Глава 15. Перемывание костей

Как только Настя Семёнова, Саша Шевченко и Мельник появились в Push Start, их сразу встретила большая компания. Зал был полон — казалось, сегодня здесь собрались все, кто хоть как-то участвовал в этой долгой, изматывающей войне с гидрой ИГУ. Игорь, Наташа и Вероника сидели на своём обычном месте в VIP-зоне, обнявшись, и их лица светились тем особенным, умиротворённым счастьем, которое бывает только у людей, знающих, что самое страшное позади. Напротив них сидела Вера Клименко, и все четверо о чём-то тихо переговаривались, то и дело обмениваясь улыбками. Алиса и Лариса, одетые уже в свою обычную одежду, сидели за отдельным столиком, держась за руки, как две генеральши, только что выигравшие решающую битву. Маша Карпухина, всё ещё в блузке телесного цвета, но уже без парика, стояла у стойки и помогала Ире разливать напитки — она никогда не могла сидеть без дела, даже после самой утомительной операции. Афанасий Дмитриев в своей малиновой рубашке что-то оживлённо обсуждал с Толяном и Анной Трофимовой. Череп, Гром, Пузырь, Анька и Стич оккупировали сцену и тихо наигрывали какую-то мелодию — не для публики, а для себя, как они всегда делали после успешного завершения очередной миссии. Андрей Захаров стоял за стойкой, протирая стаканы, и на его обычно суровом лице играла та редкая улыбка, которая появлялась только в моменты абсолютного триумфа. А в углу, на диване, сидела Маша Дудкина, поправляя очки и записывая что-то в свой блокнот — вероятно, список статей, которые можно было бы вменить Аверченко и её сообщникам. В воздухе витал запах кофе, корицы и победы, и где-то на заднем плане играла тихая музыка — та самая, которую Череп наигрывал на «Тонике», импровизируя на тему «Нас не догонят». И в этом была особая, почти театральная ирония: песня, которую когда-то создали как гимн свободы, теперь звучала как реквием по тем, кто пытался эту свободу отнять. — Товарищи, а давайте этой Аверченко... кости поперемываем? — вдруг предложила Наташа, устраиваясь поудобнее и беря из рук Иры чашку с горячим чаем. — Мне вот интересно, что у неё в голове было, раз она так легко поддалась на инициативу Тарасова-пидорасова насаждать студенткам лесбиянство из-за неправильного понимания эстетики «Тату» и травить студенток? Любовь Васильевна, вы ведь наверняка знаете. Вы же умеете залезать в голову. Вы были там, внутри этого синдиката. Вы видели их изнутри. Расскажите нам. Расскажите всё. Мы имеем право знать. Потому что, если мы не поймём, как это работает, мы не сможем предотвратить это в будущем. А мы должны. Ради тех, кто придёт после нас. Ради тех, кто ещё не знает, что их ждёт. — Как Игорь наверняка уже сказал, Тарасов пытался навязать лесбиянство своей дочери, Ксении, — ответила Мельник, беря чашку с кофе и устраиваясь на диване. — Он водил её к каким-то бабкам, читал над ней заговоры, подсовывал ей книги. Это была настоящая идеологическая обработка. Хуже, чем в секте. Потому что в секте ты хотя бы знаешь, что ты в секте. А здесь — это была семья. Родной отец. И он говорил ей, что она неправильная. Что её влечение к мужчинам — это болезнь. Что она должна быть лесбиянкой, потому что только женщины достойны любви. И Ксюша ломалась. Годами ломалась. А когда она наконец-то вырвалась и рассказала всё Игорю, её отец уже переключился на студенток. Потому что ему нужна была новая жертва. Вернее, много жертв. Целый факультет. — Угу, и они вместе со своим братом, Кузнецовым Юрием... как его, Настюх? — подхватил нить разговора Игорь. Он отставил кружку с чаем, подался вперёд, и его лицо приняло то самое выражение, которое бывало у него, когда он распутывал особенно сложный клубок, — выражение детектива, который наконец-то нашёл решающую улику. — Кузнецов Юрий Васильевич, — подсказала Настя Семёнова. — Вот, и они хотели примазаться к Юле Волковой и