Глава 13. Сексо-шоковая терапия

На следующий день Маша Карпухина вошла в ИГУ в образе, которого сама от себя не ожидала. Она выглядела не как преподаватель, а как богиня, королева или кто-то ещё выше оных. На ней была блузка телесного цвета с маленькими легко расстёгивающимися пуговками, а также чёрная юбочка и туфельки на низеньком каблучке. Блузка сидела идеально — не обтягивала, но подчёркивала всё, что должна была подчёркивать — изгиб тела, сексуальную грудь Карпухиной, и в то же время оставляла достаточно пространства для воображения. Юбка была достаточно короткой, чтобы заставить взгляды задерживаться на её ногах, но достаточно строгой, чтобы не выглядеть вызывающе. Туфельки добавляли ей роста, делали походку плавной, текучей, как у кошки. Это был образ женщины, которая знает себе цену и не боится её демонстрировать. Женщины, которая пришла не просить, а брать. Женщины, которая одним своим появлением говорит: «Я здесь, и это всё меняет». И это была она — Маша Карпухина, которая ещё вчера стояла за стойкой бара в Push Start, а сегодня шла по коридорам университета, как хозяйка. Она вспоминала, как готовилась к этой роли — как Лариса помогала ей выбрать наряд, как Алиса репетировала с ней походку, как Игорь сказал ей на прощание: «Маш, ты — актриса. Лучшая из всех, кого я знаю. И ты справишься. Потому что ты — Карпухина. А Карпухины не сдаются». И она не собиралась сдаваться. Она собиралась победить. Она достала телефон и посмотрела расписание Лазаревой. Первой у неё стояла пара с группой Юр-3-704. — Семикурсники... У них двадцатого вроде вручение дипломов... Так, в 340-й, кажется, — поправляя рыжий парик, сказала себе Маша. — Сегодня я не Мария Карпухина. Ну, для этой подтасовщицы. Я сегодня Елена Сергеевна... Сука, а на какие фамилии у неё фетиш? Катиной назваться было бы слишком очевидно, она бы сразу раскусила. Ладно, похер. Она всё равно дальше лесбийского имиджа «татушек» не видит. Она в тридцать пять выглядит на четырнадцать. И Юлю Волкову косплеит вплоть до деталей, блядь. А сколько она мне даст в мои тридцать два, интересно? Пятнадцать, наверное. Она поправила бейджик с именем «КАТИНА Елена Сергеевна» и направилась в левое крыло факультета. Её каблуки отбивали по линолеуму чёткий, уверенный ритм, и в этом ритме слышалась та самая музыка, которая звучала у неё в голове каждое утро перед важной операцией — музыка предвкушения, музыка охоты, музыка победы. — Здрасьте, Елена Сергеевна! — поздоровался председатель профкома Вадим Савин, вглядываясь в бейджик, как ему показалось, незнакомки. — Подскажите, а вы не встречали моё пособие по ТГП за шестой курс? Екатерина Геннадьевна сегодня мне сказала, что я его, видимо, потерял. А у меня через два дня экзамен, и я не знаю, что делать. Я везде искал — в библиотеке, в лаборантской, даже в столовой. Нет нигде. Как сквозь землю провалилось. — Здравствуйте, Вадим... Вадим Александрович, кажется? — Маша улыбнулась той самой улыбкой, которую они репетировали с Ларисой: мягкой, чуть загадочной, с лёгким прищуром, который делал её одновременно и доступной, и недосягаемой. — Кажется, я знаю, где оно может быть. Пойдёмте. Это третья лаборантская у 325-й. Открою вам секрет: мне шепнула на ушко новая деканша, Любовь Васильевна Мельник, что его, извините за выражение, спиздила Светлана Викторовна Лазарева. Точно так же, как спиздила ведомость 750-й группы по экзамену по процессуальному праву в середине июня. Я видела сейчас, как одна второкурсница вешает на доску объявлений что-то типа плаката WANTED с фото Светланы Викторовны. Так что вы не один такой, Вадим Александрович. Вы — часть большой и печальной статистики. Но сегодня, я думаю, эта статистика начнёт меняться. — Да вы что?! — Савин чуть не выронил папку, которую держал в руках. Его глаза расширились, и на лице отразилась целая гамма чувств — от недоверия до облегчения, от возмущения до благодарности. — А я-то думаю, куда оно делось! Я