых в трудах Чезаре Беккариа. Кстати, Беккариа ещё в восемнадцатом веке сформулировал принцип, согласно которому наказание должно быть соразмерно преступлению, а не личности преступника, и этот принцип лежит в основе современного понимания вменяемости. Если бы этот принцип применялся в стенах этого университета, многие из тех, кто сейчас носит мантии и звания, сидели бы не за преподавательскими столами, а на скамье подсудимых. — Кожина, — перебила её Бобровская, и в её голосе прорезалась та самая скрипучая интонация, от которой у Вероники раньше подкашивались ноги. Но теперь Вероника даже не вздрогнула. — Вы говорите не по существу. Какое отношение Беккариа имеет к экзамену по уголовному праву? Вы что, решили блеснуть эрудицией? Здесь вам не театр, а экзамен. И я не для того здесь сижу, чтобы слушать ваши лекции по истории права. Переходите к делу. Отвечайте строго по билету. Без этих ваших... отступлений. — Так! Не перебивай меня, шлюха! — Вероника стукнула кулаком по столу с такой силой, что лежавшая на краю ручка подпрыгнула и покатилась по полу. Звук удара разнёсся по пустой аудитории, как выстрел. — Ещё раз меня перебьёшь, я тебя убью. И меня никто не посадит, потому что преступников типа тебя, мразь, обязательно нужно убивать. Я предупредила. Первый раз. Второго не будет. Итак, возвращаясь к теме...  — Нет, Кожина, подождите! — снова перебила Веронику Бобровская, и в её голосе прорезались истерические нотки. Она подалась вперёд, вцепившись пальцами в край стола. — Что вы сказали?! Как вы смеете так разговаривать с преподавателем?! Я сейчас вызову охрану! Я напишу докладную ректору! Я... — Что слышала, проститутка, — ответила Вероника ледяным тоном. — Я тебя предупредила. Ещё что-нибудь вякнешь — ляжешь на пол этой аудитории пластом. И охрана тебе не поможет. И ректор. И все твои связи. Потому что ты — пустое место. Ты — никто. И сегодня ты это узнаешь. Итак, продолжим. Не перебивай, иначе я тебя убью. Вероника заглянула в листок, лежавший перед ней, глубоко вдохнула полной грудью и продолжила ответ. Её голос звучал ровно, и в этой ровности была особая, почти гипнотическая сила. Как будто она читала не ответ на экзаменационный билет, а приговор. — Ограниченная вменяемость — это состояние лица, которое во время совершения преступления в силу психического расстройства не могло в полной мере осознавать фактический характер и общественную опасность своих действий либо руководить ими. В отличие от невменяемости, при ограниченной вменяемости лицо не полностью лишено способности к осознанной волевой регуляции поведения, однако эта способность существенно снижена. Это состояние не исключает уголовной ответственности, но учитывается судом при назначении наказания и может служить основанием для применения принудительных мер медицинского характера. Институт ограниченной вменяемости был введён в законодательство относительно недавно и отражает усложнение представлений о природе психических расстройств. В отличие от классической дихотомии «вменяем-невменяем», он признаёт, что существуют пограничные состояния, при которых лицо не является полностью невменяемым, но и не может считаться полностью ответственным за свои действия. Это особенно важно для... — Кожина, я же сказала — по существу! — снова перебила её Бобровская. Она уже почти кричала, теряя последние остатки самообладания. Её лицо было красным от злости, а в уголках губ скопилась слюна. — Вы опять уходите в дебри! Отвечайте строго по билету! Я не для того здесь сижу, чтобы выслушивать ваши лекции! Я задаю вопросы — вы отвечаете! Это экзамен, а не дискуссионный клуб! Прекратите умничать, вы мне не ровня, вы — просто студентка, и ваше дело — отвечать на вопросы, а не рассуждать о том, что вы не понимаете! — Заткни ебало, сука! — Вероника послала в лицо Бобровской сжатый кулак. Удар был точным и оглушительным, и голова Марины Юрьевны мотнулась назад, как боксёрская груша. На мгновение в аудитории повисла звенящая тишина, а