I.II. Sirigion

Утро было серым и липким, как старая паутина. Набналина вышла из дома за сорок минут до назначенного времени, хотя до нужного места было всего пятнадцать минут пешком. Она не любила опаздывать. Опоздания — это потеря контроля, а она никогда не теряла контроль. Рюкзак за спиной весил немного — только самое необходимое, как она считала. Чёрный топик под сетчатой зелёной футболкой с капюшоном, обтягивающие чёрные штаны, кроссовки на плоской подошве. Волосы снова заплетены в два пучка, зелёный бантик на месте. В ушах — наушники, но музыка не играла. Она хотела слышать, что происходит вокруг. Место встречи оказалось пустырём за старым торговым центром. Ржавые контейнеры, битое стекло, окурки. Где-то далеко лаяла собака. Небо нависало низкое, тяжёлое, готовое разразиться дождём в любую секунду. Набналина встала у покосившегося фонарного столба и сложила руки на груди. Машины не было. Вместо неё на асфальте, прислонившись спиной к мусорному баку, сидел парень. Она заметила его сразу, но не подала виду. Высокий. Рыжие волосы — не рыжие, а настоящие огненные, длинные, очень прямые, спадают на лицо, и он даже не пытается их убрать. Одет в пляжную рубашку в рыжих тонах с пальмами, шорты и сланцы. Сланцы. В такую погоду. На пустыре. «Идиот», — подумала Набналина. — «Или Tenebris». Сердце пропустило удар. А если правда? Если этот парень с уставшим лицом и чёрными глазами — тот самый Tenebris, который обокрал её, вломился в её дом, угрожает продать её на чёрном рынке? Она сжала кулаки и сделала шаг вперёд. Гнев закипал где-то в груди, поднимаясь к горлу горячей волной. Она представила, как сейчас подойдёт к нему и скажет всё, что думает. Как выложит ему — в лицо — что он никто, что он такой же дурак, как и все остальные, что его аккаунт ничего не стоит, что она сломает его так же легко, как ломала всех предыдущих. Она сделала ещё шаг. Парень поднял голову. Их взгляды встретились. Набналина остановилась. У него были чёрные глаза — такие же чёрные, как у неё, как и у всех здесь. Но не пустые. Не колючие. Уставшие. Очень уставшие. Как будто он нёс на плечах что-то невидимое, но тяжёлое, и никто не предлагал помочь. Он осмотрел её. Бегло, но внимательно. Сначала лицо — бледное, с острыми скулами, чёрные глаза без блеска. Потом опустил взгляд ниже — на сетчатую футболку, сквозь которую угадывался чёрный топик, на обтягивающие штаны, облегающие длинные ноги. Никакой реакции. Ни усмешки, ни интереса. Набналина почувствовала себя экспонатом в музее. Они молчали. Ветер трепал его рыжие волосы, бросая их на глаза, но он не отводил взгляда. — Не пора ли тебе уйти отсюда? — спросила Набналина. Голос прозвучал ровно, холодно. Парень медленно покачал головой. Потом, после паузы, спросил так же спокойно: — А тебе не пора? Она промолчала. Если это Tenebris, ей нужны доказательства. Если нет — зачем ему знать, зачем она здесь? Никто не должен знать. Никто. Парень поднялся. Оказался выше — на голову, может быть, чуть меньше. И снова они просто смотрели друг на друга, и в этом молчании было что-то странное. Не враждебное. Скорее... выжидательное. Как будто оба знали, что другой врёт, но не хотели начинать игру первыми. — Стингер, — сказал он наконец. — Стингер Флинн. Он протянул руку. Набналина с секунду смотрела на его ладонь. Кожа сухая, пальцы длинные, на запястье — старая татуировка, выцветшая, почти неразличимая. — Набналина, — ответила она и пожала его руку. Рукопожатие твёрдое, но не агрессивное. Он задержал её ладонь на мгновение дольше, чем следовало. Набналина уже хотела отдёрнуть руку, но Стингер наклонил голову и сказал: — Убегала? Она вскинула бровь. Он показал пальцем на её правое предплечье. Набналина опустила взгляд и только сейчас заметила — длинный, неглубокий, но заметный порез. Края уже запеклись, но кровь ещё не высохла до конца. Она и забыла о нём. — Порезалась утром, — сказала она. — Пока делала фруктовый салат. Стингер не усмехнулся, не улыбнулся. Кивнул, как будто принял объяснение, и отпустил её руку. — Набналина! Голос знакомый, радостный, слишком громкий для этого серого утра. Она обернулась. Джестер бежал к ней, размахивая рукой. В его фиолетово-зелёных волосах запутался ветер. На лице — грим. Белое лицо, чёрные круги вокруг глаз, чёрные губы. Он выглядел как оживший клоун с дешёвого