же его из рук не выпускал! Вчера положил в аудитории, отошёл на пять минут в туалет, возвращаюсь — нет пособия. Я думал, может, кто из однокурсников пошутил. Или, может, сам где-то оставил. А это, оказывается, Лазарева... Вот же... простите, Елена Сергеевна, при вас не буду выражаться. — Нет-нет, выражайтесь, пусть все знают. — Вот же сука! — наконец вырвалось у Савина. — Позвольте, я, когда у неё пара у 704-й закончится, дам ей пизды. — Конечно, дадите. Я официально это санкционирую, как представитель аккредитационной комиссии из ВГУ, Витальского государственного университета. Вы сможете это сделать не ранее чем через полчаса. У неё есть привычка задерживать начало занятий на полчаса. Вы возьмёте её, пока она будет «горяченькой». Я покажу вам, как разогревать оппонентов. Вадим направился в третью лаборантскую, а Маша — в кабинет Лазаревой, отмеченный табличкой с её фамилией и инициалами. Внутри, как она поняла, никого не было, поэтому она зашла внутрь, села на стол, закинув ногу на ногу, и для полноты образа вытащила томик Чарльза Диккенса «Большие надежды». Маша открыла книгу на середине и сделала вид, что читает, хотя на самом деле её глаза скользили по строчкам, не замечая слов. Она слушала. Слушала шаги в коридоре, голоса студентов, звонок, возвещающий о начале пары. Она ждала. Ждала, когда дверь откроется и на пороге появится та, ради которой она здесь. И параллельно в её голове проносились мысли — о том, как они пришли к этому моменту. Она вспоминала, как они с Игорем, Андреем и остальными сидели в Push Start и обсуждали план. «Лазарева — последняя голова гидры, — сказал тогда Игорь. — Бобровская, Морозова, Тарасов — они в тюрьме. Но Лазарева всё ещё здесь. Она думает, что её не тронут. Думает, что она — тень, которую не поймать. Но мы поймаем. Потому что у неё есть слабость. И эта слабость — её фетиш на «Тату». Она годами косплеит Юлю Волкову. Годами бредит лесбийским имиджем. И если мы пошлём к ней Лену Катину — или ту, кто будет выглядеть как Лена Катина, — она не устоит. Она попадётся в ловушку, потому что не сможет отказаться от своей мечты». И теперь Маша была здесь — воплощением этой мечты. Приманкой. Ловушкой. И она должна была сыграть свою роль так, чтобы Лазарева не заметила подвоха. Чтобы она раскрылась. Чтобы она сама выложила всё, что они хотели знать. И вот наконец дверь открылась. Лазарева вошла в кабинет, даже не подозревая, что там кто-то есть. Она была погружена в свои мысли — может быть, обдумывала, как лучше подделать очередную ведомость, а может, мечтала об очередной студентке, которую можно было бы запугать или шантажировать. Её походка была уверенной, почти наглой, как у человека, который привык, что весь мир принадлежит ей. Её короткая стрижка — точь-в-точь как у Юли Волковой — была уложена идеально, костюм сидел безупречно. Она выглядела как деловая женщина, которая точно знает, чего хочет. Но когда она подняла глаза и увидела Машу, её уверенность на мгновение пошатнулась. На её лице отразилось удивление — а потом что-то ещё. Что-то, похожее на голод. На жажду. На тоску, которую она сама в себе, возможно, не подозревала. И Маша увидела это. Увидела, как её зрачки расширились, как дыхание стало чаще, как пальцы, сжимавшие папку, побелели от напряжения. Она клюнула. Она попалась. И теперь оставалось только вести её за собой. — Здрасьте, — нежно пропела Маша, и её субтон с придыханием заполнил кабинет. — Елена Сергеевна Катина. Представитель аккредитационной комиссии из Витальского государственного университета. Специализируюсь на административном праве. Ищу, с кем можно выпить кофе и обсудить последние изменения в законодательстве. А также... последние сплетни. Вы не составите мне компанию, Светлана Викторовна? Говорят, вы — самая осведомлённая женщина на этом факультете. Говорят, вы знаете всё и обо всех. И мне это... нравится. Очень нравится. Я всегда восхищалась женщинами, которые держат руку на