Лене Катиной через Ивана Шаповалова, чтобы лесбийский имидж «Тату» стал РЕАЛЬНЫМ, блядь, — продолжил Игорь. — Но вы же знаете Ивана Николаевича. Шаповалов — он, конечно, тот ещё фрукт. Это он совместно с Еленой Кипер придумал лесбийский имидж для «Тату». Это он заставлял Юлю и Лену целоваться на сцене, когда им было по пятнадцать. Я в том году в октябре, ещё когда мы с Толяном и Аней Трофимовой в Москве жили, взял интервью как у Ивана Николаевича, так и у Елены Владимировны для своего канала. Кипер, несмотря на то, что заявляла, что «татушки» исписались после альбома «200 по встречной», оставила о себе хорошие впечатления. Насчёт клипа «Простые движения» мы с Еленой Владимировной сошлись на том, что для сохранения нервов его не стоит смотреть, думаю, вы знаете, почему. Там Волкова дрочит. По мне, так по аранжировке сама песня — такое себе. «Не верь, не бойся, не проси» пизже. А вообще англоязычные альбомы и остальные после первого разъёб знаете почему? Это благодаря участию Тревора Хорна. Это тот самый, что работал с твоими, Натусь, любимками Yes и Frankie Goes to Hollywood. Да и вообще «татушки» всегда брали под крыло тех, кто шарит за звук, за продакшн. Признаюсь, я в детстве, когда видел, как Юля и Лена целуются на сцене, горел желанием быть третьим. Это было красиво, хотя я понимал, что это просто игра. Бляха, я написал сегодня Лене Катиной в Telegram в её чат про то, как их с Юлей образы эксплуатировали в ИГУ. Что админы, что участники, что сама Елена Сергеевна — все охуели. И потом Лена понеслась ко мне в ЛС. И вы не представляете, как Елена Сергеевна взорвалась! «Игорь, здравствуйте. Я прочитала ваше сообщение в чате. Честно говоря, я в шоке. Я не знала, что наш с Юлей образ использовали для такого. Для травли, для насилия, для разрушения чужих жизней. Я всегда знала, что наш имидж — это палка о двух концах. С одной стороны, он дал нам славу, успех, признание. С другой — он привлёк к нам людей, которые видели в нас не артисток, а... объекты. Фетиши. Символы чего-то, чего мы никогда не олицетворяли. Но я никогда не думала, что это зайдёт так далеко. Что кто-то будет использовать наш образ, чтобы ломать студентов. Чтобы насаждать лесбиянство насильно. Это... это чудовищно. Я не знаю, что сказать. Я просто хочу, чтобы вы передали всем, кто пострадал: мне очень жаль. Я не имею к этому никакого отношения. Я никогда не поддерживала насилие. Ни в какой форме. И я рада, что вы остановили этих людей. Вы — герои. Настоящие. Спасибо вам. За всех, кого вы спасли. И за то, что вы защитили нашу музыку. Нашу настоящую музыку. Которая никогда не была про насилие. Которая всегда была про любовь». И упомянула, что, хоть с Серёжей Галояном у них отношения натянутые, ничего против него она не имеет. И потом она обещала, что расскажет обо мне своему отцу, Сергею Васильевичу. Мы с ним немного знакомы, я его в «Урбане» видел на концерте «Пикника». Даже поговорили немного. И про маму свою Лена писала, что расскажет ей обо мне. Инесса Всеволодовна Катина тоже музыкальная. — Ни хера себе... — протянула Алиса. — Игорёк, да ты, получается, на радаре у Катиных теперь! Тебя сама Лена Катина назвала героем! Ты понимаешь, что это значит? Это значит, что твоя работа — наша работа — признана не просто друзьями и соратниками, а теми, кто был на самой вершине. Теми, чей образ пытались использовать эти уроды. И они говорят тебе спасибо. Они говорят нам спасибо. Это... это невероятно. Я никогда не думала, что наша маленькая война в ИГУ дойдёт до такого уровня. Что о ней узнают те, ради кого мы, в каком-то смысле, и боролись — не только за студентов, но и за правду об искусстве. О том, что музыку нельзя использовать для насилия. Что имидж — это не реальность. Что любовь — это не то, что можно насадить. И теперь Лена Катина знает об этом. Знает о тебе. Знает о нас. И она