Глава 7. Штат союзников расширяется

24 июня, пока Катя Савельева защищала диплом, причём, как примерно в двенадцать часов успел рассказать в общей беседе с Игорем и остальными Афанасий Дмитриев, присутствовавший на защите в качестве неофициального консультанта, делала это блестяще — комиссия аплодировала стоя, а Бобровская, которой на защите не было, наверняка скрежетала зубами где-то в своём кабинете, — Лариса вместе с Алисой шли по вестибюлю ИГУ, ища, где может быть Бобровская. Их каблуки отбивали по мраморному полу чёткий, уверенный ритм, который эхом разносился под высокими сводами, как предвестие грозы. Оксана Андрианова была в своём кабинете и что-то искала в своих ящиках — вероятно, документы, которые подтверждали бы её непричастность к преступлениям Марины Юрьевны. Или, наоборот, улики, которые она хотела передать следствию. В любом случае, она была занята, и это было хорошо. Потому что сегодня у Ларисы и Алисы была своя миссия. Финальная. Та, после которой всё должно было закончиться. Алиса и Лариса были одеты точно так же, как одевались в день первого визита в университет для «знакомства» с Бобровской. Лариса была в белой рубашке, расстёгнутой ровно настолько, чтобы открывать ключицы — ту самую линию, которая, как она знала, действовала безотказно, — и тёмных джинсах, под которыми прятались те самые соблазнительные шортики, Алиса — в лёгком голубом платье до колен, с вышивкой по подолу, которое делало её похожей на студентку из хорошей семьи. В этом повторении образов был свой, особый смысл — как будто они возвращались к началу, чтобы поставить точку. Как будто круг замыкался. Как будто они говорили: «Мы начали это — мы и закончим». И в этом была особая, почти поэтическая справедливость. Та самая, которую они так долго искали. — Алис, сегодня мы будем играть по-другому, — Лариса остановилась у окна, выходящего во внутренний двор, и достала из сумочки какой-то свёрток. Солнечный свет упал на её лицо, и она улыбнулась той особенной улыбкой, которая появлялась у неё только перед началом самой важной игры. — Давай я надену вот этот симпатичный паричок... Я просто кое-что волшебное придумала. И рубашечку эту переодену на кое-что повеселее в туалете. Готова удивляться, моя ненаглядная? Это не для Бобровской, потому что сегодня я отдаю её тебе. Ты заслужила. Ты была великолепна в прошлый раз. Ты была такой убедительной, что я сама почти поверила, будто я тебе изменяю. И этот взгляд... когда ты закричала «Лариса, что всё это значит?!», у меня внутри всё перевернулось. Я подумала: «Господи, как хорошо, что мы на одной стороне». Потому что, если бы ты действительно была той, за кого себя выдавала, — я бы не выдержала. Я бы разрыдалась прямо там, на глазах у Бобровской. Ты — великая актриса, Алис. И сегодня ты будешь блистать. Я же пойду на вторую секретаршу нашей Мариночки, Наташу Нечаеву. Конечно же, официально Наталья Андреевна Нечаева, но она предпочитает ласково. Она меня не знает, так что я играю не себя. И смотри, щас акцентик... Labdien. Mani sauc Laima Muižniece. Короче, Лайма Муйжниеце — так звали мою бывшую однокурсницу в МГУ. Она из этой самой... Елгавы родом. Но сегодня я не она. Я Лига Лиепиня, кандидат юридических наук Рижской высшей юридической школы. А ты... Лариса поднесла руку ко рту и что-то шепнула Алисе на ухо. Её губы почти касались уха Алисы, и та почувствовала, как по спине пробежали мурашки — не от щекотки, а от того предвкушения, которое всегда возникало между ними перед началом новой игры. Лариса говорила тихо, её губы почти касались мочки уха Алисы, и в этом шёпоте было что-то интимное, почти неприличное — как будто они делились не планом операции, а любовным секретом. — Ты будешь великолепна, — прошептала Лариса, отстраняясь и глядя Алисе в глаза. — Ты всегда великолепна. Но сегодня — особенно. Потому что сегодня ты будешь не просто играть роль. Сегодня ты будешь вершить справедливость. И я хочу, чтобы ты знала: я горжусь тобой. Я горжусь тем, что мы — вместе. Что мы — команда. Что мы — семья. И что бы ни случилось сегодня, я люблю тебя. Всегда любила. И всегда буду. Ты — моя душа, Алис. Моя вторая половина. Моя сестра по духу. И я не знаю, что бы я без тебя делала. Наверное, пропала бы. Застряла бы в этих юридических бумажках, в этих бесконечных делах, в этой рутине. А ты вытащила меня. Ты показала мне, что жизнь — это не только работа. Что жизнь — это игра, театр, любовь, смех. И я благодарна тебе за это. Каждый день благодарна. — Ларисочка... — прошептала Алиса, и её глаза заблестели. — Ты меня сейчас до слёз доведёшь. А мне ещё играть. Мне ещё быть Виолеттой Сажиной, бывшей женой игрового магната. Я не могу выходить на сцену с