Глава 8. Яблоко от яблони

После ареста Марины Бобровской её место заняла её заместительница, Людмила Ивановна Морозова. Она была практически самым первым человеком, которого Бобровская «завербовала» ещё три года назад, когда начинала свою карьеру в Ипинбасском государственном университете. Тогда, в 2020-м, Морозова была молодой, амбициозной преподавательницей, только что защитившей кандидатскую и мечтавшей о карьере, о признании, о собственной кафедре. Она смотрела на Бобровскую с восхищением — та казалась ей идеалом: сильная, уверенная, не терпящая возражений. Именно такой, по мнению Морозовой, и должна была быть женщина в академическом мире, где на каждом шагу нужно доказывать свою состоятельность, где мужчины смотрят на тебя свысока, а коллеги ждут малейшей ошибки, чтобы столкнуть с пьедестала. И Бобровская заметила это восхищение. Она умела замечать тех, кто готов подчиняться. Тех, кто ищет себе лидера. Тех, кто боится собственной тени и нуждается в чужой силе. Тех, кого можно было вылепить по своему образу и подобию. И она взяла Морозову под своё крыло — сначала как протеже, потом как союзницу, потом как любовницу, а потом — как свою точную копию. Копию, которая должна была продолжать её дело, когда она сама уже не сможет. Морозова и Бобровская втайне от всех оставались наедине в кабинете и, по слухам, целовались и делали разные непристойные вещи. Одна из студенток, Вера Клименко, которую Бобровская ненавидела со второго курса за то, что та посмела однажды усомниться в её методах — всего лишь спросила на семинаре: «Марина Юрьевна, а вы не думаете, что такой объём материала за один семестр — это слишком?», — и после этого её жизнь превратилась в ад, — вообще однажды проходила мимо деканата и услышала, как Морозова и Бобровская стонут и шепчут друг другу какие-то нежности. Это было поздно вечером, когда все студенты уже разошлись, и только Вера задержалась в библиотеке, готовясь к семинару. Она шла по тёмному коридору, и вдруг из-за двери деканата раздались звуки — те, которые она сначала приняла за шум ветра или скрип половиц, но которые, когда она прислушалась, оказались совсем иными. Она замерла, прижалась к стене и слушала. Слушала, как Бобровская шепчет: «Моя девочка... Моя сладкая... Ты — единственная, кто меня понимает... Единственная, кто меня любит...». Слушала, как Морозова отвечает: «Мариночка... Мамочка... Я для тебя всё сделаю... Всё, что угодно...». И в этих словах было столько интимности, столько голой, незащищённой нежности, что Вере стало не по себе. Она стояла в тёмном коридоре, прижавшись к холодной стене, и чувствовала, как её сердце колотится где-то в горле. Она узнала то, что не должна была узнать. И это знание жгло её изнутри — не потому, что она осуждала их за любовь, а потому, что она поняла: это была не любовь. Это было рабство. Добровольное, желанное, но рабство. И это было страшнее всего. Она никому не рассказала об этом тогда. Она боялась. Боялась, что ей не поверят. Боялась, что Бобровская узнает и уничтожит её. Но она запомнила. Запомнила каждый стон, каждый шёпот, каждое слово. И теперь, когда Бобровская была в тюрьме, когда её власть рухнула, когда её преступления были разоблачены, — теперь эти воспоминания могли стать оружием. Потому что Морозова осталась. Морозова была здесь. Морозова заняла место своей «мамочки». И никто не знал, чего от неё ждать — станет ли она новой Бобровской, продолжит ли дело своей наставницы, или одумается, увидев, куда привела её «мамочку» эта дорога.