благодарна. Это... это лучшая награда. Лучше любых медалей. Лучше любых званий. Спасибо тебе, Игорёк. За то, что ты написал ей. За то, что ты не побоялся. За то, что ты всегда идёшь до конца. — Это ещё не всё, — поднял палец Игорь, и в его глазах заплясали те самые искорки, которые бывали у него, когда он готовился выложить козырную карту. — Я написал об этом и Юле Волковой, дескать, Юлия Олеговна, тра-та-та, ваши с Еленой Сергеевной образы лесбиянок из начала нулевых эксплуатируют такие-то. Потом написал Шаповалову, Кипер. Иван Николаевич обещал, что, если увидит где-нибудь при поездке за границу новости, что кто-то эксплуатирует созданный им с Кипер имидж для подобной херни, не пожалеет эксплуататоров. А знаете, что он мне ещё сказал? Он сказал: «Игорь, я создавал этот проект не для того, чтобы через двадцать лет какие-то уроды использовали его для травли студентов. Я создавал его как искусство. Как провокацию. Как вызов обществу, которое боится говорить о любви. И мне жаль, что мой проект стал инструментом в руках тех, кто не понимает ни искусства, ни любви. Спасибо вам, что остановили их. Спасибо, что защитили то, что мы создали. Я этого не забуду». Вы представляете? Сам Шаповалов — человек, который создал «Тату», который придумал этот имидж, — сказал нам спасибо. Это... это охуеть. Я сидел и смотрел на его сообщение и не мог поверить своим глазам. Я, Игорь Радаев, обзорщик видеоигр и композитор-любитель, получил благодарность от создателя «Тату». За то, что мы остановили тех, кто пытался использовать его творение для зла. Это как если бы ты написал письмо Джорджу Лукасу с рассказом о том, как ты остановил банду, которая использовала образы из «Звёздных войн» для запугивания детей, а он ответил: «Спасибо. Вы — герои». У меня до сих пор мурашки по коже. — Бляха, Игорёк, — Череп отложил гитару и выпрямился на стуле с таким энтузиазмом, что его стул скрипнул. — Получается, ты не просто боролся с травлей. Ты, сука, защищал культурное наследие! Целое поколение людей, которые выросли на «Тату» и для которых их песни были не просто музыкой, а гимном свободы, гимном права быть собой! А эти уроды хотели превратить этот гимн в инструмент насилия! И ты им не дал! Ты встал и сказал: «Нет! Хрен вам! Вы не отнимете у нас нашу музыку, нашу юность, нашу свободу!». И ты победил! Ты, блядь, герой не только для этих студенток, не только для нас, но и для всех, кто когда-либо слушал «Тату» и думал: «Это про меня. Это про то, что я имею право быть собой». Ты защитил это право. Для всех. Навсегда. — Макс, ты меня прям до слёз довёл, — Игорь шмыгнул носом, но улыбнулся. — Я просто делал то, что должен был. Но да, бляха, приятно. Очень приятно. Знать, что твою работу оценили не просто друзья, а те, кто был для тебя кумиром в детстве. Это... это дорогого стоит. И я благодарен вам всем. За то, что вы были со мной. За то, что верили. За то, что не сдавались. — А Юля что? — спросила Вероника, и в её голосе было то самое нетерпение, которое бывает у людей, ждущих кульминации истории. — Юля Волкова ответила? — Голосовым, — кивнул Игорь, и по залу пробежала волна предвкушающих возгласов. — Та фирменная хрипотца присутствует. Вот, слушайте. Он достал телефон, открыл диалог с Юлией Волковой и нажал на воспроизведение. Весь зал затаил дыхание. Даже Череп перестал наигрывать на гитаре. Даже Ира замерла за стойкой, держа в руках забытую чашку. В полной тишине из динамика, чуть искажённый помехами, раздался голос — тот самый, который миллионы людей помнили по хитам «Тату». Голос с лёгкой хрипотцой, с той особенной, узнаваемой интонацией, которая делала каждую песню «Тату» неповторимой. — Игорь, добрый день, это Юлия Олеговна Волкова. Извините, что вот так сразу, за голос не ругайте. Сами знаете, я в начале пути дооралась, а потом операции. Так вот... Слушайте, ну, это пиздец, конечно. Я