Глава 12. Покажи мне любовь

Когда Тарасова, который спотыкался на каждом шагу, всё ещё не веря, что его власть кончилась и что его деньги и связи больше ничего не решают, увели под руки, Игорь подошёл к Наташе, мягко обнял её, положив руки на плечи с той особенной, почти невесомой бережностью, которая бывает только у людей, понимающих, что перед ними — хрупкая, только что распустившаяся душа, и одно неверное движение может заставить её снова закрыться, от чего она тихонько ахнула, и спросил, прильнув к её уху так близко, что она чувствовала тепло его дыхания: — Натусь, солнце, ты как? Прости, что вот так сразу с комплиментами, когда ты орать начала. Я вижу, тебя херачит, как в исступлении. Ты сейчас похожа на вулкан, который спал тысячу лет, а потом вдруг проснулся и начал извергаться. И это прекрасно, Нат. Это самое прекрасное, что я видел за последнее время. Потому что ты наконец-то позволила себе быть собой. Настоящей. Живой. Не той серой мышкой, которая приносила Бобровской кофе и делала вид, что ничего не происходит, а той Наташей, которая орёт, когда ей больно, и не боится, что её осудят. Странно, наверно, было слышать что-то в духе «Поори, поори»? И ещё... Ты правда красотка, несмотря на то, что пышная. Знаешь, я всегда считал, что красота — это не про стандарты. Не про то, что пишут в журналах. Красота — это про то, как ты себя чувствуешь. Про то, как ты двигаешься. Про то, как ты улыбаешься. А ты улыбаешься так, что у меня сердце тает. У тебя, несмотря на комплекцию, очень сексуальная фигура. Она женственная, мягкая, настоящая. Не силиконовая, не фотошопная, а живая. И глаза красивые и глубокие — в них можно утонуть, как в океане, и не захотеть выплывать. Ты секси, Натусик. Сними эту дурацкую серую блузку, оставшись в маечке, распусти этот идиотский пучок, потому что у тебя шикарные волосы — я видел их, когда ты вчера распустила, и у меня дыхание перехватило, — и будет идеально. Если захочешь ещё проораться, ори мне в голосовых. Кричи, мой зайчик. Сколько влезет. Можешь хоть каждый день ебать мне мозги, я разрешаю. Я буду слушать. Я буду слышать. Я буду рядом. Всегда. Что бы ни случилось. Наташа стояла, не в силах пошевелиться. Она чувствовала тепло его рук на своих плечах, слышала его слова, и они проникали в неё глубже, чем что-либо когда-либо проникало. Глубже, чем все унижения, которые она терпела от Бобровской. Глубже, чем все страхи, которые держали её в плену два года. Глубже, чем всё, что она когда-либо знала о себе. «Секси», — сказал он. О ней. О Наталье Андреевне Нечаевой, которая всю жизнь считала себя «просто секретаршей», «серой мышкой», «никем». О женщине, которая прятала своё тело под бесформенными блузками и юбками, потому что боялась, что кто-то увидит её — настоящую — и осудит. И вот сейчас этот человек — Игорь Радаев, которого она боготворила с тех пор, как узнала его историю, — стоял перед ней и говорил, что она красивая. Что у неё сексуальная фигура. Что у неё шикарные волосы. И он не шутил. Не иронизировал. Не пытался быть вежливым. Он говорил правду. Свою правду. И эта правда рушила всё, что она строила годами. Все стены, все защиты, все маски. Она стояла перед ним — обнажённая, уязвимая, настоящая, — и чувствовала, как по щекам текут слёзы. Но это были не слёзы боли. Это были слёзы освобождения. Слёзы женщины, которая наконец-то поняла: её видят. Её ценят. Её считают красивой. Не за что-то. Не вопреки чему-то. А просто так. Потому что она — это она. И от этого осознания у неё кружилась голова. И хотелось плакать. И смеяться. И обнять его. И никогда не отпускать.  — Игорь... — прошептала она, поднимая к нему заплаканное лицо. — Ты... ты правда так думаешь? Правда считаешь меня... сексуальной? Я всю жизнь думала, что я... что я некрасивая. Что моя комплекция — это недостаток, который нужно прятать. Что такие, как я, не могут быть... желанными. А ты... ты говоришь мне это так, будто это самая естественная вещь в мире. Будто это не комплимент, а просто констатация факта. И я... я не знаю, что сказать. Я не знаю, как благодарить. Я только знаю, что никто никогда не говорил мне таких слов. Никто. Даже мои родители. Даже мои бывшие. Никто. А ты — говоришь. И я... я тебе верю. Не знаю почему. Но верю. И это... это самое дорогое, что у меня есть. Спасибо тебе. За то, что ты видишь меня. За то, что ты слышишь меня. За то, что ты... считаешь меня красивой. Я никогда этого не забуду. Никогда. — Это потому что это правда, Натусик, — ответил Игорь, и его голос был мягким, как бархат. — Ты красивая. Всегда была. Просто никто тебе этого не говорил. А я говорю. Потому что я вижу. И я хочу, чтобы ты тоже это увидела. Посмотри на себя. Не в зеркало, не в эти дурацкие стандарты, а моими глазами. Ты сильная. Ты смелая. Ты живая. И ты сексуальная. И я хочу, чтобы ты это знала. Всегда. Что бы ни случилось. А теперь слушай. У меня есть для тебя кое-что важное. Он отстранился и показал Нечаевой телефон. Его пальцы всё ещё дрожали — не от страха, а от того адреналина, который всегда приходил после успешной операции, — но голос был ровным, спокойным, как у командира, который уже видит следующий шаг, следующую цель, следующую битву. — Я сейчас списался с Бычковой. Нат, ты общалась с ней? Она говорит, что вы хорошие подруги, что вы никогда не расставались с начала сотрудничества в этом ебучем вузе. И вот, Вика, будем так её звать, пишет, что этот Тарасов-пидорасов ей незаметно подсовывал в папки какие-то листки непонятные. Представляешь, она приходила утром в свой кабинет, открывала папку с отчётами, а там — конверт. А в конверте — фотографии. И не просто фотографии. Там фотки, как в протоколах МВД в Совке и в нулевых. И там... Надя голая. Ты голая. Вероничка голая. Катюха. Маша Дудкина. Верунчик. Сука... Даже Саша Шевченко с шестого курса туда затесалась! И там ВЕСЬ ЮРФАК! ПОТОКИ ВСЕХ КУРСОВ, СУКА! Он раздевал эти фотографии в Фотошопе, ёбаный свет! Брал обычные фотографии из соцсетей — с выпускных, с дней рождений, с пикников, — и убирал одежду. Превращал невинные снимки в порнографию. И все фотки чем-то заляпаны будто. Вика понюхала, воняет как будто спермой. И угадайте, народ, что он делал с этими фотками, раз пошла такая пьянка? Что делал этот урод, сидя в своём кабинете, думая, что он — бог, а все эти девушки — его собственность? — Эта тварь на нас всех дрочила, блядь?! — вдруг выматерилась Маша Дудкина, которая, казалось бы, не способна на мат. Её голос, обычно тихий и робкий, сейчас звенел от ярости, и она сжимала кулаки так, что костяшки побелели. — Что, на хуй?! Это реально, Игорь Сергеевич?! Этот... этот... он сидел в своём кабинете, смотрел на наши фотографии и... и делал ЭТО?! С моей фотографией?! С фотографией Нади?! С фотографией Вероники?! С фотографиями всех нас?! Я... у меня нет слов. У меня просто нет слов. Я хочу его убить. Я хочу, чтобы он ответил за это. За каждую фотографию. За каждую изувеченную душу. За каждую девушку, которая даже не знала, что её используют. За каждую из нас. — К сожалению, да, — Радаев развёл руками. — Ну, сорян. Это не я придумал. Я знаю со слов Вики, что у