пульсе. Которые знают, что происходит вокруг, и не боятся использовать это знание. Вы — именно такая. Или я ошибаюсь? — Елена Сергеевна... — Лазарева облизала губы, и в этом жесте было что-то хищное. Она оглядела Машу с головы до ног — её блузку телесного цвета, её юбку, её ноги, закинутые одна на другую, её рыжий парик, который так напоминал ей о том образе, которым она бредила годами. — Вы... вы очень похожи на... на одну мою любимую певицу. Лену Катину. Вы случайно не слышали о такой? Группа «Тату». Я была их фанаткой с самого детства. Я помню, как впервые увидела их клип по телевизору — мне было четырнадцать, и я подумала: «Вот оно. Вот кем я хочу быть. Свободной. Смелой. Такой, на которую все смотрят». И с тех пор я... я ищу эту свободу. Везде. Во всём. В каждом человеке, который напоминает мне о них. А вы... вы так похожи на неё. На Лену. Это удивительно. Просто удивительно. Как будто она сама пришла ко мне в кабинет. Как будто судьба наконец-то услышала мои молитвы. — Это я. Но я больше не пою, — улыбнувшись шире, произнесла Маша. — Мой отец, Сергей Васильевич Катин, музыкант, основатель группы «Дюна», он мне привил музыкальность. С самого детства я слышала музыку — ещё до того, как научилась говорить. Отец говорил, что я пела раньше, чем начала ходить. Но жизнь распорядилась иначе. После ссоры с моей коллегой по проекту, Юлией Олеговной Волковой, я выбрала юриспруденцию. И знаете, я ни разу не пожалела. Потому что право — это тоже музыка. Только вместо нот — статьи, а вместо аккордов — прецеденты. И когда ты знаешь эту музыку, ты можешь делать то, чего не могут другие. Ты можешь защищать. Или наказывать. Или... соблазнять. В зависимости от того, кто перед тобой. А кто передо мной, Светлана Викторовна? Кто вы? Женщина, которая ищет свободу? Или женщина, которая прячется за чужими образами, потому что боится быть собой? Мне интересно. Очень интересно. Расскажите мне о себе. Всю правду. Я слушаю. Лазарева стояла, не в силах отвести взгляд от Маши. Она смотрела на неё — на эту женщину, которая называла себя Еленой Катиной, — и чувствовала, как внутри неё просыпается то, что она прятала годами. Не просто желание. Не просто влечение. А тоска. Тоска по чему-то настоящему. По чему-то, что нельзя купить или украсть. По любви. И эта женщина — эта рыжая незнакомка с томиком Диккенса — казалась ей воплощением этой любви. Той самой, о которой она мечтала в четырнадцать лет, глядя на экран телевизора. Той самой, которую она искала всю жизнь и не могла найти. — Я... — Лазарева запнулась, и её голос, обычно такой уверенный и властный, дрогнул. — Я не знаю, кто я. Я думала, что знаю. Думала, что я — Светлана Лазарева, правая рука Тарасова, союзница Бобровской и Морозовой. Женщина, которая может всё. Но теперь, когда их нет, когда они в тюрьме, я осталась одна. И я поняла, что я — никто. Я потеряла себя. Я так долго притворялась, что забыла, какая я на самом деле. И теперь, когда я смотрю на вас, мне кажется, что я вижу свет. Свет, который я искала всю жизнь. Свет, который может вывести меня из этой тьмы. — О, мы с Юлией Олеговной тоже были во тьме, — кокетливо сказала Маша, и в её голосе появилась та самая интонация, которую они репетировали с Ларисой: лёгкая, воздушная, но с подтекстом, который заставлял слушателя подаваться вперёд, пытаясь уловить скрытый смысл. — Наш продюсер, Иван Шаповалов, и сопродюсер Елена Кипер навязали нам с Юлей лесбийский имидж. Они решили, что две девочки-подростка, которые целуются на сцене, — это то, что нужно публике. И они были правы — публика это съела. Но мы — мы не были готовы. Мы были детьми. Нам было по пятнадцать лет. И мы не понимали, что происходит. Мы думали: «Это просто имидж. Это просто игра. Это не мы». Но игра затянулась. Имидж стал реальностью. И в какой-то момент мы перестали понимать, где заканчивается игра и начинаемся мы. Мы целовались на сцене, а потом шли в гримёрку и не могли смотреть