потом Бобровская схватилась за лицо и издала сдавленный, какой-то животный звук — не крик, а скорее вой. — Я что тебе сказала, мразота? Либо ты слушаешь, не перебивая, либо получаешь в ебало. Следующий удар будет фатальным. Понимаешь, о чём я? От второго удара ты сдохнешь, мразь. Хочешь отправиться в ад? Я тебе это устрою. Продолжим. Вероника продолжала вещать по теме билета. Она говорила о невменяемости, о критериях, о правовых последствиях, и её голос был спокойным, ровным, почти лекционным. Как будто ничего не случилось. Как будто она только что не ударила декана кулаком в лицо. Как будто это было самой естественной вещью в мире. И Бобровская сидела, прижимая платок к разбитой губе, и молчала. Она больше не перебивала. Она даже не смотрела на Веронику — она смотрела в одну точку на стене, и в её глазах, всегда таких холодных и надменных, сейчас была пустота. Та самая пустота, которую она годами внушала своим жертвам. И теперь она сама стала жертвой. Своей собственной жестокости. Своего собственного страха. Своей собственной пустоты. Спустя пару минут в дверь аудитории постучали. Стук был тихим, почти робким — как будто тот, кто стоял за дверью, боялся помешать. — Кожина Вероника Максимовна? — обратилась к Веронике девушка в спортивной форме с эмблемой олимпийского комитета Кутакбашевска, державшая в руке зелёный конверт. — Меня зовут Наталья Фоменко, можно просто Наташа. Я представляю олимпийский комитет Кутакбашевска. Вам прислали денежный приз, который составляет девятьсот шестьдесят тысяч безбашмакских рублей. Это за первое место и гран-при на соревнованиях. Вы были великолепны, Вероника Максимовна. Я была в зале. Я видела ваш танец. И я никогда не забуду его. Никогда. — Это же больше, чем я отдала этой мошеннице Бобровской за учёбу в этой дыре! — удивлённо выдохнула Вероника, принимая из рук Фоменко конверт и щупая то место, где, как она чувствовала, лежала большая стопка купюр. Она открыла конверт и пересчитала деньги — быстро, профессионально, как учил её отец, который работал со звукозаписывающими студиями и привык иметь дело с большими суммами. — Я в общей сложности отдала за своё пребывание на этой скотобойне восемьсот шестьдесят четыре тысячи. Это же грабёж! В нормальных университетах один семестр стоит вдвое, а то и втрое меньше, чем в этом дерьме! Я в ИГПУ видела стоимость обучения, и там всё адекватнее, по двадцать тысяч за семестр. А на призовые деньги я куплю своему любимцу, Игорю Радаеву, всё, что он пожелает. Первым делом электрогитару Musima Elgita. А знаете, почему? Я люблю его. Понимаете, люблю! И никто не посмеет отнять у меня эту любовь. Он был на войне, спасал жопы тех, кто, сука, наживался на страхе бедных студентов, которых травили подобные Бобровской ублюдки. Те, на кого я намекаю, точно не заслужили жизни. Я жалею, что вообще поступила в эту сраную шарагу. Игорь Сергеевич не просто блогер, он тот, кто был рядом с моим братом на той операции. Он старшина отряда освобождения, этакий командир поневоле. Он популярный обзорщик, и он сделает популярной и меня. Я всегда мечтала о таком парне, как он. Я помогала БЗН и отряду Игоря в тылу, когда мне было всего восемнадцать. Я носила бинты, варила суп, писала письма раненым. Я делала всё, что могла, чтобы помочь. И я горжусь этим. А Бобровская просто завидует, что он не её, вот и поливает его грязью на каждой паре, когда кто-нибудь его имя упоминает. Да я готова спорить, что она только и мечтает, чтобы Игорь её трахнул, а сама притворяется лесбиянкой, если ей не является. А вот хуй. Он мой. Навсегда. И я не позволю какой-то псевдо-деканше и псевдо-преподавательнице положить глаз на моего Игоря. — Кожина! — завопила Бобровская. Её голос сорвался на фальцет, и в этом крике было столько отчаяния, что даже Вероника на мгновение остановилась. — Как вы смеете ставить под сомнение мою должность?! Я доктор юридических наук! Я три года преподаю в этом университете! Я опубликовала десятки статей в рецензируемых