заплаканными глазами. Это испортит весь образ. Хотя... может быть, это и к лучшему. Может быть, Бобровская примет меня за чувствительную, уязвимую женщину. И ошибётся. Как ошибалась всегда. Потому что я — не уязвимая. Я — сильная. И я — твоя. Навсегда. — Тогда держи себя в руках, моя сладкая, — Лариса улыбнулась и поцеловала Алису в лоб — легко, почти невесомо, как целуют того, кого боятся спугнуть. — И держи вот это. Она протянула Алисе ещё один пакет. В нём был парик — тёмные волосы, уложенные в строгую причёску, как у женщины, которая привыкла к офисной работе, но не потеряла при этом чувства стиля. И карточка с именем: «Виолетта Ивановна Сажина». — У меня и для тебя есть паричок. Ты будешь бывшей супругой Димы Проклова, владельца сети игровых салонов в Витальске, Виолеттой Ивановной Сажиной. Ты бывший клерк в Минюсте Витальской области. Вы с Дмитрием Андреевичем развелись и просто дружите. А так ты практикантка. Спросит, почему не видела тебя — ответишь что-нибудь правдоподобное. Скажешь, что ты работала не с ней. Кырбекским языком владеешь? «Здравствуйте, Марина Юрьевна» — «Пыктэр, Марина Юрий-каспан». Бобриха любит девушек из Кыргбекистана. Я слышала, два года назад она пыталась роман закрутить с Катей Верёвкиной из Международной школы бизнеса, тоже практиканткой-юристкой. Но Катя её послала на хер и сказала, что её парень, Саша Силантьев, мой давний знакомый, будет против.  Бобровская тогда чуть не лопнула от злости. Она не привыкла, чтобы ей отказывали. А Катя — отказала. И ничего, жива-здорова, работает в Витальске, воспитывает двоих детей. Это, кстати, важно — Бобровская боится тех, кто может дать отпор. Она сильна только с теми, кто слабее. С теми, кто не может ответить. Но ты не такая. Ты сильная. И сегодня ты покажешь ей это. Ты готова, моя сладкая? — Всегда готова, детка, — ответила Алиса, беря пакет. Она провела пальцами по парику, и он был мягким, почти как настоящие волосы. — Значит, я Виолетта Сажина. Бывшая жена игрового магната. Клерк. Практикантка. И я говорю с кырбекским акцентом. Принято. Будет исполнено. Пыктэр, Марина Юрий-каспан. Да хранит вас Великий Шынгар. И да простит вас ваш бог, потому что я — не прощу. Я — не из тех, кто прощает. Я — из тех, кто помнит. Каждую слезу Вероники. Каждую бессонную ночь Кати. Каждую молитву Нади. И за каждую из них я спрошу с неё. Сегодня. Здесь. Сейчас. Не как судья — как свидетель. Как голос тех, кто молчал слишком долго. — Идеально, — Лариса хлопнула в ладоши и прижала руки к груди, как будто хотела удержать сердце, готовое выпрыгнуть от гордости. — А теперь — за дело. Встретимся через час у входа. И помни: если что-то пойдёт не так — у тебя есть радиотаракан. Но я уверена, что он не понадобится. Ты справишься. Ты всегда справляешься. Потому что ты — Алиса Матвеева. Лучшая актриса, которую я знаю. И лучшая подруга, о которой можно мечтать. Я люблю тебя, малышка. Удачи. Пусть Великий Шынгар хранит тебя. И пусть Бобровская трепещет. — И я тебя, — Алиса обняла Ларису и нежно поцеловала в щёку. Этот поцелуй был интимнее любого объятия. — Удачи с Нечаевой. И будь осторожна. Кто знает, что Бобровская могла ей наговорить. Может, она тоже верная собачка. А может, наоборот — такая же жертва, как Оксана. Узнай. И если она жертва — спаси её. Как мы спасли всех остальных. Потому что это — наша работа. Наша миссия. И мы не подведём. Никогда.

***

Лариса нашла Наташу Нечаеву в лаборантской на втором этаже — той самой, где неделю назад они с Алисой разыграли спектакль об измене. Сейчас лаборантская выглядела иначе. Свечи давно убрали, скатерть исчезла, на столе громоздились стопки бумаг, папок, каких-то бланков, а за столом сидела молодая женщина лет двадцати пяти с усталыми глазами и растрёпанным пучком на затылке. Она была одета в простую серую блузку и юбку, которая явно знавала лучшие дни, и выглядела так, будто не спала уже несколько суток. Перед ней стояла кружка с остывшим кофе и лежала стопка неподписанных документов. Она смотрела на эти документы остекленевшим взглядом, но было видно, что она не читает их, а просто смотрит сквозь них — в прошлое, в свои ошибки, в то, что она называла своим позором. Лариса остановилась в дверях и несколько мгновений просто наблюдала. Она видела таких людей раньше — сломленных, потерянных, не знающих, как жить дальше. И она знала, что им можно помочь. Не всегда, но часто. И когда она смотрела на Наташу, она видела не соучастницу Бобровской, а жертву. Такую же, как Вероника, как Катя, как все остальные. Только эта жертва ещё не знала, что она — жертва. — Наталья Андреевна? — Лариса постучала по дверному косяку, и звук разнёсся по тихой лаборантской. — Можно? Я Лига Лиепиня, кандидат