***

— С-с-сука... — протянул Игорь, когда Вера Клименко, приглашённая в Push Start по совету Наташи Нечаевой, рассказала всё, что слышала в тот вечер. Он сидел на диване в VIP-зоне, обнимая Веронику за плечи, и его лицо выражало крайнюю степень задумчивости — ту самую, которая бывает у него перед тем, как рождается новый, блестящий план. Его пальцы машинально гладили плечо Вероники, и в этом жесте было что-то успокаивающее — и для неё, и для него самого. — Верунчик, а ты не помнишь, что она говорила про «мамочку»? Ну, Морозова — она же не просто так к Бобрихе прилипла. Должна быть причина. Какая-то история. Какая-то травма. Что-то, что сделало её такой. Ты говорила, что слышала какие-то обрывки. Что именно? Постарайся вспомнить. Это может быть важно. Это может быть ключом ко всему. Может быть, Морозова — не просто копия Бобровской. Может быть, она — жертва, которая думает, что она — охотница. Может быть, её можно спасти. Как Оксану. Как Наташу. Как всех, кто попал под влияние Бобровской и не знал, как вырваться. Как всех, кого мы уже спасли. И кого ещё спасём. — Игорь, вот грубо говоря, там пиздец, — очень просто, не задумываясь, ответила Клименко. Она сидела напротив, сжимая в руках кружку с чаем, и её глаза, обычно такие спокойные, сейчас горели тем особенным огнём, который бывает у людей, наконец-то решившихся рассказать правду. Ту правду, которую они носили в себе слишком долго. — Короче, смотри. Давеча прошёл по нашему курсу слух, что, мол, Морозова стриптизёршей была. В клубе-баре «Радон» на Облепихина в Кузнечном районе. Это мой район. Я практически рядом живу, на Медовой. И вот, короче, Бобриха, ты щас умрёшь... Она постоянно туда ходила. Каждую пятницу, как часы. Садилась за столик у сцены, заказывала один и тот же коктейль — что-то с мартини и мятой, — и смотрела. Смотрела на танцовщиц, на официанток, на посетительниц. Как будто выбирала. Как будто искала. Как будто охотилась. Она смотрела на неё, как смотрят на драгоценность, которую только что нашли и боятся упустить. И однажды она увидела Морозову. Морозова тогда танцевала на шесте — номер был медленный, под какую-то тягучую, почти траурную музыку, — и Бобровская не могла оторвать от неё глаз. После номера она подозвала её к столику, заказала приватный танец, ну, слово за слово, хером по столу, они уединились в VIP-комнате, и тогда они в первый раз потрахались. И вот тогда-то Морозова и припёрлась в ИГУ. Бобровская сделала её своей ассистенткой, потом заместителем, потом — всем. Я в рот ебала... Ичинбэ (шлюха) из стрипушника, считай, на замдекана... Как в сказке, только в сказке про Рапунцель ведьма не трахала свою воспитанницу. А здесь — трахала. И воспитывала. И лепила из неё свою копию. И Морозова позволяла. Потому что боялась. Или потому, что любила. Или потому, что не знала другой жизни. Или потому, что думала: это и есть любовь. Когда тебя контролируют, когда тебя подчиняют, когда тебя называют «моя девочка» и требуют за это полного послушания. Она не знала, что любовь — это другое. Что любовь — это свобода, а не клетка. Что любовь — это выбор, а не принуждение. И теперь, когда Бобровская в тюрьме, Морозова осталась одна и не знает, что ей делать. Она потеряла свою «мамочку». И либо она найдёт в себе силы стать собой, либо она попытается стать новой «мамочкой» для кого-то ещё. И это — самое страшное. Потому что цепь насилия может продолжаться бесконечно, если её не разорвать. — Что это, на хуй, за переигровка сюжета «Красотки» такая? — заржала Вероника, которую Игорь не