Тарасова есть поддакивалка, как Табаки у Шер-Хана. Маш, сними очки, без них ты красивее. У тебя глаза потрясающие — серые, с зелёными искорками, — а ты их прячешь за стёклами, как будто боишься, что кто-то увидит. А не надо бояться. Ты красивая. Очень красивая. И ты их разобьёшь, если я тебе скажу, кто это. Готовы? Это Светлана Викторовна Лазарева, которая, со слов Любы, подстраивала потери ведомостей. Света — это кто-то типа его секретутки-сосалки. Она тоже стриптизёрша, её псевдоним — Дездемона. Представляете? Дездемона. Шекспировская героиня, которую задушили из ревности. Только эта Дездемона не жертва. Она — соучастница. Она сама душит. Душит чужие судьбы, чужие карьеры, чужие мечты. Фотки, которые в итоге получились, по стилю напоминают фотосессию Юли Волковой и Лены Катиной на альбом «200 по встречной». Ну, вы помните обложку, да? Там Юля и Лена в фас и в профиль. И дополнительные материалы на диске, где типа надпись была: «РОЗЫСК: ВОЛКОВА ЮЛИЯ ОЛЕГОВНА / КАТИНА ЕЛЕНА СЕРГЕЕВНА». И фотки Юли и Лены нейтральные. Да что, на хуй, такое, ребят, скажите мне, пожалуйста?! Почему опять аналогии с «Тату»?! Почему каждый, блядь, раз, когда мы копаем глубже, мы находим этот дурацкий лесбийский имидж двух девчонок, которые просто пели песни и не просили, чтобы их превращали в фетиш?! Сдаётся мне, что Тарасов и подговаривал Бобриху и Морозову играть в лесбиянок, и Мельник тоже поначалу. Он был кукловодом. Он дёргал за ниточки. Он создавал этот театр жестокости и наслаждался им. И... Стоп-стоп-стоп... Дыши глубже, Радаев... Вика незаметно один раз сфоткала Тарасова, Бобриху, Морозову и Свету в обнимку в какой-то преподавательской. Они стояли в кругу, обнявшись, и... ШЕПТАЛИСЬ, СУКА! Они обсуждали план ЗАХВАТА ЮРФАКА! Они хотели стать ЕДИНСТВЕННЫМИ преподавателями на факультете. Афоня Дмитриев мне даже записи с жучков, которые были сделаны до него, отправил, Вика тоже. И там пиздец. Они там обсуждали, как лучше травить студентов, как убрать всех несогласных и набрать новых — педофилов, стриптизёрш и проституток. Я чуть не охуел, когда Вика мне это всё пересказала! Бляха-муха, Д'Артаньян и три мушкетёрши! Так... «Думай-думай-думай-думай, думай-думай...» Один момент! Игорь посмотрел на Машу Карпухину за стойкой, смерил её изучающим взглядом и щёлкнул пальцами: В этом щелчке было что-то от фокусника, который только что придумал новый, невероятный трюк. Что-то от режиссёра, который нашёл идеальную актрису на главную роль. Что-то от полководца, который увидел путь к победе. — Идея, ёбаный свет! Маш, помнишь, ты мне про театр рассказывала? Про кино, блядь? Ты же тоже актриса. Ты играла в театре «Зонтик», в том самом, где Вика начинала. Ты рассказывала, что когда-то мечтала о сцене, но потом выбрала юриспруденцию. В кино ты играла роковых женщин. Я помню, как мы с Андрюхой смотрели на закрытом стриме лесбийский фильм с тобой в главной роли. Это было что-то типа безбашмакской версии «Покажи мне любовь». Ты там ещё совсем юная, играла безбашмакско-русскую версию Агнес, кажется. Вот эта короночка из твоих уст меня прям разнесла: «А вот и я! А вот моя новая девушка. А подвинуться нельзя? Мы трахаться идём!». Ты это сказала с такой дерзостью, с такой уверенностью, что я тогда подумал: «Вот это актриса. Вот это талант». И сейчас этот талант нам нужен. А теперь — слушай. У меня есть для тебя роль. Главная роль в нашем последнем спектакле. Спектакле, который поставит точку в этой истории. Спектакле, который уничтожит последнюю голову гидры — Светлану Лазареву. Она падка на строгих, но