журналах! Я член диссертационного совета! Я... я заслужила своё место! А вы — вы просто танцовщица, которая возомнила себя юристом! — Заткнись, тварь! — Вероника снова стукнула кулаком по столу с такой силой, что на этот раз подпрыгнула не только ручка, но и чернильница, стоявшая на краю. — Дерьму слова не давали. Если я вдруг узнаю, что ты кого-то ещё травишь в этой сраной шараге, я сделаю так, что тебя ни в один университет не возьмут. И то, что у тебя там какая-то корочка, не будет играть роли, потому что ты по жизни говно. И твои дипломы, твои публикации, твои звания — это всё пыль. Потому что ты — не учёный. Ты — преступница. А настоящий учёный не унижает студентов. Настоящий учёный не шантажирует их интимными фотографиями. Настоящий учёный не домогается их в своём кабинете. Ты — подделка. Фальшивка. Как те клоны, которых создавали Горынин и Неверова. Только ты не клон. Ты — просто пустота, которая притворяется человеком. А ещё... Настоящая Марина Юрьевна Бобровская не унижала бы студентов, не стала бы подлизывать поехавшей ректорше-лесбиянке. Та, которую мы видели перед собой всё время, — не настоящая, а то ли клон, то ли какая-то пародистка. Я знаю, что настоящая Марина Юрьевна была другой, потому что знала её ещё до университета. Та Марина Юрьевна была подругой моих родителей, а не какой-то там ректорши с лесбийскими наклонностями. Та Марина Юрьевна не стриглась под Юлю Волкову из «Тату». Я даже готова спорить, что вот это недоразумение до меня докапывается только из-за того, что я похожа на Лену Катину, и она в меня влюблена. Она прогрузилась песней «Я сошла с ума» и её сюжетом и пытается каким-то больным образом сделать меня своей. Но «лесбиянство» «татушек» — это всего лишь их имидж, от которого они потом отказались. А она всё ещё живёт в этой иллюзии. В иллюзии, что можно заставить человека любить тебя. Что можно сломать его и получить то, что хочешь. Но так не бывает. Любовь не растёт из страха. Любовь растёт из свободы. И я свободна. Свободна от тебя, от этой шараги, от всего этого дерьма. Кстати, Наталья... как вас по батюшке? — Наталья Александровна, — ответила Фоменко, которая всё это время стояла у двери, не зная, уйти ей или остаться. На её лице застыло выражение крайнего изумления, смешанного с восхищением. — Наталья Александровна, передайте Анатолию Алексеевичу, что вчерашний финал соревнований ляжет в основу сюжета нового фильма Максима Рыбникова, в котором я скоро буду сниматься. Я говорила с ним вчера по телефону. Он сказал, что искал лицо для своей новой героини и что моё лицо — именно то, что нужно. Представляете? Моё лицо. Лицо, которое Бобровская называла «посредственным» и «невыразительным». Оказывается, оно идеально подходит для кино. Ирония, да? И ещё... Я приглашаю вас кое-куда сегодня. Давайте я вам напишу в какой-нибудь из соцсетей. Это место называется Push Start. Там собираются лучшие люди этого города. И я хочу, чтобы вы были среди них. Потому что вы — часть этого дня. Часть этой победы. И я не хочу, чтобы вы просто ушли. Вероника полезла в карман за телефоном и включила песню «Волонтёр» группы «Ария» в своих аудиозаписях ВКонтакте. Тяжёлые гитарные риффы заполнили аудиторию, и под эту музыку, под этот ритм, под эту мощь она продолжила: — Подведём итог. Марина Юрьевна Бобровская, ну, или та, кто выдаёт себя за оную, — не хороший преподаватель и не преподаватель в целом в привычном понимании этого слова. Она просто насосала на должность, на квалификацию и прочее. Или нализала, учитывая её лесбийские наклонности. Она — не доктор наук. Она — не наставник. Она — преступница. И она ответит за всё. За меня. За Катю. За Надю. За Веру Клименко с пятого курса. За всех, кого она травила, шантажировала, домогалась. За каждую слезу, которую пролили её жертвы. За каждую ночь, которую они провели без сна, думая, что это никогда не кончится. Кончилось. Сегодня. Здесь. Сейчас. И в этом есть моя заслуга. И заслуга моих друзей. И заслуга Игоря