переставал обнимать и время от времени целовал то в макушку, то в щёку. Его губы задерживались на её коже чуть дольше, чем требовал простой дружеский поцелуй, и Вероника, зардевшись, каждый раз прижималась к нему крепче, как будто боялась, что этот момент закончится. — Это ж реально на ремейк этого фильма, только без Гира и Робертс, тянет! Представляете: она танцует на шесте, а в зале сидит Бобровская с её холодными глазами и смотрит, как она извивается. И в этот момент, наверное, у неё в голове что-то щёлкает. Как будто она понимает: «Вот она. Та, кого я искала. Та, кто будет моей». И всё — судьба Морозовой решена. Из стриптизёрши в замдекана. Из грязи в князи. Из клуба на Облепихина в кабинет с видом на парк. Сказка, блядь. Только сказка страшная. Потому что принцем оказался дракон. И вместо «долго и счастливо» — тюрьма для одной и позор для другой. И неизвестно, что хуже. — Ыгы, — в тон Кожиной засмеялся Игорь. — Когда мне Натаха Нечаева вчера скинула координаты нескольких других клубешников в ВК, я крепенько так задумался. Нат, слушай, чё надумал. Наташа Нечаева, сидевшая рядом с Верой и державшая её за руку — в этом простом жесте было столько поддержки, столько сестринской нежности, что Вера то и дело поднимала на неё благодарные глаза, — повернулась к Игорю и приготовилась слушать. Её лицо, ещё недавно такое измученное, теперь светилось спокойной уверенностью. Она больше не была запуганной секретаршей Бобровской. Она была частью команды. Частью семьи. И она была готова к любым планам, которые рождались в этой неуёмной голове. — Шестнадцать клубешников, по четыре захода в двое суток. Я связался после этого с тремя девчонками, которых Бобриха с завидной частотой оприходовала. Щас по именам перечислить попробую... Так вот, Алиса Селезнёва, девяносто девятого года рождения, двадцать четыре годика. Рыженькая с белыми корнями волос. Я б не вдул, но внешность сносная. Это номер раз. Орлюк Кира Олеговна, подруга нашей Ларисы. Двадцать семь лет. Доктор юридических наук. Она не танцовщица, она официанткой была. Уехала из Москвы раньше Ларисы, насколько я знаю. Я помню, как Кира приезжала в Новосибирск, когда я ещё там жил, в девятнадцатом году. Мы очень плотно, кстати, общаемся до сих пор. Она тебе, Лар, привет передаёт. У неё всё хорошо, работает в Витальске с Дементием Ананасовым. В кино ушла. Консультирует сценарии по юридическим вопросам. Говорит, что ни разу не пожалела, что сбежала из этого кошмара. — Ей тоже привет, — кивнула Лариса, сидевшая за соседним столиком и что-то записывавшая в блокнот. — Скажи, что я скучаю. И что жду её в гости. У нас тут намечается большая вечеринка в честь победы над гидрой. Пусть приезжает. Будет почётным гостем. Вместе с Ананасовым, если он согласится. Устроим настоящий праздник. С музыкой, с танцами, с шампанским. И ни одного клона, ни одного оккультиста, ни одной Бобровской. Только друзья, только любовь, только правда. Как мы любим. — Передам, Ларис. И третий в данной тройке игроков, вы не поверите... Вероникина подруга, Лера Мурашкина с четвёртого курса, группа Юр-2-430. Двадцать два годика. Двадцать четвёртого, слава Фамикому, защитила ебучую корочку и слилась из шараги. Имя на сцене... Леди Лямбда, — Игорь усмехнулся и покачал головой, как будто всё ещё не верил в то, что собирался рассказать. — Лерка грит, мол, она от Бобрихи влёгкую всегда отбивалась. То есть, смотрите. Бобриха Лерку пыталась дрюкать за то, что, мол, танцы — это не для юристов, пыталась задрачивать на семинарах по уголовке просто на какие-то