юридических наук из Риги. Приехала сюда по программе обмена, изучаю особенности безбашмакского уголовного законодательства. Мне сказали, что вы — лучший специалист по документации на всём факультете. И я надеялась, что вы сможете мне помочь. Я, признаться, немного потерялась в ваших коридорах. И в ваших законах. И, кажется, в вашей жизни. Потому что у вас такой вид, будто вы несёте на плечах тяжесть всего мира. И я хочу спросить — вам нужна помощь? Не с документами. С вами. Я знаю, что случилось. Знаю, что вы работали с Бобровской. Знаю, что вы чувствуете себя виноватой. Но я здесь не для того, чтобы судить. Я здесь для того, чтобы помочь. Если вы позволите. — Ой, — Наташа подняла голову, и Лариса увидела, что у неё заплаканные глаза. Красные, воспалённые, с тёмными кругами под ними. — Извините, я сейчас... я немного не в форме. У нас тут такое творится... Вы, наверное, слышали про Бобровскую? Про скандал? Про то, как студенты ушли? Про то, что её теперь будут судить? Так вот, я — её секретарша. Бывшая. Или ещё нет — я не знаю. Я ничего не знаю. Я запуталась. Я работала с ней два года и думала, что она — строгая, но справедливая. А теперь... теперь я вижу, что всё это было не так. Что она была монстром. А я была её соучастницей. Я носила ей кофе. Я печатала её приказы. Я молчала, когда она травила студентов. Я убеждала себя, что это не моё дело, что я просто секретарша, что я ничего не могу изменить. Но я могла. Могла сказать «нет». Могла уйти. Могла позвонить в полицию. А я молчала. И теперь я не знаю, как с этим жить. Каждый раз, когда я закрываю глаза, я вижу лица этих студенток. Веронику Кожину — она выходила из кабинета Бобровской и плакала, а я делала вид, что не замечаю. Катю Савельеву — она пыталась жаловаться, а я говорила: «Катя, не надо, она же декан, ты только хуже сделаешь». И теперь я понимаю — я была не просто секретаршей. Я была соучастницей. Я помогала ей. Я создавала для неё комфортные условия, в которых она могла травить людей. И я ненавижу себя за это. Каждую минуту ненавижу. — Не волнуйтесь, Наташа, — Лариса подняла палец, и в этом жесте было что-то от доброй учительницы, которая собирается объяснить сложную теорему самому отстающему ученику. — Я кое-что придумала. Сейчас я дам вам контакт одной своей знакомой, и вы сможете отсюда выбраться. Вечером эта знакомая вас встретит. Запишите, пожалуйста, номер её телефона. Кстати, вы не против, если я, пока вы... ну, отходите, посторожу ваше место? Вы мне очень понравились. В вас есть что-то такое... что-то живое. Что-то, что ещё можно спасти. И я хочу это сделать. Не для Бобровской, не для университета, а для вас. Потому что вы заслуживаете второго шанса. Как и все мы. Как и я когда-то. Да, я тоже ошибалась. Я тоже молчала, когда надо было говорить. Я тоже боялась. Но я научилась не бояться. И вы научитесь. Я вам помогу. Обещаю. Она протянула Наташе визитку — маленькую, из плотной бумаги, с золотым тиснением. На ней было написано: «Лариса Вадимовна Баринова, кандидат юридических наук, консультант по вопросам права». А ниже — адрес Push Start и номер телефона. Наташа взяла визитку дрожащими пальцами и уставилась на неё так, будто это был не кусок картона, а билет в новую жизнь. В жизнь без страха. Без вины. Без Бобровской. В жизнь, где можно спать по ночам и не видеть во сне лица тех, кого ты предал своим молчанием. Где можно просыпаться утром и не бояться идти на работу. Где можно дышать полной грудью и не чувствовать, как что-то давит на грудь. — Вы... вы серьёзно? — спросила она, и её голос дрогнул. — Вы действительно думаете, что я заслуживаю второго шанса? После всего, что я сделала? После всего, что я не сделала? Вы не знаете меня. Вы не знаете, сколько раз я могла остановить её, но не остановила. Сколько раз я видела, как студентки плачут, выходя из её кабинета, — и делала вид, что ничего не замечаю. Сколько раз я слышала, как она унижает их, — и не говорила ни слова. Я думала, что это не моё дело. Что я — просто секретарша. Но теперь я понимаю: это было моё дело. Потому что я — человек. А человек не должен молчать, когда творятся такие вещи. А я молчала. Два года молчала. И это — мой грех. Мой самый большой грех. И я не знаю, можно ли его искупить. — Пускай я не знаю о вас всего, Наташенька, — пропела Лариса с более явным латышским акцентом, — но я знаю о вас по рассказам моих коллег в Риге, которые с вами работали, что вы потрясающая девушка, отличная подруга и просто замечательный человек. Только эти качества вас выделяют на фоне Марины Юрьевны. И вы... очень красивая. Только переоденьтесь, пожалуйста, во что-то более для вас подходящее. Эта серая блузка — она не ваша. Она — униформа, которую