Радаева, которого вы так ненавидите. А знаете, почему вы его ненавидите? Потому что он — настоящий. А вы — нет. Он — свет. А вы — тьма. И тьма всегда проигрывает. И я люблю Игоря. Просто люблю. Не спрашивайте, за что, просто люблю. Всё. Ставь «отлично», Бобриха, или я тебе ещё раз въебу, на этот раз так, что ты больше никогда не встанешь, потому что второй удар будет смертельным. Кожина кинула на стол раскрытую зачётную книжку и гордо задрала нос. Её сердце колотилось где-то в горле, но она не показывала этого. Она смотрела на Бобровскую — на эту жалкую, раздавленную женщину, которая ещё минуту назад кричала о своих званиях и регалиях, а теперь молчала, — и чувствовала, как внутри неё разливается покой. Не злорадство, не торжество, а именно покой. Покой от осознания того, что всё кончено. Что она прошла через ад и вышла с другой стороны. Что она — больше не жертва. Что она — победитель. И этот покой был лучше любой мести, любого триумфа, любого признания. Потому что он был внутри неё. И никто никогда не сможет его отнять. Бобровская смотрела на зачётную книжку, потом на Веронику, потом снова на зачётную книжку. Её рука, когда она потянулась к ручке, дрожала так, что она с трудом вывела в нужной графе оценку. «Отлично». Одно слово. Но в этом слове было всё. Признание поражения. Конец её власти. Начало её конца. Она закрыла зачётную книжку и протянула её Веронике, не поднимая глаз. Её пальцы, когда они коснулись пальцев Вероники, были холодными, как у покойника. — Я выиграла, сука! — со смехом закричала Кожина. — А ты дно! Самое настоящее дно! Тебе место не в вузах, а на панели или в борделе. Теперь Я здесь королева. А ты — никто. Всегда была никем. И навсегда им останешься. Прощай, Марина Юрьевна. Или, вернее, до встречи в суде. Потому что я прослежу, чтобы ты ответила за всё. За меня. За Катю. За Надю. За всех. И никто тебя не спасёт. Ни твоя Андрианова, ни твои связи, ни твои липовые дипломы. Ты — кончена. Сегодня. Здесь. Сейчас. И это — лучшее, что случилось со мной за все три года. Она развернулась и, не оглядываясь, вышла из аудитории. Её шаги были лёгкими, почти танцующими, как будто она не шла, а летела. В коридоре она на мгновение остановилась, прижалась спиной к стене и выдохнула — долгим, протяжным выдохом, который, казалось, выпускал из неё весь страх, всю боль, всю ненависть, которые копились годами. Она чувствовала себя пустой — но в этой пустоте не было ничего страшного. Наоборот, она была лёгкой, светлой, как комната, из которой наконец-то вынесли старую, гниющую мебель. И теперь в этой комнате можно было расставить что-то новое. Что-то красивое. Что-то настоящее. Вероника спустилась на первый этаж и направилась к двери ректората. Оттуда слышался разговор, и Вероника понимала, что на Оксану Петровну Андрианову давят по телефону, и та не сопротивляется, а отрицает какую-либо связь с Бобровской. Голос Андриановой был напряжённым, но в нём слышалось что-то ещё — может быть, облегчение. Облегчение от того, что наконец-то можно сказать правду. — Нет, конечно, — уверенно говорила Андрианова. — Я старалась не поддаваться на её игры. Я не знала про фотографии, про шантаж, про домогательства. Я вообще не знала, что она такая. Мы просто коллеги. Мы вместе работаем. Я никогда... я никогда не поддерживала её методы. Я говорила ей, что она слишком строга со студентами. Говорила, что нельзя так давить. Но она меня не слушала. Она никого не слушала. Она была... она была неуправляемой. И я боялась. Боялась, что, если я скажу что-то против неё, она уничтожит и меня тоже. Вы должны понять. Вы должны понять... — Оксана Петровна, разрешите? — засунувшись в кабинет, спросила Вероника. Андрианова подняла глаза от телефона и замерла. В её взгляде был страх — тот самый, который она так долго внушала другим и который теперь поселился в ней самой. Она знала, кто стоит перед ней. Знала, что эта рыженькая девушка с веснушками — не просто студентка. Она — возмездие. Она — итог всего, что они