друг другу в глаза. Потому что не знали: то, что мы делаем, — это по-настоящему или нет? Это любовь или это просто работа? Это чувство или это просто контракт? И в конце концов мы разругались. Разошлись. Перестали общаться. Я ушла в юриспруденцию, Юля — в сольную карьеру. И только спустя годы мы поняли: нас использовали. «Я сошла с ума, я сошла с ума...» Тьфу, мынгыс (блядь)! Последнее ругательство Маша вставила из кырбекского языка. Она вспомнила, как Алиса учила её этому слову: «Маш, если захочешь сбить её с толку, вставь кырбекское ругательство. Это звучит экзотично и заставляет людей думать, что ты — настоящая иностранка». И она вставила. И Лазарева купилась. Она даже не заметила подвоха. — И нормально к нам относился только наш первый аранжировщик, который сделал нам хиты, Серёжа Галоян... Или лучше сказать Сергей Сасуникович Галоян? Как лучше? Как будет предпочтительнее? Он написал нам пять песен на первом альбоме на FastTracker 2, а потом перебивал их на железных синтезаторах. — Сергей Сасуникович, — машинально ответила Лазарева, всё ещё не в силах отвести взгляд от Маши. — Я читала о нём. Он был единственным, кто не пытался вас использовать. Единственным, кто видел в вас не товар, а людей. Я всегда восхищалась им за это. И я всегда думала: «Вот каким нужно быть. Вот как нужно относиться к людям». Но я не смогла. Я не научилась. Потому что меня никто не учил. Потому что все, кто был рядом со мной, — Тарасов, Бобровская, Морозова — они учили меня другому. Они учили меня, что люди — это ресурс. Что их нужно использовать, а не любить. И я верила им. Потому что не знала другого. А теперь... теперь, когда я встретила вас, я понимаю: это неправда. Люди — это не ресурс. Люди — это души. И я хочу научиться видеть это. Хочу научиться любить. Хочу быть как вы. Но я не знаю, смогу ли. Я столько сделала плохого. Столько зла. Можно ли это искупить? Можно ли начать сначала? Или для меня уже всё кончено? — Видимо, второе. Я не знаю, как вам помочь. Но из-за травли ваш университет рисковал потерять аккредитацию, — Маша сделала паузу, и в её голосе появилась сталь. — Вы понимаете, Светлана Викторовна, что из-за вас, из-за Тарасова, из-за Бобровской и Морозовой этот факультет чуть не закрыли? Что сотни студентов могли остаться без дипломов? Что десятилетия работы нормальных преподавателей — таких, как Оксана Андрианова, как Анна Никитина, как Виктория Бычкова — чуть не пошли прахом? Вы понимаете масштаб того, что вы сделали? Не воровство ведомостей, не подтасовки, не шантаж — хотя и этого достаточно для тюрьмы. А то, что вы разрушали души. Каждый день. Каждым своим действием. Вы были не просто соучастницей. Вы были топливом для этой машины. Без вас, без вашей готовности подчиняться, она бы не работала. И теперь вы спрашиваете, можно ли начать сначала? Я не знаю. Наверное, можно. Но для этого нужно ответить за то, что было. Признать свою вину. Раскаяться. И принять наказание. Не как месть, а как справедливость. Вы готовы к этому, Светлана Викторовна? Готовы ответить за всё? Лазарева опустила глаза. Её плечи затряслись, и Маша увидела, как по её щекам покатились слёзы. Не те слёзы, которые она, возможно, проливала перед Тарасовым, чтобы разжалобить его. А настоящие. Горькие. Слёзы женщины, которая наконец-то поняла, что она натворила. Которая наконец-то увидела себя со стороны — и ужаснулась. Которая наконец-то осознала, что её жизнь была ошибкой. И что исправить эту ошибку можно только одним способом — правдой. — Я готова, — прошептала она. — Я не знаю, что меня ждёт. Может быть, тюрьма. Может быть, позор. Может быть, одиночество. Но я больше не могу так. Не могу врать. Не могу притворяться. Не могу делать вид, что я — Юля Волкова, а все остальные — просто декорации для моей личной драмы. Я хочу быть собой. Впервые в жизни. Хочу узнать, какая я на самом деле. Без парика, без маски, без этой дурацкой стрижки. И я хочу, чтобы вы знали: я готова