вы надели, чтобы быть незаметной. Чтобы Бобровская не видела в вас угрозы. Но вы — не серая мышь. Вы — яркая, красивая, умная женщина. И я хочу, чтобы вы это увидели. Прямо сейчас. Посмотрите на меня. Посмотрите мне в глаза. Что вы видите? Наташа подняла заплаканные глаза и посмотрела на Ларису. В её взгляде всё ещё была боль, но к ней примешивалось что-то новое — удивление. И надежда. И что-то ещё, похожее на предчувствие чуда. Она смотрела на эту женщину, которая возникла из ниоткуда и говорила ей слова, которых она никогда не слышала, — и не могла понять, сон это или явь. Но даже если это был сон, она не хотела просыпаться. Никогда. — Я вижу... — начала она и запнулась. — Я вижу человека, который не боится. Который смотрит на меня и не осуждает. Который... тоже очень красивая и неотразимая девушка. Вы... вы потрясающе выглядите. У вас такие глаза... они светятся. Как будто вы знаете что-то, чего не знает никто. Какой-то секрет. Какую-то тайну. Я бы хотела с вами дружить. Я бы хотела быть похожей на вас. Я бы хотела научиться тому, что вы умеете, — смотреть на людей и видеть в них хорошее. Даже когда они сами в себе его не видят. Вы научите меня? Пожалуйста? Я знаю, что это, наверное, неправильно — просить о таком незнакомого человека. Но вы — единственная, кто сказал мне, что я не монстр. Единственная, кто не отвернулся. Единственная, кто протянул руку. И я хочу схватиться за неё. Потому что я больше не могу одна. Я больше не могу. Я так устала. Так устала... Лариса шагнула вперёд и обняла Наташу. Она почувствовала, как плечи девушки дрожат, как по её телу пробегают волны дрожи, как она всхлипывает, уткнувшись лицом в её плечо. И она держала её — крепко, но нежно, как держат того, кто вот-вот упадёт. Как держат того, кто слишком долго был один. Как держат того, кто наконец-то нашёл опору. И в этом объятии было столько тепла, столько принятия, что Наташа наконец-то позволила себе заплакать — не от боли, а от облегчения. От того, что кто-то наконец-то её понял. Кто-то наконец-то её простил. Или, по крайней мере, дал шанс на прощение. — Конечно, научу, — прошептала Лариса, гладя Наташу по волосам. — Всему научу. И быть смелой, и не бояться, и видеть в людях хорошее. Но знаешь, что я скажу тебе прямо сейчас? Ты уже смелая. Ты уже сильная. Потому что ты признала свои ошибки. Потому что ты плачешь. Потому что ты не прячешься от правды, а смотришь ей в глаза. А это — самое сложное. Сложнее, чем дать отпор Бобровской. Сложнее, чем уйти с работы. Сложнее, чем всё остальное. И ты справилась. Ты сделала это. Ты — молодец. Ты — моя героиня. И я горжусь тобой. Горжусь, что встретила тебя. Горжусь, что могу назвать тебя своей подругой. Потому что да — теперь ты моя подруга. Если ты, конечно, захочешь. — Захочу, — прошептала Наташа, не поднимая лица от плеча Ларисы. — Обязательно захочу. Я мечтала о такой подруге. О ком-то, кто не осудит, кто поймёт, кто поможет. И ты пришла. Ты — ответ на мои молитвы. Ты — чудо. И я не знаю, как тебя благодарить. Я не знаю, что сказать. Я только знаю, что я никогда этого не забуду. Никогда. Ты — мой ангел-хранитель. Мой спаситель. Моя надежда. Моя жизнь. — Отлично, — прошептала Лариса в ответ, и в её голосе была та особая теплота, которая бывает только у людей, действительно готовых помочь. — Беги, малышка. Я наведу тут порядок. Свяжешься с Ларисой вечером, она подскажет, что делать дальше. А пока — отдохни. Выспись. Съешь что-нибудь. Ты заслужила отдых. Ты заслужила покой. Ты заслужила всё. И помни: ты не одна. Ты больше никогда не будешь одна. Потому что теперь ты — с нами. Ты — часть нашей семьи. И мы не бросаем своих. Никогда. Лариса отстранилась, поправила Наташе волосы, вытерла ей слёзы — легко, почти невесомо, — и улыбнулась. И в этой улыбке было столько тепла, столько принятия, что Наташа наконец-то позволила себе улыбнуться в ответ. Впервые за много дней. Может быть, впервые за два года. — Я приду, — сказала она, прижимая визитку к груди, как драгоценность. — Обязательно приду. Спасибо тебе. За всё. За то, что ты здесь. За то, что ты есть. За то, что ты — чудо. Она схватила свою сумочку, бросила последний взгляд на Ларису — как будто хотела запомнить этот момент навсегда, — и выбежала из лаборантской. Лариса осталась одна. Она оглядела захламлённый стол, стопки бумаг, остывший кофе и улыбнулась. Одна спасена. Ещё одна душа вырвана из лап Бобровской. Осталось закончить начатое. Оставалась сама Бобровская. И Алиса, которая сейчас шла к ней. Лариса посмотрела на часы. Через сорок минут они должны были встретиться у входа. И она знала, что Алиса справится. Потому что она — Алиса. Потому что она — лучшая. И потому что правда на их стороне.