когда прочитала ваше сообщение, у меня, честно говоря, волосы дыбом встали. Прямо вот здесь, на затылке. Я, конечно, знала, что наш с Ленкой имидж — это палка о двух концах. Что кто-то воспринимает его как искусство, а кто-то — как руководство к действию. Но чтобы настолько... Чтобы какие-то уроды использовали его для травли студентов, для насаждения лесбиянства, для шантажа и всего такого... Это за гранью, Игорь. Это за любой гранью. Вы даже не представляете, через что мы с Ленкой сами прошли. Нам было по пятнадцать, когда нас заставили целоваться на сцене. По пятнадцать! Мы были детьми! И эти поцелуи — они были не по любви, не по желанию, а потому что так сказал продюсер. Потому что так надо для шоу. И мы делали это, потому что не могли отказаться. Потому что от нас зависели деньги, контракты, будущее. А потом этот имидж прирос к нам. Как вторая кожа. И мы уже не знали, где заканчивается игра и начинаемся мы. И от этого было очень больно. Очень. Я до сих пор, когда вспоминаю те времена, чувствую эту боль. И знать, что двадцать лет спустя какие-то сволочи использовали наш образ, нашу боль, нашу музыку для того, чтобы ломать молодых девчонок... Это просто... У меня нет слов. Вернее, есть, но все они матерные. Спасибо вам, что вы их остановили. Спасибо, что вы защитили этих студенток. Спасибо, что вы не дали этим уродам превратить нашу музыку в оружие. Вы — герои, Игорь. Настоящие герои. И я вами горжусь. Правда горжусь. И Ленка вами гордится, я знаю. Мы с ней, может, и не общаемся сейчас так близко, как раньше, но в этом мы едины. Спасибо вам. От всей души. От всего сердца. И передайте вашим друзьям — всем этим музыкантам, юристам, актёрам, — что они невероятные. Что мир держится на таких, как вы. И что я всегда буду на вашей стороне. Всегда. Что бы ни случилось. Если вам когда-нибудь понадобится моя помощь — вы знаете, где меня найти. Я серьёзно. Не стесняйтесь. Вы сделали для нас — для меня и Лены — то, чего мы сами не смогли. Вы защитили нашу музыку. Наше наследие. Нашу правду. И я этого никогда не забуду. Никогда. Всё. Целую вас всех. Пока-пока. В зале повисла тишина — та самая, которая бывает только после того, как слова, произнесённые кем-то важным, оседают в сердцах. Вероника прижалась к Игорю крепче, и он почувствовал, как по её щеке катится слеза. Наташа, сидевшая с другой стороны, уткнулась лицом ему в плечо, и её плечи вздрагивали. Даже Череп, который редко проявлял эмоции, отвернулся и сделал вид, что настраивает гитару, хотя на самом деле просто прятал повлажневшие глаза. Алиса и Лариса переглянулись и улыбнулись — той самой улыбкой, которая говорила: «Мы сделали это. Мы победили. И это признание — лучшее тому доказательство». А потом тишину нарушил Пузырь, который вдруг воскликнул с тем особенным пафосом, который бывает только у клавишников, привыкших к театральным эффектам: — Нет, ну вы посмотрите на них! Сидят, плачут! Боевой генералитет антибуллинговой коалиции — и плачут! Как дети! Хотя, блядь, если честно, я сам сейчас разревусь. Юлия Олеговна Волкова, мать её, лично поблагодарила нас! ОНА СКАЗАЛА, ЧТО МИР ДЕРЖИТСЯ НА ТАКИХ, КАК МЫ! Я хочу это на плёнку, на винил, на всё, что угодно! Это пиздец, товарищи! По залу прокатилась волна смеха — не того, который бывает над шуткой, а того, который бывает от переизбытка эмоций, когда уже не знаешь, плакать или смеяться. И этот смех был лучшим доказательством того, что они — семья. Что они прошли через ад и вышли с другой стороны. И что они заслужили этот момент. — Ну что, команда, — сказал Игорь, убирая телефон и обводя взглядом зал. — Мы сделали это. Мы не только остановили травлю. Мы не только посадили преступников. Мы не только защитили студентов. Мы защитили нечто большее. Мы защитили правду. Правду об искусстве. О музыке. О любви. И теперь эта правда известна тем, кто когда-то