сексуальных преподш. А ты можешь сделать сексуальный голос и сказать «Статья сто двадцать третья Гражданского кодекса Республики Безбашмак» так, что кончают не только мужики, но и бабы. И внешне ты такая, что, как говорится, мужики хотят, бабы завидуют, а некоторые — тоже хотят. Так что... Молилась ли ты на ночь, Дездемона, блядь? Если у тебя есть неотмоленное преступленье... Ну, вы поняли. Алис, Ларис, введите Машу в курс дела. И да, Маш, придётся раздеваться, если надо будет. И раздевать Лазареву, если она соблазнится. И целоваться с ней тоже. Ты готова к этому? Готова сделать то, чего не делала никогда — использовать своё тело как оружие, свою красоту как приманку, свой голос как гипноз? Потому что это — не просто роль. Это — миссия. И я не буду врать: это может быть тяжело. Может быть противно. Может быть больно. Но ты справишься. Я знаю. Потому что ты — Маша Карпухина. А Карпухины не сдаются. Алиса и Лариса подошли к Маше, и все три девушки, обнявшись, принялись шептаться. Они стояли в кругу, прижавшись друг к другу, и их лица, освещённые мягким светом ламп, были сосредоточенными и вдохновлёнными. Алиса что-то чертила пальцем на стойке — вероятно, схему передвижения, отмечая, где будут стоять «актёры», где — «зрители», где — «случайные прохожие». Лариса, достав из сумочки блокнот, делала пометки — своим каллиграфическим почерком, которому научилась ещё в МГУ. Маша слушала, кивала, иногда задавала уточняющие вопросы, и в её глазах разгорался тот самый огонь, который Игорь видел у всех своих бойцов перед решающей битвой. Огонь решимости. Огонь азарта. Огонь веры в то, что они победят. Она вспоминала свою роль в том лесбийском фильме — как она готовилась к ней, как репетировала перед зеркалом, как уговаривала себя, что это просто работа, просто роль, просто ещё одна строчка в резюме. Тогда у неё получалось. Получится и сейчас. Потому что теперь она делала это не для резюме. Она делала это для справедливости. Для своих друзей. Для своей семьи. — Я готова, Игорёк, — вдруг сказала Карпухина. — Ты не знал, но я и стрип-пластикой владею. Я танцевала в клубе-баре «Бременские музыканты» на Соловьёва, это Савельевский район Ипинбаса. Такой, знаешь, винтажный клуб. — А, «Брементен музыкылгы»? — вспомнил Толян, который до этого о чём-то шептался с Анной Трофимовой. — Игорь помнит, нам Алёна... ну, лже-Алёна рассказывала, что хотела туда устроиться. Ещё в 2019-м, кажется. Она тогда говорила: «Толя, там такие девушки танцуют, ты бы видел. Я хочу быть как они. Хочу, чтобы на меня смотрели и восхищались». А я ей: «Алёна, ты актриса, зачем тебе стриптиз?». А она: «Это не просто стриптиз. Это искусство. Это танец, который говорит без слов». И она была права. Но она так и не решилась. А ты, Маш, — решилась. Ты танцевала там. И я уверен, что ты была великолепна. Потому что ты всё делаешь великолепно. И я горжусь, что ты — моя подруга. Что ты — часть нашей команды. Что ты — здесь. — Спасибо, Толь, — Маша улыбнулась, и в её улыбке была благодарность. — Да, танцевала. Это было... это было другое время. Я тогда только начинала, и мне казалось, что сцена — это единственное место, где я могу быть собой. Где я могу быть свободной. А потом я ушла в юриспруденцию и думала, что больше никогда не вернусь к танцу. Но теперь — возвращаюсь. Ради вас. Ради справедливости. Ради того, чтобы эта история наконец-то закончилась. И я сделаю это. Сделаю всё, что нужно. Разденусь, если надо. Поцелую, если надо. Скажу «Статья сто двадцать третья Гражданского кодекса Республики Безбашмак» так, что