***

Алиса в поисках Бобровской обошла весь университет. Она заглядывала в аудитории, в деканат, в лаборантские, даже в туалет на третьем этаже — но Бобровской нигде не было. Перематерившись на кырбекском и безбашмакском на все лады, она плюнула на всё и отправилась к выходу из университета. «Ладно, — думала она, — может, её вообще сегодня нет. Может, она уволилась. Или сбежала. Или...». Она не успела додумать эту мысль, потому что вдруг они с Мариной Юрьевной столкнулись прямо посреди вестибюля. Столкновение было таким неожиданным, что Алиса чуть не упала, и её парик съехал набок, открывая собственные волосы — тёмные с оттенком русого, совсем не похожие на строгую причёску Виолетты Сажиной. — Сука! Чептэк тын маман (Ёб твою мать), смотри, куда идёшь, слепошарая! — выругалась Алиса, поправляя парик и лихорадочно возвращая его на место. — Какого хера ты тут толкаешься?! А... Пыктэр, Марина Юрий-каспан (Здравствуйте, Марина Юрьевна). Извините, не сразу вас узнала. Вы сегодня... другая. Не такая, как обычно. Что-то изменилось. В ваших глазах что-то есть. То, чего не было раньше. Или, наоборот, чего-то не хватает. Я не могу понять. Но вы — другая. Как будто... как будто вы наконец-то проснулись. Или, наоборот, заснули и видите сон. Я не знаю. Но вы — не та Бобровская, которую я ожидала увидеть. — Пыктэр-пыктэр, — ответила Бобровская, и в её голосе, обычно таком скрипучем и надменном, прозвучали нотки, которых Алиса никогда раньше не слышала. Усталость. Растерянность. И что-то ещё, похожее на смирение. Как будто она уже приняла свою участь и теперь просто ждала, когда всё закончится. — Извините, я вас не заметила. Задумалась. В последнее время я часто задумываюсь. Иногда мне кажется, что я вообще перестала замечать людей. Может быть, я всегда их не замечала. Может быть, в этом и была моя проблема. Я смотрела на них и видела не людей, а... функции. Студенты — это оценки. Преподаватели — это отчёты. Секретарши — это кофе. А людей я не видела. И теперь, когда всё рухнуло, я осталась одна и поняла, что мне даже не с кем поговорить. Не к кому пойти. Некому поплакаться. Потому что я сама сделала себя такой. Сама построила эту стену. А теперь не знаю, как её разрушить. Вы... вы не местная? Я вас раньше не видела. У вас акцент. Вы из Кыргбекистана? Я люблю Кыргбекистан. Там красивые горы. И красивые женщины. И красивые... души. Наверное. Я не знаю. Я никогда там не была. Но мне хочется верить, что где-то есть место, где люди другие. Не такие, как я. Лучше. Добрее. Счастливее. Вы оттуда? Из такого места? Из места, где люди счастливы? Где они не делают друг другу больно? Где они не просыпаются по ночам от собственного крика? Вы оттуда? — Витальск, столица нашей родины, — ответила Алиса, выпрямляясь и придавая своему голосу ту особую, почти певучую интонацию, которую она репетировала всё утро. — Виолетта Иван-каспан Сажина, Юстиция Министерлыргы Витальск-аблысты экс-клерк (Виолетта Ивановна Сажина, бывший сотрудник Министерства юстиции Витальской области). Я здесь по программе обмена опытом. Изучаю, как у вас организован учебный процесс. Хочу понять, чем отличается подготовка юристов в Безбашмаке от нашей, кыргбекистанской. У нас, знаете ли, несколько иная система. Более строгая в чём-то, но более... человечная, что ли. Мы стараемся не давить на студентов. Потому что давление — это не обучение. Это дрессировка. А юрист должен думать, а не бояться. Вы согласны, Марина Юрий-каспан? — Согласна, — кивнула Бобровская, и в её голосе прозвучала такая искренность, что Алиса на мгновение даже поверила ей. — Я... я много думала об этом в последние дни. После того, что случилось. После того, как от меня ушли все студенты. После того, как меня ударила Кожина. Знаете, когда она меня ударила, я сначала почувствовала ярость. Мне хотелось закричать, вызвать охрану, уничтожить её. А потом я поняла — она была права. Она имела право меня ударить. Потому что я ударяла её — не физически, а словами, взглядами, оценками, — три года подряд. И она просто вернула мне долг. С процентами. И это... это справедливо. Я ненавижу это признавать, но это справедливо. И, наверное, я должна быть благодарна ей. Потому что она показала мне, кем я была. Кем я стала. И дала шанс измениться. Правда, я не знаю, смогу ли. Потому что меняться — это страшно. Очень страшно. Гораздо страшнее, чем быть тираном. Тиран ничем не рискует. А тот, кто меняется, рискует всем. Собой. Своей личностью. Своим прошлым. И я не знаю, готова ли я к этому. Я не знаю, есть ли для меня вообще какое-то «дальше». Какое-то будущее. Или всё кончено. Всё уже кончено. — Я была ассистентом куратора группы, в которой училась Вероника Максимовна, — подняла палец Матвеева, и в этом жесте было что-то от строгого прокурора, зачитывающего обвинительное заключение. — И она очень много рассказывала о том, как вы обращались со студентами. Никому не нравились ваши методы, все расценивали это как травлю. Знаете, когда я впервые услышала о вас, я подумала: «Эта женщина, должно быть, очень несчастна. Потому что счастливые люди не делают другим больно. Счастливые люди делятся счастьем, а не отнимают его». И теперь, когда я вижу вас, я понимаю, что была права. Вы — несчастны. Очень несчастны. И, к сожалению, это навсегда. Потому что счастье — это не то, что можно получить, унижая других. Счастье — это то, что растёт внутри тебя, когда ты делаешь добро. А вы делали зло. И пожинаете плоды. Что касается вашего вопроса — есть ли для вас будущее... Боюсь, что нет. По крайней мере, не в ближайшие десятилетия. Потому что те преступления, которые вы совершили, не имеют срока давности. И правосудие — оно неотвратимо. Радиотаракан Алисы затрещал, и сквозь шум помех раздался взволнованный голос с грузинским акцентом: — Виолетта Иван-кэзбэн, вы нашу машину видитэ? Ми падъехали! Куда заходить? Шайтан, некуда припарковаться... Юра, блядь, сюда сверни! Во. Вставай. Аккуратно, это тэбэ нэ Масквич и не ВАЗ.  