хоррор-фестиваля. Но его одежда... Набналина моргнула. Фиолетовая футболка с черепами и крестами — принт выглядел нарочито неряшливо, как будто его рисовали в спешке, но в этой неряшливости было что-то нарочито крутое, панковское. Поверх — чёрная кофта с капюшоном, на рукавах фиолетовые пауки с цифрой пять внутри. Чёрные джинсы, чёрные кеды с фиолетовыми вставками. Вчера, в культурном центре, он выглядел почти нормально. Сегодня — как будто сошёл с обложки журнала. «Он что, так всегда одевается?» — подумала Набналина. — «Или сегодня особенный день?» Джестер подбежал, остановился, перевёл взгляд со Стингера на Набналину и обратно. Улыбка сползла с его накрашенного лица. — Ой, — сказал он тише. — Вы, по-видимому, гуляли. Я помешал? — Мы только познакомились, — сказали Стингер и Набналина одновременно. Они переглянулись. Набналина отвела глаза первой. Джестер замер на секунду, потом улыбнулся снова — но уже не так широко. Его взгляд скользнул к талии Набналины, к порезу, потом к её лицу. — Ты чего здесь? — спросила Набналина. Джестер пожал плечами, пытаясь выглядеть непринуждённо. — Стрим вёл на своём канале. На улице. Недавно закончил. — Он кивнул куда-то в сторону торгового центра. — Думал, будет прикольно — стрим из заброшки. А потом слышу твой голос. Сначала подумал, что брежу. А оказалось — нет. Ты здесь. Набналина нахмурилась. Стрим. На улице. В гриме. Он либо сумасшедший, либо гений, либо ему просто нечего терять. А потом до неё дошло. Они все трое стояли на пустыре в не самом благополучном районе, рано утром, без видимой причины. Никто не шёл в магазин, никто не шёл на работу. Они чего-то ждали. Машину. В Ситигион. Набналина посмотрела на Стингера. Тот стоял, скрестив руки на груди, и смотрел куда-то вдаль, как будто пустырь был самым интересным местом на земле. Его лицо ничего не выражало, но Набналина заметила, как его пальцы слегка постукивали по предплечью — нервно, ритмично. Джестер теребил край своей фиолетовой футболки и улыбался в пустоту. Никто не говорил. Потому что зачем говорить, что ты едешь в город преступлений? Зачем признаваться незнакомцам, что ты настолько отчаянный, что готов сесть в машину и отправиться в место, откуда не возвращаются? Тишина затягивалась. — А вы чего ждёте? — спросил Джестер. Слишком громко, слишком весело. — Рассвет, — ответил Стингер, не меняя выражения лица. — Сомневаюсь, что здесь его видно, — сказала Набналина. Джестер кивнул, как будто они договорились о чём-то важном. Они стояли втроём под низким небом, и ветер гонял по асфальту обрывки газет и пластиковые стаканчики.

***

Машина приехала через двадцать минут. Старый Fiat 600 Multipla, краска облупилась, на боку — следы ржавчины. Стекла затонированы настолько сильно, что сквозь них ничего не видно. Двигатель стучал как швейная машинка, и Набналина была почти уверена, что машина развалится по дороге. — Похоже, за нами, — сказал Стингер и подошёл ближе. Окно водителя с глухим скрежетом опустилось. Из салона пахнуло табаком, дешёвым одеколоном и чем-то сладковато-гнилостным. За рулём сидел старик. Настоящий старик. Лицо в морщинах, как старая карта, глаза мутные, желтоватые, руки дрожат. Ему, наверное, было лет девяносто, если не все сто. Он должен был лежать в кровати под капельницей, а не сидеть за рулём минивэна, который выглядел ровесником самого старика. Старик высунул руку — сухую, костлявую, в старческих пятнах — и сказал: — Трое человек. Всё. Ни здрасьте, ни представьтесь. Трое человек. Набналина поняла сразу — надо платить. Стингер полез в карман шорт, достал купюру — тысячу, сложил её аккуратно, положил прямо в высушенную ладонь старика. Потом открыл дверь и забрался внутрь. Джестер за ним — с той же лёгкостью, как будто садился в такси. Набналина секунду колебалась. Запах из салона становился сильнее — сладковатый, тошнотворный. Но выбора не было. Она положила свою тысячу в руку старика, стараясь не касаться его кожи. Её тысяча упала поверх купюры Стингера. Старик убрал руку, и деньги исчезли в недрах его одежды. Она села на заднее сиденье — подальше от водителя, поближе к двери. Джестер уже расположился посередине, Стингер — на переднем пассажирском, отодвинувшись от старика на максимальное расстояние. — Трое, — повторил старик, ни к кому не обращаясь, и машина дёрнулась вперёд.