сотрудничать со следствием. Готова дать показания на Тарасова. На всех. Я расскажу всё. Всё, что знаю. Всё, что делала. Всё, что видела. Это — мой выбор. Мой первый настоящий выбор за много лет. И я делаю его свободно. Без страха. Без принуждения. Просто потому, что это — правильно. Потому что это — единственное, что я могу сделать, чтобы искупить свою вину. Потому что я хочу начать сначала. Даже если это «сначала» начнётся с тюремной камеры. Маша смотрела на неё — на эту сломленную, плачущую женщину, которая ещё несколько минут назад была её врагом, — и чувствовала, как в груди разливается странное, неожиданное тепло. Не жалость — жалость была бы оскорблением. А уважение. Уважение к тому, что Лазарева нашла в себе силы признать свою вину. Что она не стала врать, изворачиваться, обвинять других. Что она сказала правду. И это было первым шагом. Самым трудным шагом. Шагом, который отделяет преступника от человека. Шагом, который даёт надежду. Не на прощение — прощение придёт позже, если придёт вообще. А на искупление. На возможность начать сначала. В дверь постучали. Маша взглянула на часы. Полчаса, о которых она говорила Савину, истекли. — Войдите, — сказала она. Дверь открылась, и на пороге появился Вадим Савин. За его спиной стояли ещё несколько студентов — семикурсники, которые тоже пострадали от действий Лазаревой. Они были спокойны, но в их глазах горел тот самый огонь, который Маша видела в глазах Вероники, когда та шла на экзамен к Бобровской. Огонь решимости. Огонь справедливости. Огонь, который больше не погасить. — Светлана Викторовна, — сказал Вадим, и его голос был ровным, как лезвие ножа, — у нас к вам разговор. О пособиях. О ведомостях. О фотографиях. Обо всём, что вы делали последние три года. И мы не уйдём, пока не услышим правду. Всю правду. А потом — вы пойдёте с нами. К ректору. К полиции. Куда угодно. Но вы ответите. За всё. Лазарева подняла заплаканные глаза и посмотрела на студентов. Потом перевела взгляд на Машу. Потом снова на студентов. И кивнула. — Я расскажу, — сказала она. — Я расскажу всё. Маша встала со стола, поправила юбку и направилась к выходу. У двери она обернулась и посмотрела на Лазареву — на эту женщину, которая только что сделала первый шаг к искуплению. — Удачи, Светлана Викторовна, — сказала она. — И помните: никогда не поздно начать сначала. Никогда не поздно попросить прощения. Никогда не поздно стать собой. Я знаю это. Я сама через это прошла. И я верю, что вы справитесь. Потому что в вас есть то, чего не было в Бобровской, в Морозовой, в Тарасове. В вас есть совесть. И она проснулась. Не дайте ей снова заснуть. Она вышла в коридор, закрыла за собой дверь и глубоко вздохнула. Она сделала это. Она сыграла свою роль. И она сделала это хорошо. Не просто хорошо — идеально. Лазарева была сломлена — не физически, а морально. И в этом сломе было начало чего-то нового. Чего-то, что могло вырасти из руин её старой жизни. И это было то, ради чего они все боролись. Не месть. Не наказание. А возможность искупления. Для тех, кто был готов его принять. Она достала телефон и написала в общий чат: «Готово. Лазарева раскололась. Согласна сотрудничать со следствием. Савин и студенты сейчас с ней. Ждите новостей. И — спасибо вам. Всем. За то, что верили в меня. За то, что дали мне эту роль. За то, что мы — вместе. Я люблю вас. Всех. До встречи в Push Start». Она убрала телефон в карман юбки и направилась к выходу из университета. Её каблуки отбивали по линолеуму тот же чёткий, уверенный ритм, что и утром. Но теперь в этом ритме слышалась не музыка предвкушения, а музыка свершения. Музыка выполненного долга. Музыка победы. Она вышла на крыльцо, и её встретило солнце — яркое, летнее, обещающее долгий, счастливый день. И она знала: этот день будет счастливым. Потому что они победили. Потому что четвёртая голова гидры была срублена. Потому что справедливость восторжествовала. И это было то, ради чего стоило жить.