Это служебная машина, мне за неё перед начальством отчитываться! — В первую вращающуюся дверь, генацвале, — ответила Алиса, хлопнув себя по отвороту платья — по тому самому месту, где был спрятан микрофон. — В главный вход. В кабинет пока не ходите, Андрей Александрович и опера уже там всё прочесали. Там всё чисто. Улики изъяты. Свидетели опрошены. Осталось только одно — забрать ту, за кем вы приехали. И она стоит прямо передо мной. Бобровская замерла. Вся её поза — ещё минуту назад расслабленная, почти смиренная — вдруг изменилась. Она выпрямилась, как будто через тело пропустили электрический разряд. Её глаза, которые только что были полны усталости и растерянности, расширились от внезапного, острого, как лезвие бритвы, осознания. Она перевела взгляд с двери главного входа на Алису, потом снова на дверь, и в этом движении было что-то от загнанного зверя, который чувствует, что облава смыкается, но ещё надеется найти лазейку. Надеется, что это не за ним. Что это ошибка. Что сейчас кто-то скажет: «Извините, мы не к вам». Но никто не говорил. И Алиса, стоявшая напротив, смотрела на неё спокойно, без ненависти, без торжества — просто смотрела, как смотрят на того, кто сам себя загнал в ловушку. Дыхание Бобровской стало частым, поверхностным. Капли пота выступили на висках. Она провела языком по пересохшим губам и сделала шаг назад — инстинктивно, как будто пытаясь отдалиться от неизбежного. — Какие опера? — прошептала Бобровская, и её голос, обычно такой скрипучий и властный, сейчас был тихим, как шелест сухих листьев под ногами. — Какая машина? О чём вы говорите? Что происходит? Почему оперативники в моём университете? Что они ищут? Что они уже нашли? И кто вы такая на самом деле? Вы — не практикантка из Кыргбекистана. Теперь я это вижу. Ваш акцент... он слишком правильный. Слишком выученный. И глаза — они слишком умные для провинциального клерка. Вы — одна из них. Одна из тех, кто всё это подстроил. Кто настроил против меня студентов. Кто украл фотографии из моего стола. Кто... кто разрушил мою жизнь. Да? Вы это сделали? Вы? Отвечайте! Я имею право знать! Я имею право знать, кто меня уничтожил! — Ах, это... У вас по университету примерно с прошлой недели работает оперативная группа МВД, ищет недобросовестных работников, мне говорили, — ответила Алиса, игнорируя вопрос. Её голос был ледяным, как зимний ветер в горах Кыргбекистана. — Видимо, нашли. Что касается того, кто я... Допустим, вы правы. Допустим, я — не Виолетта Сажина. Допустим, я — одна из тех, кто помог остановить вас. Что вы сделаете? Ударите меня? Вызовете охрану? Напишете докладную? Вы не сможете. Потому что ваша власть кончилась. Ваше время вышло. Вы — никто. Просто женщина в строгом костюме, которая стоит посреди вестибюля и не знает, куда бежать. Потому что бежать некуда. Всё. Финиш. Занавес. Она снова хлопнула себя по отвороту платья, и её голос, усиленный скрытым микрофоном, разнёсся по вестибюлю, как команда, которую ждали слишком долго: — Амиран Вахтангович, Юрий Александрович, вы где там? Заходите быстрее! На всякий случай приготовьте наручники. Кто знает, что у неё на уме. Кто знает, на что она способна в последний момент. Эти люди, когда их загоняют в угол, становятся опасны. И я не хочу, чтобы кто-то пострадал. Вы слышите, Марина Юрьевна? Я не хочу, чтобы кто-то пострадал. Даже вы. Потому что вы ответите по закону. А закон — это не месть. Закон — это справедливость. И сегодня справедливость восторжествует. Впервые за много лет. В этих стенах. Где вы травили, унижали, ломали. Где вы думали, что вы — богиня. А оказалось — нет. Оказалось — вы просто преступница. И место преступницы — в тюрьме. Адью, Марина Юрий-каспан. Было приятно познакомиться. Правда, приятно. Потому что я увидела, как рушится империя зла. И это — одно из лучших зрелищ в моей жизни. Бобровская стояла, не двигаясь. Её лицо, которое за последние минуты отразило целую гамму чувств — от растерянности до страха, от смирения до ужаса, — теперь застыло, как маска. Как та самая маска, которую она носила годами. Только теперь эта маска больше не работала. Она треснула. Рассыпалась. И под ней не было ничего. Только пустота. Та самая пустота, которую она годами внушала своим жертвам. И теперь она сама стала жертвой — своей собственной жестокости, своего собственного страха, своей собственной пустоты. В вестибюль вошли Руставели и Боков. Они были в форме, но не в той парадной, официальной, а в рабочей — как люди, которые пришли делать свою работу. Тяжёлую, грязную, но необходимую. За ними шли двое оперативников в штатском, которые держали в руках какие-то папки — вероятно, ордер на арест и другие документы. Их