***

Дорога была долгой. Город остался позади, сменяясь сначала промзонами, потом пустырями, потом лесом. — Он настолько стар, — сказал Джестер, кивая на водителя, — что может подохнуть в любую секунду. Прямо за рулём. И мы все превратимся в закуску для голодных лесных зверей. Весёлый расклад, да? — Я думал, ты скажешь, что он пьяный, — ответил Стингер, не оборачиваясь. — Может, и пьяный. А может, глухой. Или слепой. Или всё сразу. — Джестер наклонился вперёд, рассматривая старика сзади. — Эй, дед! Ты нас слышишь? Старик не шелохнулся. Его руки лежали на руле, глаза смотрели на дорогу — или сквозь неё. — Глухой, — констатировал Стингер. — Или ему просто плевать, — добавила Набналина. Она сама не знала, зачем влезла в разговор. Ей не хотелось разговаривать. Но тишина давила, а присутствие этих двоих — Стингера с его усталым лицом и Джестера с его дурацким гримом — требовало хоть какой-то реакции. Стингер посмотрел на неё через зеркало заднего вида. Их взгляды встретились, и он чуть заметно кивнул. Потом все замолчали. Машина ехала по разбитой дороге, подпрыгивая на ухабах. Набналина смотрела в окно. Лес был мрачным, серым, деревья стояли голые, как скелеты. Где-то между ними мелькнула старая вывеска — название города, которого она не узнала. Она повернулась на Джестера. Он сидел абсолютно спокойно. Даже слишком спокойно. Его лицо под гримом не выражало ничего — ни страха, ни волнения, ни любопытства. Чёрные глаза смотрели в потолок, губы — чёрные, неестественные — сжаты в тонкую линию. Вчера, в культурном центре, он был другим. Громким, суетливым, он сыпал шутками, даже когда никто не смеялся. Сейчас он казался холодным. Отстранённым. Как будто маска счастья упала, и под ней оказалась пустота. Стингер хотя бы смотрел в окно, и Набналина видела, как его лицо менялось при виде каждого нового пейзажа — мелькнувшая тень раздражения, короткая вспышка грусти, иногда — лёгкая, почти незаметная тоска.

***

Машина остановилась внезапно. Двигатель заглох, и тишина ударила в уши. Набналина выглянула в окно — они стояли перед зданием, которое выглядело как казино. Неоновые вывески горели даже днём, мигая в сером свете. Вход был распахнут, и оттуда доносился гул голосов, звон монет, музыка. Старик сказал: — Два человека. И закрыл глаза. Набналина переглянулась с Стингером. — Не подох ли он? — спросил Стингер, наклоняясь к старику. — Проверь пульс, — предложил Джестер. Стингер скривился, его лицо выражало крайнюю степень брезгливости, когда он протянул руку к шее старика, стараясь не прикасаться к его коже больше, чем необходимо. — Дышит, — сказал он. — Спит. И по-видимому, его зовут Таматаки. — Он прочитал имя на потрёпанном бейдже, приколотом к рубашке старика. — Двух человек нет, — сказала Набналина. Стингер потряс деда за плечо. — Эй. Таматаки. Нас только трое. Двух нет. Старик, не открывая глаз, пробормотал: — Двое человек. — По-видимому, мы должны сами их найти, — сказал Джестер. Его голос был спокойным, без намёка на обычную шутливость. Набналина кивнула. Стингер тоже. — Я останусь, — сказал Джестер, откидываясь на сиденье. — Если вдруг он решит уехать без вас, я его остановлю. Или хотя бы запомню номер. — У него нет номера, — заметил Стингер. — Тем лучше. Придумаю что-нибудь. Набналина вышла из машины. Воздух был тяжёлым, пропитанным запахом бензина и дешёвых сигарет. Казино мигало огнями, приглашая внутрь. Стингер подошёл к ней. — Разделимся? — спросил он. — Да. Искать тех, у кого скрыто лицо. — Она не спрашивала, он кивнул. Стингер направился влево, Набналина — вправо. Перед тем как расстаться, она заметила, как к Стингеру потянулся какой-то парень — руку протянул, чтобы пригласить за игровой стол. Стингер отдёрнулся так резко, как будто к нему прикоснулось что-то мерзкое. Лицо передёрнулось от