с Бобровской делали годами. И она пришла. Но, к удивлению Андриановой, в её глазах не было ненависти. В них было что-то другое — понимание. И даже, как ни странно, сочувствие. — Что у вас интересного, Вероника Максимовна? — поинтересовалась Андрианова, отдышавшись и успокоившись. Она отложила телефон, поправила волосы и попыталась придать своему лицу официальное выражение, но у неё плохо получалось. Слишком много всего случилось за последние дни. — Или вы пришли за рекомендациями? Я могу написать. У вас отличные оценки. Несмотря ни на что, вы были одной из лучших студенток. Я всегда это знала. Просто... не могла сказать. Боялась. — Лучше, Оксана Петровна, — ответила Вероника. Она прошла в кабинет и присела на край стула — не нагло, но уверенно, как равная. — Я вчера заходила в кабинет Марины Юрьевны и в её столе обнаружила очень-очень интересную записку на ваше имя. Она пишет вам, что хотела бы разорвать отношения. Потому что она знает, что вы не хотите её. Вы мягче, чем она, и вам нужен кто-то другой. Ольга Тимофеева из новосибирского МВД в своё время писала о похожем в своём романе «Внебрачный контракт». И я знаю, с кем вы захотите познакомиться. Вам ни о чём не говорит имя Ларисы Вадимовны Бариновой? Это та, кого пять дней назад чуть не изнасиловала Марина Юрьевна. Вы в ваши тридцать пять должны понимать, что связываться с госпожой Бобровской — себе дороже, особенно когда на горизонте такая невероятная женщина, как Лариса Вадимовна. И ещё... Вы не хотели бы пойти со мной в антикафе Push Start? Я познакомлю вас с Ларисой Вадимовной, и вы расскажете нам всё о наклонностях вашей подчинённой и прочем. Я вам напомню, я под неюридической защитой героя освободительной операции 2021 года, видеоблогера Игоря Радаева. И под юридической — самой Ларисы Вадимовны Бариновой, а также соратников Игоря Радаева по освободительной операции, Анатолия Петровича Смирнова, позывной «Мозговой», Андрея Александровича Захарова и Марии Александровны Карпухиной. Я уверена, вы понравитесь Ларисе Вадимовне. Она умеет видеть в людях хорошее. Даже в тех, кто сам в себе его не видит. Я знаю, о чём говорю. Она увидела хорошее во мне, когда я сама считала себя никем. И она увидит его в вас.

***

Уже в антикафе Push Start Андрианова, одетая в самые лучшие блузку и юбку — те самые, которые она хранила для особых случаев, но которые никогда не решалась надеть, — подошла к барной стойке, за которой сидела Лариса Баринова. Зал был наполнен тем особенным, тёплым светом, который бывает только здесь, и в воздухе витал запах кофе, корицы и свободы. Вероника незаметно кивнула Ларисе и пошла за столик к Игорю, который встретил её объятием и поцелуем в макушку. — Привет, — заговорила Андрианова неожиданно сексуальным голосом, который, казалось, удивил даже её саму. Она оперлась локтями о стойку, и в этом жесте было что-то от роковой женщины из старых фильмов — неуверенной в себе, но пытающейся казаться соблазнительной. — Меня зовут Оксана. Можно Оксаночка, можно «зайчонок», можно ещё как-нибудь... Как вам будет угодно, Лариса Вадимовна. Я дочь самого известного юриста республики, Петра Алексеевича Андрианова, если вам о чём-нибудь говорит эта фамилия. Я знаю, что вы, наверное, презираете меня. Знаю, что вы знаете обо мне. Обо мне и Бобровской. О том, что я покрывала её. О том, что я молчала. И я не жду прощения. Я просто хочу... я хочу начать сначала. Если это возможно. Если вы мне позволите. — Конечно, говорит, дорогая моя, — ответила Лариса. — Я ещё в студенчестве была в отношениях с его младшей дочерью, Алиной. Мы встречались почти год, когда я училась на третьем курсе МГУ, а она приезжала в Москву на стажировку. Это была прекрасная, светлая девушка — нежная, заботливая, с огромными серыми глазами и тихим, заразительным смехом. Она много рассказывала о своей семье. О старшей сестре Оксане, которая выбрала административную карьеру и пошла работать в университет. Это про вас, видимо. И вы... ну очень красивая и