шаги эхом разносились по пустому вестибюлю, и этот звук был похож на отсчёт. На последние секунды свободы. На тиканье часов, которые отсчитывали время до того момента, когда всё закончится. Солнце, бившее в высокие окна, освещало их лица, и в этом свете они были похожи на героев старого фильма — тех, что приходят в последний момент и восстанавливают справедливость. — Гамарджоба, — отдал честь Руставели, и этот жест был исполнен того особого достоинства, которое бывает только у людей, уверенных в своём деле. — Спасыба, Виолетта Иван-кэзбэн. Виталя, я Юру потерял! Гдэ он там? — Здесь я, здесь! — раздался голос от дверей, и в вестибюль вбежал запыхавшийся Юра Буханкин — молодой оперативник с растрёпанными волосами и съехавшим набок галстуком. Он придерживал под мышкой пухлую папку, которая грозила рассыпаться в любой момент. — Извините, Амиран Вахтангович, застрял в дверях. Там створка не открывалась. Пришлось с другой стороны заходить. Как в кино, блин. А это... — он оглядел Бобровскую с головы до ног, и в его взгляде мелькнуло что-то похожее на брезгливость, смешанную с торжеством. — Ёбаный карнавал... Это же та лесбуха, которая под Юлю Волкову из «Тату» косит! Амиран Вахтангович, это же та самая, которую мы полгода выцеливаем! Та, что фаллоимитаторами студентов пугала и фотографиями шантажировала! Я же её фото из дела помню! Только там она была в мантии — наверное, после защиты какой-нибудь несчастной аспирантки, которую она потом травила, — а здесь — в этом... костюме. Но лицо то же. И глаза те же. Холодные, как у рыбы. У снулой рыбы, которую выбросило на берег и которая уже не трепыхается. Только жабры раздувает. — Юра, третью папку дай, — попросил Руставели, не сводя глаз с Бобровской. — Я щас фотокарточки сверю. У нас тут всё по протоколу. Сначала — сверка личности, потом — предъявление обвинения, потом — наручники, потом — в машину. А там уже пусть суд разбирается. Наше дело — доставить. А суд, я думаю, разберётся быстро. С такими уликами, как у нас, — пожизненное. Или, по крайней мере, очень, очень долгий срок. Достаточный для того, чтобы вы никогда больше не увидели свободы. Юра быстро порылся в папке, которая грозила рассыпаться, и достал оттуда несколько фотографий — тех самых, что Алиса нашла в столе Бобровской. Тех самых, что стали последней каплей. Тех самых, что превратили «строгого преподавателя» в преступницу. Руставели взял фотографии, подошёл к Бобровской и начал сличать. Он делал это медленно, тщательно, как и всё, что он делал. Его глаза перебегали с фотографии на лицо Бобровской и обратно. С фотографии — на лицо. С лица — на фотографию. И в этом молчаливом сличении было что-то жуткое, почти ритуальное. Как будто он не просто подтверждал её личность, а читал приговор. Окончательный. Без права обжалования. — Так, — сказал он наконец, и в его голосе прозвучала та особая интонация, которая бывает у людей, когда они ставят точку в долгом и трудном деле. — Сходство — сто процэнтов. Марына Юрьевна Бобровская, вы арестованы. За домогательства, шантаж, прэвышение должностных полномочий и хранэние порнографических материалов. Статьи... — 176, 194, часть 3, 125, 216, 146, 69, 74, 127 и 195 Уголовного кодекса Республики Безбашмак, — выпалила проходящая мимо второкурсница Маша Дудкина. Она остановилась, поправила очки и продолжила, явно наслаждаясь моментом, пока студенты, которые начали собираться в вестибюле на шум, замерли и слушали: — Нарушение неприкосновенности частной жизни, сексуальные домогательства, шантаж, превышение полномочий, изготовление и хранение порнографических материалов, истязание, хулиганство, доведение до самоубийства, возбуждение ненависти либо вражды. Сюда же, насколько я понимаю, пойдут 254 — хранение и распространение запрещённых веществ, если господин Захаров и его ассистенты из БЗН что-нибудь откопают, и 319 — угрозы убийством или причинением тяжкого вреда психическому и физическому здоровью. Сюда же идёт 147 — клевета, ну, и вдобавок 4.15 КоАП — оскорбления. Итого, как любит выражаться Афанасий Александрович Дмитриев, новый преподаватель уголовного права нашего университета, получается не пятнашечка, а навсегдашечка. Пять пожизненных. Пять по сорок — итого двести лет тюремного заключения в центральной тюрьме Бахташа, это на востоке республики. Бахташевский централ, ветер северный... Там, говорят, очень холодно. Очень. И очень одиноко. И это — именно то, чего вы заслуживаете. Прощайте, Марина Юрьевна. Я не скажу, что буду скучать. Потому что врать — это нехорошо. А вы нас учили говорить правду. Вот я и говорю. Правду. Которая убивает. — Мария Викторовна, всё верно, — погладила Машу по плечу Алиса. — Давайте зачётную книжку, я ставлю вам «отлично». И не только за знание статей. А за смелость. За то, что не прошли мимо. За то, что сказали правду. Громко. При всех. Это — поступок. Настоящий. Юридический. И человеческий. И я горжусь, что вы — студентка этого университета. Несмотря ни на что. Несмотря на Бобровскую. Несмотря на всё, что здесь было. Вы — будущее этой страны. И это будущее — светлое. Амиран Вахтангович, Юра, Виталя, забирайте на хуй эту бездарность. Она больше не декан, не преподаватель, не доктор наук. Она — преступница. И место ей — в тюрьме, а не в университете. Всё кончено. Справедливость восторжествовала. Финал. Занавес. Аплодируйте, блядь! И