левые темы. А Лерка-то, Никусь, острая на язычок и сильная, да? Так она знаете чё делала? Как только Бобриха уколоть её пыталась, она её сразу затыкала ответными колкостями. Один раз Бобровская ей говорит: «Мурашкина, ваша причёска не соответствует академическим стандартам», а Лерка ей: «А ваша стрижка под Юлю Волкову — стандартам вкуса». Бобровская аж поперхнулась. А Лерка стоит, улыбается. И знаете, что самое удивительное? После этого Бобровская её почти не трогала. Обходила стороной. Потому что поняла: с этой — бесполезно. Эта не боится. А один раз Лерка ей вообще в ебало дала, как Никуська наша на экзамене недавно. Бобриха вякнула про её семью что-то — про мать, кажется, — и Лерка встала, подошла и как ёбнет ей кулаком в шнобель! Та — с копыт, а Лерка её пнула ещё. И сказала: «Ещё раз про мою семью что-то скажешь, я тебя не просто пну. Я тебя уничтожу». И ушла. А Бобровская осталась лежать на полу. И никто ей не помог. Потому что никто её не любил. Никто. Я восхищаюсь, блядь. Вот что значит — сила духа. Не та сила, которая унижает, а та, которая защищает. Не та сила, которая ломает, а та, которая говорит «нет». И я надеюсь, что остались ещё такие же. Как Лера. Как Вероника. Как все мы. Игорь на секунду отвлёкся, повернулся к Веронике и нежно поцеловал её в щёку. Его губы задержались на её коже чуть дольше, чем требовал простой дружеский поцелуй, и Вероника, зардевшись, прижалась к нему крепче, положив голову ему на плечо. — Я тебя люблю, Вероничка, — прошептал он ей на ухо. — Ты — моя гордость. Моя радость. Моя маленькая принцесса, которая выросла и стала королевой. Помнишь, как ты боялась идти на экзамен? А теперь ты — та, что ударила Бобровскую кулаком в лицо. Та, что сказала «нет». Та, что выиграла. И я хочу, чтобы ты знала: я всегда буду рядом. Что бы ни случилось. Где бы ты ни была. Я приду. Я поддержу. Я защищу. И я буду любить тебя — как сестру, как друга, как часть моей души. Навсегда. Затем он подумал, взмахнул свободной рукой и вернулся к тону рассказчика: — И вот, напряла баба мот... Родилась у меня после некого анализа мыслишка одна лютая. Смотрите, вот Морозиха, она ж вроде типаж Бобрихи копирует, да, Вер? Тоже сделала себе стрижку а-ля Юля Волкова. Да, я заебал вас аналогиями с «Тату», знаю. Но бляха, они ж были и остаются охуенными. Легенды, можно сказать. Ну, и продюсеры за звук шарили. Ну вот, она, значит, косит под Юлю Волкову, и у неё, по ходу, как у Бобрихи, такой же фетиш на рыжих, типа как Лена Катина. Вер, всё правильно? Так, ещё чё-то умное спиздануть хотел. Вер, пока не отвечай на первый вопрос. Я щас второй задам, а ты по очереди ответишь. Так вот, скажите мне, пожалуйста, что вообще не так с Бобрихой и, тем более, Морозихой, раз они зацепились за эстетику «Тату» и используют её как фетиш для своих грязных фантазий? Почему они так зацепились за лесбийский имидж Юли и Лены, созданный Шаповаловым? Что их так заводит в этой истории? История про двух девочек, которые «сошли с ума»? Или история про то, как имидж стал реальностью? Или что-то ещё, чего мы не понимаем? Что-то, что лежит глубже, чем просто сексуальное влечение? Ну, а сейчас, как говорится, для затравочки, я думаю, можно изложить мою идею так называемой «сосисочной войны» на этом фронте. Так вот, Бобриху, со слов Алисы, завернули Руставели, Юрик Буханкин и Боков. Прямо при ней в вестибюле. Кстати, Алис, ты на тех фотках прям вылитая Виолетта Сажина, я ей вчера фотки эти кидал, так она охуела от сходства. Она Димасу Проклову скинула, он тоже охренел. Говорит: «Не знай я, что это не ты, Виолетта, я бы не отличил». Кстати, твой кырбекский, Алис, неплох, но я бы ещё словечек подучил для полной достоверности. Пара фраз прозвучала с русским акцентом, а не с кырбекским. Но Бобровская не заметила. Потому что она была слишком занята собой. И своим падением. — Да, Игорюнь, — кивнула Вера. — Всё правильно. Я даже больше скажу. Я однажды видела лютую картину. У нас за универом спортплощадка есть, где физкультурой занимаются. Так вот, я однажды растяжку делаю. Ты знаешь, какая у меня растяжка и фигура, может, видео и фотки видел. Ну, и вдруг как дождь ебанул! А площадка сеткой Рабица отделяется от тропинки к зданию универа. Так вот, физручка, Маша Денисова, чё-то смеётся. Я говорю: «Мария Сергеевна, вы чего смеётесь?», она такая: «Смотри, Вер, чего ваша деканша со своей замкой чудят!». Я глянула, а они стоят сосутся там, за этой сеткой. Как в клипе «Я сошла с ума» — помните, сетка, за сеткой толпа, и Юля и Лена под дождём целуются? Вот точь-в-точь. Дождь хлещет, а они целуются, как будто это декорация для их личной мелодрамы. Это было как что-то из фильма «Покажи мне любовь», наверное, или из какого-то другого. А из телефона, который у Бобрихи в кармане, эта песня играет. Я слышу: «Раз, два, после пяти, мама, папа, прости... Я сошла с ума...» — и офигеваю. Стою под дождём, мокрая насквозь, и смотрю, как декан и замдекана целуются под «Тату», думая, что их никто не видит. А я видела. И Маша Денисова видела. И, наверное, ещё кто-то видел. Но все молчали. Потому что боялись. А теперь — не боятся. Теперь — всё. Бобровская в тюрьме. Морозова осталась одна. И я не знаю, что она будет делать. Может, она попытается отомстить. Может, она попытается спрятаться. А может, она тоже одумается. Как Оксана. Как Наташа. Как все, кто понял, что служить злу — это не сила, а слабость. Я хочу верить в последнее. Потому что, если она одумается, это будет значить, что даже самые сломанные могут исцелиться. И это даст надежду всем нам. Вера замолчала, и в зале повисла тишина — та особенная, наполненная смыслом тишина, которая бывает после долгого, трудного признания. Все смотрели на неё — на эту девушку, которая годами носила в себе эту тайну, боясь рассказать даже самым близким. И теперь, когда она наконец-то заговорила, её слова были как освобождение. Как камень, сброшенный с души. Как правда, которая наконец-то вышла наружу. Наташа, всё ещё державшая Веру за руку, поднесла её пальцы к своим губам и легко поцеловала их — без слов, но так, что Вера поняла: «Ты не одна. Я с тобой. И больше никогда не отпущу». Игорь поднял кружку с чаем и сказал: — Верунь, давай за тебя. Ты сильная, смелая и красивая, и я не знаю, что Бобриха так в тебе не любила и за что Морозова так тебя хейтит. Может, просто за то, что ты красивая, успешная, талантливая и… всякая, в общем. За то, что ты — всё то, чем они никогда не смогут стать. За то, что в тебе есть свет, который они пытаются погасить, но не могут. За то, что ты — живая, а они — мёртвые внутри. Я вот, в отличие от них, тебя уважаю. И ценю. И хочу, чтобы ты знала: ты — часть нашей семьи. Навсегда. Ты пришла к нам, рассказала свою историю, и теперь ты — наша. И мы не бросим тебя. Мы поможем тебе защитить диплом. Поможем найти работу — если захочешь, здесь, в Push Start, или где угодно ещё. Поможем забыть всё, что было. И начать новую жизнь. Если ты этого хочешь. Однако у меня есть план. И сейчас я скажу, как у нас по ролям. Оксана отыгрывает обычного ректора, но с Морозовой уговор не разговаривать. Просто