подарил нам эту музыку. Юля Волкова и Лена Катина знают о нас. И они благодарны нам. Кипер, кстати, писала, что найдёт этих эксплуататоров здесь, если приедет когда-нибудь, и прямо в тюрьме набьёт им ёбла. Сергей Галоян отшутился, дескать, «хорошо ещё, что на моих пяти песнях с первого альбома не паразитировали». А я ему ответил: «Сергей Сасуникович, ваши песни — они чисты. Они пережили всё это дерьмо и остались чистыми. Потому что настоящая музыка — она сильнее любой грязи. И это — ваша заслуга». Игорь замолчал, поднял кружку с чаем и обвёл взглядом зал — всех этих людей, которые прошли через ад и вышли с другой стороны, которые не сдались, не сломались, не предали. И в их глазах он видел то же самое, что чувствовал сам. Гордость. Благодарность. Любовь. Но в его глазах было и что-то ещё — та самая искорка, которая появлялась каждый раз, когда он придумывал очередной план. И все, кто знал его, мгновенно насторожились. — Кстати, — сказал он, и его голос изменился, стал деловым, командирским, — у меня есть предложение. Одно последнее дело перед тем, как мы окончательно закроем эту главу. Аверченко сейчас в истерике. Она звонила Кузнецову, и он её слил. Она одна. В пустом кабинете. С осознанием того, что всё рухнуло. И она может попытаться сбежать. Прямо завтра. Собрать вещи, снять деньги со счетов и исчезнуть. Мы не можем этого допустить. Потому что, если она сбежит, она сможет начать всё сначала где-нибудь в другом месте. С другими жертвами. С другими студентами. И мы этого не допустим. Поэтому — завтра проводим совместное гражданское задержание. Делаем ловушку прямо в вузе. Я позвоню Руставели и Бокову, они будут наготове. А мы — мы сыграем последний акт этого спектакля. Акт, в котором хищница попадётся в собственную ловушку. — Как мы её заманим? — спросила Маша Карпухина, отставляя шейкер. Её глаза, уставшие после долгого дня, загорелись тем самым азартом, который она унаследовала от своего отца — человека, который никогда не сдавался и всегда шёл до конца. — Она сейчас одна. Брошена. В отчаянии, — Игорь усмехнулся и сделал глоток чая. — Устроим банальную ловушку, как в мультиках про Скуби-Ду, ну, и схватим, а потом сдадим МВД. Мы напишем ей сообщение с фейкового аккаунта. От имени студентки, которая якобы не знает о том, что Аверченко разоблачена. Напишем, что она хочет «продолжить обучение» и просит о приватной встрече. Аверченко, в её состоянии, не сможет устоять. Она клюнет. Потому что она голодна. Потому что она потеряла всё — власть, сообщников, покровителей, — и теперь будет хвататься за любую соломинку. А мы будем ждать. В засаде. Как в детективе. Только в детективе полиция приезжает в последний момент, а у нас всё будет по-настоящему. — Отличная идея, Игорюнь! — Наташа поцеловала Игоря в щёку, и в её глазах горел тот самый огонь, который появился там только сегодня — огонь женщины, которая наконец-то поверила в себя. — Я готова к этой игре. К последней игре. К финальному акту. И я хочу быть там. Хочу видеть, как её будут задерживать. Хочу видеть, как Руставели защёлкнет на ней наручники. Потому что она — последняя. И когда её не станет, эта история наконец-то закончится. И мы сможем вздохнуть свободно. По-настоящему свободно. Все мы. — Отлично, — Игорь хлопнул в ладоши, и этот звук разнёсся по залу, как сигнал к началу последней битвы. — Тогда — завтра. Последний бой. Последняя операция. И мы закроем эту историю. Навсегда. А теперь — давайте поднимем кружки. За победу! За справедливость! За то, что правда всегда побеждает! И за Юлю Волкову с Леной Катиной — за то, что они, несмотря ни на что, остались собой! — За победу! — ответили все хором. И звон кружек разнёсся по залу, как финальный аккорд симфонии, как точка в конце долгой, мучительной истории, как обещание, которое они дали друг другу: что бы ни случилось дальше, они справятся.