неотразимая девушка. Давайте обнимемся, Оксаночка. Идите ко мне, дорогая. Обещаю вам, я полюблю вас так, как вас не любила ваша псевдо-подруга. Бобровская не умеет любить. Она умеет только владеть. А я — нет. Я умею любить. И я хочу, чтобы вы это почувствовали. Хотя бы раз в жизни. Хотя бы сейчас. Андрианова, не сдержавшись, шагнула вперёд и упала в объятия Ларисы. Её плечи затряслись, и она заплакала — не от горя, а от облегчения. От того, что кто-то наконец-то сказал ей, что она не монстр. Что она заслуживает любви. Что она может быть счастлива. И она поверила. Впервые за много лет — поверила. Лариса гладила её по волосам, шептала что-то на ухо, и в этом шёпоте было обещание, которое она намеревалась сдержать. Обещание новой жизни. Обещание любви. Обещание, что всё будет хорошо. — Ларисочка... Дорогая... — всхлипывала Андрианова. — А можно на «ты»? Я знаю, что мы только что познакомились. Знаю, что это неправильно. Что я не заслужила. Но я не могу иначе. Вы... ты стала для меня кем-то особенным за эти несколько минут. Ты сказала мне то, чего я не слышала никогда в жизни. Что я красивая. Что я неотразимая. Что я заслуживаю любви. Бобровская никогда мне такого не говорила. Она говорила: «Ты должна быть сильной. Ты должна быть жёсткой. Ты должна внушать страх. Иначе тебя сожрут». И я верила. Я старалась быть такой, как она хотела. Но у меня не получалось. Потому что я не такая. Я мягкая. Я слабая. Я хочу, чтобы меня любили, а не боялись. И ты первая, кто это увидел. Первая, кто сказал мне, что это нормально. Что это не слабость. Что это — я. И я благодарна тебе за это. Больше, чем могу выразить. — Можно, Оксаночка, — Лариса поцеловала Андрианову в макушку. — Конечно, можно на «ты», моя милая. Расскажи своей Ларисочке, пожалуйста, не обидела ли тебя твоя «мамочка»?  Потому что я вижу — ты напугана. Ты дрожишь. Ты сжимаешься, как будто ждёшь удара. И я хочу понять — почему. Что она с тобой сделала? Как она сделала тебя такой? И как мы можем это исправить? Потому что я здесь не для того, чтобы судить. Я здесь для того, чтобы помочь. Тебе. Веронике. Всем, кого она обидела. И я не уйду, пока не узнаю правду. Всю правду. Какой бы горькой она ни была. Андрианова всхлипнула, и её плечи снова затряслись. Она прижалась к Ларисе, как ребёнок, который наконец-то нашёл мать после долгой разлуки, и заговорила — быстро, сбивчиво, словно боялась, что её прервут, что ей не дадут договорить, что её, как всегда, не будут слушать. — Ларисочка... Ты даже не представляешь, что такое — жить с ней. Я не в смысле — в одной квартире, хотя и это тоже было. Я в смысле — быть её... её собственностью. Потому что она так меня и называла. «Моя Оксаночка». «Моя девочка». «Моя прелесть». И я верила. Я думала, что это любовь. А это была не любовь. Это был контроль. Каждый мой шаг. Каждый мой вздох. Каждое моё слово — она контролировала всё. Я не могла пойти в магазин, не спросив у неё разрешения. Я не могла позвонить родителям, не отчитавшись, о чём я с ними говорила. Я не могла носить ту одежду, которую хотела, — она выбирала её за меня. Она говорила: «Ты должна выглядеть как декан. Ты должна внушать уважение. Ты — моё отражение, и я не позволю тебе позорить меня». И я подчинялась. Потому что боялась. Потому что думала, что иначе меня никто не полюбит. Что я — никто без неё. Что я — пустота, которую она заполнила собой. И я ненавидела себя за это. Каждый день ненавидела. Но ничего не могла сделать. Потому что она была сильнее. Она всегда была сильнее. Или мне так казалось. А теперь... теперь она рухнула. В один день. И я не знаю, кто я без неё. Я забыла, кем была до неё. Я потеряла себя. И мне страшно, Лариса. Мне очень страшно. Потому что я не знаю, смогу ли я найти себя заново. Смогу ли я быть... просто Оксаной. Без неё. Без её контроля. Без её голоса в моей голове, который говорит мне, что я недостаточно хороша. Что я слабая. Что я никто. Этот голос... он до сих пор там. И я не знаю, как заставить его