у Лазаревой подкосятся колени. Потому что я — актриса. И я — юрист. И я — ваш друг. И я не подведу. — Вот это я понимаю! Монументальная работа, Игорёк! — хлопнул Радаева по плечу Череп, и в этом хлопке была вся его музыкантская душа — громкая, искренняя, восторженная. — Ты, блядь, крёстный отец нашей антибуллинговой коалиции! Ты из простого обзорщика видеоигр превратился в... в полководца! В стратега! В человека, который собирает армию из актрис, юристов, музыкантов и посылает их в бой против зла! И эта армия побеждает! Раз за разом! Бобровская, Морозова, Тарасов — все они думали, что они неприкасаемые. Что их власть — навсегда. А ты показал им, что это не так. Что правда сильнее власти. Что справедливость сильнее денег. И я горжусь, что я — часть этой армии. Что я — твой друг. Что я могу стоять здесь и играть на этой гитаре, пока ты планируешь очередную гениальную операцию. — Спасибо, Макс, — ответил Игорь, и в его голосе была та особая теплота, которая появлялась только когда он говорил с самыми близкими. — Но я не один это делаю. Без вас — без тебя, без Илюхи, без Аньки, без Егора, без Кирюхи, без Алисы, без Ларисы, без Маши, без Андрюхи, без Вероники, без Наташи, без Веры, без Полины, без Толяна, без всех, кто сейчас в этом зале, — я был бы просто парнем с гитарой и камерой. Это вы делаете меня тем, кто я есть. Это вы — моя сила. И это вы — те, кто меняет мир. Не я. Мы. Вместе. Игорь на мгновение замолчал и перевёл взгляд на Веронику, которая всё это время стояла рядом, прижимаясь к его плечу, и слушала, как он раздаёт задания, хвалит друзей, строит планы. Она смотрела на него — на то, как горят его глаза, когда он говорит о справедливости, на то, как он жестикулирует, когда увлечён, на то, как он улыбается, когда кто-то из команды соглашается на новую миссию, — и чувствовала, как её сердце переполняется. Она вспомнила, как несколько недель назад сидела на первой парте и боялась поднять глаза. Боялась, что Бобровская её унизит. Боялась, что жизнь никогда не изменится. А теперь она стояла здесь, в этом зале, рядом с человеком, который назвал её своей любимой, и смотрела, как он ведёт их всех к победе. И это было похоже на чудо. Но это было не чудо. Это была его работа. Его вера. Его любовь. И она была частью этого. Частью него. И от этого осознания у неё кружилась голова. — Вероничка... — Игорь повернулся к ней, и его голос из командирского стал мягким, интимным, как будто он говорил только для неё одной. — Ты сегодня была невероятна. Когда ты ударила Тарасова, у меня сердце остановилось. Не от страха за тебя — от гордости. Ты двигалась так, будто всю жизнь только и делала, что дралась. Твоё тело в этом прыжке, твоя нога, которая вошла ему точно в челюсть, — это было... это было сексуально, Никусь. Да, я сказал это. Ты сексуальная. Самая сексуальная женщина из всех, кого я знаю. Не потому, что ты гимнастка или танцовщица. А потому, что в тебе есть сила. Сила, которая не прячется, не стесняется, не извиняется. Сила, которая бьёт, когда надо бить. И это — самое притягательное, что может быть в женщине. Я смотрел на тебя и думал: «Вот она. Моя королева. Моя воительница. Моя любовь». Ты понимаешь это? Ты — не просто моя подруга. Ты — моя женщина. Моя. И я хочу, чтобы ты это знала. Всегда. Что бы ни случилось. Вероника почувствовала, как её щёки заливает румянец. Она слышала эти слова — «сексуальная», «моя женщина», «моя любовь», — и они проникали в неё глубже, чем любые признания. Потому что Игорь говорил это не как комплимент, не как дежурную фразу. Он