молча всякие папки, отчёты, на авантюры с травлей студентов не соглашаться. Если Морозова начнёт что-то предлагать, скажи «я подумаю» и смени тему. Ты, Вер... Восьмого июля у четвёртых курсов вручение дипломов, ты пойдёшь наблюдателем. Надень что-нибудь неотразимое, чтобы прям в глаза бросалось. Какое-нибудь платье или ещё что посексуальнее, чтоб фигурку подчеркнуть. Твоя задача — просто быть там. Просто смотреть. Просто показывать, что ты — не жертва. Что ты свободна. Ну, и контролировать. Наташа... Нат, ты себе сделаешь отдельный кабинет где-нибудь. Табличку повесишь: «Нечаева Н.А.» и какую-нибудь пафосную должность. «Начальник отдела внутреннего контроля» или типа того. Будешь сидеть там и принимать жалобы от студентов. Все жалобы — к тебе. Ты их систематизируешь и передаёшь Оксане. И если Морозова попытается хоть кого-то тронуть, хоть пальцем, хоть словом, — мы узнаем об этом в тот же день. И она узнает. Что её время вышло. Что её «мамочка» в тюрьме. И что она — следующая. Если не одумается. А основные исполнители — как всегда, Алиса с Ларисой. Я типа контролёра, координатора и прочего. Маша! — позвал он Карпухину. — А ты готова в универ внедриться? Ты ж там вроде как своя. Тебе вроде Немоляев пары какие-то ставил на июль. Процессуалку, уголовку? Выбирай, что ближе тебе. Или и то, и другое. Ты же у нас универсальный боец. Маша отставила шейкер, вытерла руки о фартук и улыбнулась — той самой улыбкой, которая появлялась у неё каждый раз, когда ей предлагали что-то опасное, но правильное. Опасное, но благородное. Опасное, но стоящее того. — Я только и ждала, когда ты спросишь, Игорёк, — сказала она. — Я возьму уголовку. Павел Иванович мне доверял и процессуалку, потому что знает, какая я универсальная. И финансовое читаю, бывает. Но уголовка — это моё. Это то, с чего я начинала. То, что я знаю лучше всего. То, что мне ближе всего. Потому что уголовное право — это про справедливость. Про то, как отличить преступление от невиновности. Про то, как наказать виновного и защитить жертву. И именно этим мы сейчас занимаемся, разве нет? Мы — не судьи, не прокуроры. Но мы — те, кто помогает правосудию свершиться. И я готова. Всегда готова. Надевайте на меня мантию, давайте мне кодекс, и я пойду. Пойду и буду учить. Учить думать. Учить сомневаться. Учить не бояться. Тому, чему меня саму научили вы. Тому, чему меня научила жизнь. И это будет лучшая лекция в моей жизни. Лекция о том, что справедливость существует. Что она возможна. Что она — здесь. — Отлично, — кивнул Игорь. — Тогда давайте подведём итог. У нас есть план. У нас есть команда. У нас есть цель. Морозова — это яблоко от яблони. Она выросла из того же семени, что и Бобровская — из семени страха, ненависти и жажды власти. Но яблоко может упасть далеко от дерева. Оно может покатиться в другую сторону. Оно может даже прорасти и стать чем-то новым. Чем-то, не похожим на то, что его породило. Но для этого нужно время. И солнце. И вода. И, возможно, немного любви. И если Морозова хочет измениться — мы дадим ей этот шанс. Не потому, что она заслужила, а потому что каждый заслуживает шанса. Даже те, кто, казалось бы, не заслуживает. Потому что иначе — чем мы лучше их? А если нет... Что ж, тогда она повторит судьбу своей «мамочки». И это будет её выбор. Не наш. Её. Потому что каждый сам выбирает, кем ему быть. Жертвой или палачом. Частью проблемы или частью решения. Тенью Бобровской или самой собой. И этот выбор — он не делается один раз. Он делается каждый день. Каждую минуту. И прямо сейчас, в этом