вестибюль взорвался аплодисментами. Студенты, которые собрались вокруг — кто с телефонами, кто просто с раскрытыми ртами, — хлопали, свистели, кричали. Они аплодировали не аресту — они аплодировали освобождению. Своему освобождению. От страха, который годами душил их в этих стенах. От власти, которая казалась вечной, но рухнула в один момент. От тирана, который наконец-то получил по заслугам. И эти аплодисменты были громче любой музыки, любого гимна, любой речи. Потому что это были аплодисменты свободы. Настоящей. Долгожданной. Выстраданной. Боков шагнул к Бобровской, держа в руках наручники. Они блеснули в солнечном свете, льющемся из окон, — холодным, стальным блеском, который не оставлял сомнений. Всё кончено. Игры кончились. Маски сорваны. И Бобровская, которая ещё минуту назад была деканом, доктором наук, грозой всего факультета, теперь стояла посреди вестибюля — жалкая, раздавленная, уничтоженная. Её губы дрожали, глаза бегали по лицам студентов, которые аплодировали её аресту, и в этих глазах, всегда таких холодных и надменных, сейчас был только ужас. И пустота. Та самая пустота, которую она годами внушала другим. — Руки за спину, Марина Юрьевна, — сказал Боков, и его голос был спокойным, даже будничным, как у человека, который делает свою работу и не испытывает по этому поводу никаких эмоций. — Вы имеете право хранить молчание. Вы имеете право на адвоката. Всё, что вы скажете, может быть использовано против вас в суде. Но я бы на вашем месте молчал. Потому что всё, что вы можете сказать, уже сказано. Вашими жертвами. Вашими студентами. Вашими бывшими друзьями. Вам нечего добавить. Кроме признания. Но признание — это дело суда. А наше дело — доставить. И мы доставим. В лучшем виде. Поехали. Он защёлкнул наручники на запястьях Бобровской, и звук захлопнувшегося замка разнёсся по вестибюлю, как точка в конце долгой, мучительной истории. Как последний аккорд симфонии. Как слово «конец» в финальных титрах. Бобровская не сопротивлялась. Она стояла, опустив голову, и её плечи дрожали. Она не плакала — может быть, слёз уже не осталось. Может быть, она понимала, что плакать бесполезно. Может быть, она наконец-то осознала, что всё, что происходит, — это результат её собственных действий. Её собственного выбора. Её собственной жестокости. И от этого осознания не было спасения. Алиса развернулась и, не оглядываясь, направилась к выходу из университета. На душе было спокойно. Она сделала то, за чем пришла. Она сыграла свою роль. И сыграла её хорошо. Очень хорошо. Так хорошо, что даже сама Бобровская поверила. Даже сама Бобровская, которая всю жизнь играла роли и распознавала чужие, не заметила подвоха. И это было лучшей наградой. Лучше любых оваций, любых комплиментов, любых признаний. Просто знать, что ты сделал своё дело. И сделал его правильно. У выхода её ждала Лариса. Она стояла, прислонившись к колонне, и улыбалась. В её глазах была гордость. Гордость за Алису. Гордость за них обеих. Гордость за то, что они — команда. Что они — семья. И что они снова победили. Солнце освещало её лицо, и в этом свете она была похожа на ангела — ангела правосудия, который только что завершил свою миссию и теперь ждал, когда можно будет вернуться домой. — Ну что, Виолетта Ивановна, — сказала она с усмешкой, — как всё прошло? — Пыктэр-пыктэр, — ответила Алиса, улыбаясь и поправляя парик, который наконец-то можно было снять. — Всё прошло идеально. Она даже не поняла, кто я. Стояла и слушала, как я рассказываю ей о её же преступлениях. Думала, что я — практикантка из Кыргбекистана. И знаешь, что самое смешное? В конце она спросила меня, есть ли для неё какое-то «дальше». Есть ли для неё будущее. И я ответила правду. Сказала, что нет. Потому что это правда. Для неё больше нет будущего. Она сама его уничтожила. Своими руками. Своими поступками. Своей жестокостью. И, кажется, она это поняла. Впервые за много лет — поняла. И от этого понимания ей было страшнее, чем от наручников. Страшнее, чем от тюрьмы. Страшнее всего. — И это правильно, — кивнула Лариса. — Потому что справедливость — это когда каждый получает то, что заслужил. Она заслужила одиночество. Заслужила тюрьму. Заслужила забвение. А мы заслужили этот день. Этот покой. Это чувство, что всё кончено. И теперь — поехали в Push Start. Ребята ждут. И Наташа, наверное, уже там. Я дала ей визитку. Она обещала прийти. Ещё одна спасённая душа. Ещё одна новая подруга. Наша семья растёт, Алис. И это — лучшее, что может быть. — Да, — ответила Алиса, беря Ларису за руку. — Наша семья растёт. И это — лучшее. Поехали домой. Нас ждут. Наш триумф. Наш покой. Наша жизнь. И бесконечный запас бахтырмы от Иры. Они вышли на крыльцо университета, и их встретило солнце — яркое, летнее, обещающее долгий, счастливый день. Где-то вдалеке играла музыка — уличный музыкант настраивал гитару, и первые аккорды разносились по площади, как обещание, как заклинание, как надежда. И они пошли по этой площади — две женщины, которые только что изменили мир. Пусть не весь, но ту его часть, что была в их силах. И это было только начало. Потому что их семья росла. Их союзники множились. И с каждым новым человеком, которого они спасали, они становились сильнее. И они знали: что бы ни случилось дальше, они справятся. Вместе. Как всегда. Как сейчас.