говорил это как констатацию факта. Как истину, в которой он не сомневался. И от этого у неё перехватило дыхание. Ей хотелось что-то ответить, но слова застревали в горле. Она только смотрела на него — на его улыбку, на его глаза, на его губы, которые только что произнесли эти слова, — и чувствовала, как мир вокруг перестаёт существовать. Остаётся только он. Только она. Только это мгновение. — Игорёк... — прошептала она наконец, и её голос дрожал от счастья. — Ты... ты правда так думаешь? Правда считаешь меня... сексуальной? Я никогда... никто никогда не говорил мне такого. Бобровская говорила, что я посредственность, что на меня никто не посмотрит. Тарасов платил деньги за то, чтобы меня сломать. Я привыкла думать о себе как о... как о жертве. А ты... ты смотришь на меня и видишь королеву. Воительницу. Женщину. И я... я не знаю, что сказать. Я только знаю, что люблю тебя. Больше всего на свете. И я сделаю всё, чтобы быть достойной тебя. Всё. — Ты уже достойна, — ответил Игорь, прижимая её к себе. — Ты всегда была достойна. Просто никто тебе этого не говорил. А я говорю. И буду говорить. Каждый день. Пока ты не поверишь. Пока ты не посмотришь в зеркало и не увидишь ту, кого вижу я. А я вижу самую красивую, самую сильную, самую сексуальную женщину в мире. И я люблю тебя. Слышишь? Люблю. И никто — ни Бобровская, ни Тарасов, ни кто-либо ещё — не сможет этого изменить. Никогда. Он замолчал, обвёл взглядом зал — всех этих людей, которые собрались здесь не ради денег, не ради славы, а ради справедливости, — и поднял кружку с чаем. — За Машу. За её смелость. За её талант. За то, что она готова на всё ради победы. И за то, что она — одна из нас. Маш, я знаю, что ты справишься. Потому что ты — Карпухина. А Карпухины не сдаются. Никогда. За тебя! — За Машу! — ответили все хором, и звон кружек разнёсся по залу, как обещание, как заклинание, как музыка, которую они слышали в своих сердцах. Маша стояла, прижимая руку к груди, и чувствовала, как слёзы наворачиваются на глаза. Не от слабости — от гордости. От того, что эти люди верят в неё. От того, что она — часть чего-то большего. От того, что она больше не одна. И она знала: что бы ни случилось завтра, она справится. Потому что за ней стоит эта семья. Эта армия. Эта любовь. И это было самое главное. Самое важное. Самое настоящее. И завтра она выйдет на сцену — не театральную, а жизненную, — и сыграет свою лучшую роль. Роль, которая поставит точку в этой истории. Роль, которая навсегда изменит этот университет. Роль, которая спасёт тех, кто ещё может быть спасён. И она была готова. Полностью. Абсолютно. Как никогда в жизни. Игорь, всё ещё обнимая Веронику одной рукой, другой поднял кружку выше и добавил: — И ещё — за Нику. За мою любимую. За женщину, которая сегодня доказала, что она — воин. Что она — королева. Что она — моя. За то, что она перестала быть жертвой и стала охотницей. И за то, что она — самая сексуальная женщина в этом зале. В этом городе. В этом мире. За тебя, Вероничка. — За Веронику! — ответили все хором, и в этом возгласе было столько тепла, столько поддержки, что Вероника, не выдержав, заплакала. Но это были хорошие слёзы. Слёзы счастья. Слёзы благодарности. Слёзы любви. Она прижалась к Игорю ещё крепче и прошептала: — Спасибо. Спасибо тебе. За всё. За то, что ты веришь в меня. За то, что ты видишь меня. За то, что ты любишь меня. За то, что ты сказал это при всех. Я никогда этого не забуду. Никогда. Ты — моя жизнь, Игорёк. Моя любовь. Моя навсегда. И я сделаю всё, чтобы быть достойной этих слов. Всё.