омерзения. «Брезгливый, — подумала Набналина. — Интересно, ко всем или только к незнакомцам?» Она двинулась дальше. Внутри казино было шумно и душно. Мигали огни, звенели автоматы, люди сидели за столами с лицами, потерявшими всякое выражение. Кто-то выигрывал, кто-то проигрывал, но все выглядели одинаково — опустошёнными. Набналина прошла между рядами, разглядывая лица. Большинство были открыты — усталые, злые, пьяные. Но потом она заметила её. Девушка сидела за пустым столом в самом углу. На ней была бандана — чёрная, с вышитым жёлтым узором, — которая скрывала почти всё лицо, оставляя видимыми только глаза. Чёрные глаза. Такие же чёрные, как у самой Набналины и у всех других. Она подошла и села напротив. Девушка подняла голову. Секунду они смотрели друг на друга. — Я не играю, — сказала девушка. Голос мягкий, вежливый. — Я по другому поводу, — ответила Набналина. — Набор закрыт. Набналина нахмурилась. Что это значит? Казино, пустой стол, бандана, скрывающая лицо... Может быть, она ошибается? Может быть, эта девушка — не та, кого они ищут? Но что-то подсказывало ей продолжать. — Ты ждёшь машину? — спросила Набналина прямо. Девушка вздрогнула. Её пальцы, лежавшие на столе, сжались. — Машину? — переспросила она. Голос изменился — стал осторожным, вкрадчивым. — Машину куда? Набналина замялась. Сказать напрямую? «Ситигион» — это слово, которое лучше не произносить вслух в людном месте. Вспомнила, что читала в даркнете. Загадку, пароль, что-то, что понимают только свои. Она наклонилась ближе. — Туда, где законы пишут на песке, — тихо сказала она. — И стирают кровью. Глаза девушки расширились. Потом она медленно кивнула. — Да, — сказала она. — Жду. Набналина выдохнула. Неосознанно. — Нас двое, — сказала девушка. — Я и ещё один. Мы должны были встретиться здесь. — Твой друг? — спросила Набналина. — Не друг. Попутчик, как и ты. Я его не знаю. Он должен был сидеть за тем столом. — Девушка кивнула в сторону зала. Набналина встала. — Пойдём. Найдём его. Водитель не поедет без двоих. Девушка поднялась. Она была невысокой — чуть ниже Набналины, — с короткими, почти выбритыми под ноль светлыми волосами. «Мальчик?» — промелькнуло в голове, но девушка заговорила снова, и голос был определённо женский. — Брашиста, — представилась она, опуская бандану. — Я художник. И продюсер. И ещё много кто. А ты? — Набналина, — ответила Набналина. И больше ничего. Они нашли Стингера у бара — он стоял в стороне от толпы, скрестив руки, и смотрел на одного парня, сидевшего за столом в центре зала. Парень был очень бледен. Не просто бледен — белый, как бумага. Он сидел неподвижно, его руки лежали на столе, голова была опущена. Игральные карты веером рассыпались перед ним, но он их не трогал. Люди за соседними столами не обращали на него внимания. — Это он? — спросил Стингер, кивнув на парня. Брашиста подошла ближе, наклонилась. Набналина видела, как пальцы девушки — испачканные краской, с коротко остриженными ногтями — прикоснулись к шее парня. Замерли на секунду. Отдёрнулись. — Он мёртв, — сказала Брашиста. Тихо, спокойно, без истерики. Набналина почувствовала, как по спине пробежал холодок. — Что? — переспросил Стингер. — Мёртв. Уже, наверное, несколько часов. — Брашиста выпрямилась. — Кожа холодная, пульса нет. — Откуда ты поняла, что он тот кто нам нужен? — спросил Стингер. В его голосе не было обвинения, только любопытство. Брашиста полезла в рюкзак парня — аккуратно, почти профессионально — и достала карнавальную маску. Яркую, с перьями, половина лица. — Они сказали, что будет в маске, — объяснила она. — Чтобы его узнали. — Она повертела маску в руках. — Но маска не понадобится. Он уже никуда не поедет. Набналина смотрела на труп. Она никогда не видела мёртвых. В кино — да, в новостях — да, но вживую... Труп выглядел не так, как в