замолчать. — Здравия желаю, товарищ Оксана, — Игорь подошёл к стойке. Он был в своей любимой клетчатой рубашке, которую надевал только по особым случаям, и на его лице была та самая улыбка, от которой у всех, кто его знал, становилось тепло на душе. — Старшина освободительного движения, которое в 2021 году содействовало местным повстанцам во время попытки нелегального захвата власти малолетним тиктокером, Радаев Игорь Сергеевич, к вашим услугам. Не переживайте, я уверен, у генералиссимуса Бариновой есть план. Есть же, Ларис? — Так точно, — кивнула Баринова. — И он, как и всегда, многоходовой. Алиса на подстраховке и в столь же ведущей роли. Мы не оставляем своих. И мы не оставляем тех, кто хочет измениться. Оксана, ты — не Бобровская. Ты — другая. И мы поможем тебе стать собой. Заново. С чистого листа. С первого аккорда. Ты готова? — Всегда готова, моя сладкая, — Андрианова чмокнула Баринову в щёку. — Что нужно делать? Я сделаю всё, что угодно. Я пойду на всё. Я больше не хочу жить в страхе. Я хочу быть свободной. Как вы. Как Вероника. Как все здесь. Что нужно делать? Говори. Я готова. На всё. — А вот что... Лариса махнула Алисе Матвеевой, та подошла, и все трое обнялись и принялись совещаться шёпотом. Они шептались, смеялись, Андрианова то и дело целовала Ларису то в щёку, то в губы, шептала что-то нежное о любви и так далее. Игорь смотрел на них и улыбался. Он вспоминал, как всё начиналось — с одной Тепловой, с одного Горынина, с одной Неверовой. А теперь они здесь, и их семья растёт, и с каждым новым человеком, которого они спасают, они становятся сильнее. И это было правильно. Это было то, ради чего стоило жить. Он махнул Ире Клюквиной, и та поставила на стойку поднос с лимонным напитком в четырёх гранёных стаканах — тех самых, из которых они всегда пили за победу. — За команду, — сказал Игорь, поднимая стакан. — За нашу сумасшедшую, невероятную, непобедимую команду. За то, что мы не оставляем своих. За то, что мы не проходим мимо. За то, что мы меняем мир — по чуть-чуть, по одному человеку за раз, но меняем. И за Оксану — за нового члена нашей семьи. Добро пожаловать, Оксана. Теперь вы — своя. И это навсегда. Кстати, Никусь, — он повернулся к Веронике, которая сидела рядом, сжимая в руках конверт с деньгами, — я знаю, что ты хочешь купить мне Musima Elgita. Слышал, как ты кричала на весь универ. Но знаешь что? Не надо. Купи её себе. И играй на ней. Для меня. Для всех нас. Потому что твоя музыка — это лучший подарок. Лучше любой гитары. Лучше любых денег. Лучше всего. И я хочу слышать её. Каждый день. Ты справишься с этим заданием, рядовой? — Так точно, командир, — ответила Вероника, и её голос звенел от счастья. — Будет сделано. Я куплю её. И сыграю для тебя. Для всех вас. И это будет самая лучшая музыка в моей жизни. Потому что она будет идти отсюда, — она прижала руку к сердцу. — Из самого сердца. Спасибо тебе. За всё. За то, что ты поверил в меня. За то, что ты не прошёл мимо. За то, что ты — мой командир, мой брат, мой друг. И моя любовь. Навсегда. — За команду, — повторили все, и звон стаканов разнёсся по залу, как обещание. Как клятва. Как музыка, которую они слышали в своих сердцах. Музыка жизни. Музыка любви. Музыка правды. И она звучала. В каждом взгляде. В каждой улыбке. В каждом объятии. И это было самое главное. Самое важное. Самое настоящее. И они знали: что бы ни случилось дальше, они справятся. Вместе. Как всегда. Игорь подошёл к Веронике, взял её за руку, поднял с места и прижал к себе. Она положила голову ему на плечо, и в этом простом жесте было столько, сколько нельзя было выразить словами. — Никусь, — тихо сказал он, — я обещал поцеловать тебя при встрече. И я держу свои обещания. Ты готова? — Всегда готова, — ответила она, поднимая к нему лицо. И он поцеловал её — нежно, но уверенно, как целуют того, кого любят. И в этом поцелуе было всё: благодарность, нежность, надежда и обещание. Обещание, что они будут вместе. Что бы ни случилось. Навсегда.