зале, мы делаем свой выбор. Выбор в пользу правды. Выбор в пользу справедливости. Выбор в пользу любви. За нас, команда. За победу. За то, чтобы яблоко от яблони упало подальше. И за то, чтобы сад, который мы выращиваем, был полон не гнилых плодов, а живых, здоровых деревьев. Деревьев, которые дают тень, и плоды, и надежду. Кто со мной? — Все с тобой, — ответила Вероника, и её голос был твёрдым, как сталь, из которой был отлит тот самый автомат Булыжникова, которым она грозилась уничтожить университет. — Всегда с тобой. До конца. Что бы ни случилось. Потому что ты — наш командир. Наш друг. Наша любовь. И мы никогда тебя не бросим. Никогда. И она поцеловала его — не в щёку, а в губы, и в этом поцелуе было всё, что они хотели сказать друг другу. Всё, что они чувствовали. Всё, что они пережили. Всё, что они надеялись пережить в будущем. А будущее, теперь они знали, будет. Обязательно. И в нём будет музыка. И любовь. И мир. И правда. И новые битвы — но это будут битвы за справедливость, а не за выживание. И они были готовы к ним. — Игорь, — тихо сказала Наташа, поднимаясь со своего места и подходя к Радаеву, — я хочу сказать тебе спасибо. За всё. За то, что ты принял меня. За то, что ты не осудил. За то, что ты дал мне шанс. Я знаю, что я была соучастницей. Знаю, что я молчала два года. Знаю, что я не заслуживаю прощения. Но ты дал мне его. Не просто на словах — на деле. Ты дал мне работу. Дал мне друзей. Дал мне новую жизнь. И я хочу, чтобы ты знал: я никогда этого не забуду. Ты — не просто мой друг. Ты — мой спаситель. Мой командир. Мой... — она запнулась, подбирая слова, и на её глазах выступили слёзы. — Мой брат. Настоящий. И я люблю тебя. Как брата. Как друга. Как человека, который не прошёл мимо. Спасибо тебе. За всё. За то, что ты есть. Она обняла Игоря — крепко, по-сестрински, уткнувшись лицом ему в плечо. Игорь обнял её в ответ, чувствуя, как дрожат её плечи, как она всхлипывает, пытаясь сдержать слёзы благодарности. — Нат, ты заслужила этот шанс, — тихо сказал он, гладя её по спине. — И ты им воспользовалась. Ты молодец. Ты сильная. И я горжусь тобой. Горжусь, что ты — часть нашей команды. Часть нашей семьи. И я тоже люблю тебя. Как сестру. Как друга. Как соратника. И всегда буду рядом. Что бы ни случилось. Вера, наблюдавшая за этой сценой, встала и подошла к ним. Она положила руку на плечо Игоря и сказала: — Можно мне тоже в вашу семью? Я знаю, что я новенькая. Знаю, что вы меня едва знаете. Но я чувствую, что здесь — моё место. Что здесь — люди, которые не предадут. Которые не осудят. Которые помогут. И я хочу быть частью этого. Если вы меня примете. Если ты меня примешь, Игорь. Игорь повернулся к ней, отпустил Наташу и взял Веру за руку. Он посмотрел ей в глаза — и увидел там то же, что видел в глазах Вероники, Наташи, Оксаны, всех, кого они спасли. Надежду. Решимость. Готовность бороться. — Ты уже часть, Верунь, — сказал он. — Уже часть. С того момента, как ты рассказала нам свою историю. С того момента, как ты перестала бояться. Добро пожаловать в семью. Добро пожаловать домой. И Вера заплакала — от облегчения, от счастья, от того, что её наконец-то приняли. И Наташа обняла её, и Вероника подошла и обняла их обеих, и вскоре весь зал — Алиса, Лариса, Маша, Андрей, Ира, — все собрались вокруг, и это было объятие семьи. Большой, шумной, разношёрстной, но настоящей. Семьи, которая с каждым днём становилась всё больше. И это было самое главное. Самое важное. Самое настоящее. И они знали: что бы ни случилось дальше, они справятся. Вместе.