кино. Он был просто... человеком. Который перестал быть человеком. Что-то неуловимо изменилось в его позе, в лице. Как будто изнутри вынули стержень, и оболочка обмякла. Джестер, который незаметно подошёл к ним, стоял рядом и смотрел на труп с лёгкой, почти незаметной улыбкой. Набналина заметила эту улыбку и внутри что-то сжалось. Стингер спросил: — Что будем делать? — Можно забрать его, — сказал Джестер. Спокойно, как будто предлагал забрать посылку. — Водителю, кажется, всё равно, кто едет. Главное — пятеро. — Пусть ты за него платишь, — бросил Стингер. Джестер, не меняя выражения лица, запустил руку в рюкзак мёртвого парня, достал оттуда пачку купюр, вытащил одну тысячу, а остальное сунул обратно. — Заплачено, — сказал он. Брашиста и Джестер взяли тело — Джестер за плечи, Брашиста за ноги — и понесли к выходу. Люди расступались, но никто не спрашивал, что случилось. Набналина шла сзади. Стингер — впереди, открывая двери. Когда они дошли до машины, Набналина уже сидела на своём месте, Стингер на переднем. Джестер и Брашиста пронесли тело мимо неё, и Джестер остановился на секунду, посмотрел на Набналину. Спокойно. Холодно. Без выражения. Она отвернулась к окну. Сделала вид, что рассматривает трещину на стекле. Её пальцы вцепились в край сиденья так сильно, что побелели. «Я не боюсь, — сказала она себе. — Я ничего не боюсь. Это просто мясо. Просто тело. В нём нет ничего страшного». Но руки дрожали. — Он не будет сидеть рядом с ней, — услышала она голос Джестера. — Дальше тащи. И тело уложили на заднее сиденье, в самом дальнем углу, загородив рядом сумок. Брашиста положила свою тысячу и тысячу мёртвого на колени старику. Тот открыл глаза, просто принял деньги, пересчитал их, положил в бардачок. Так просто. Как будто это была самая обычная плата за проезд. Как будто мёртвые пассажиры — это норма. Машина дёрнулась и поехала дальше. В салоне было тихо. Мёртвый парень лежал в углу, и от него пахло чем-то сладким — тем же сладковатым запахом, который Набналина почувствовала, когда только села в машину. Теперь она знала, что это был запах смерти. Брашиста сидела напротив мертвеца, поджав ноги, и смотрела на него с каким-то профессиональным интересом. Стингер отодвинулся от водителя насколько мог, его лицо было напряжённым. Джестер сидел с закрытыми глазами и, кажется, улыбался во сне. Набналина смотрела в окно. Лес сменился туннелем — длинным, тёмным, с редкими тусклыми лампами на стенах. Бетонные стены были покрыты граффити — бессмысленные символы, проклятия, имена. Потом машина содрогнулась. Раздался звук — противный, визгливый — металл о металл, стекло о стекло. Набналину бросило вперёд, потом в сторону. Она ударилась плечом о дверь и услышала, как что-то треснуло. Машина остановилась. — Что это было? — спросил Стингер, хватаясь за поручень. — ДТП, — сказала Брашиста, выглядывая в окно. — Кажется, мы кого-то задели. Набналина посмотрела в своё окно. Рядом, в нескольких сантиметрах, стояла другая машина — новенькая, разбитая, из её капота шёл дым. Чёрный, густой. Сквозь дым она увидела фигуру. Кто-то стоял, опираясь руками на капот их микроавтобуса. Мужчина, насколько можно было разобрать — высокий, в тёмной одежде. Дым скрывал лицо. — Эй! — крикнул Стингер, пытаясь открыть дверь. — Вы живы? Неизвестный не ответил. А потом — сзади, из угла, где лежал мёртвый парень — раздался звук. Кряхтение. Всхлип. Кашель. Набналина медленно, очень медленно повернула голову. Мёртвый парень шевелился. Его руки дрожали. Голова повернулась набок. Губы — синие, неестественные — пытались что-то сказать. — Во... да... — прохрипел он. — Воды... Во.. ды... Набналина вжалась в дверь. Её сердце замерло на целую секунду — и потом забилось где-то в горле, дико, панически. Она никогда не видела мёртвых. А особенно тех, кто оживал.