Та, что отказалась

«Сказать «нет» — это иногда самый храбрый поступок из всех возможных».

— Джордж Элиот.

Рождественские каникулы закончились, и Хогвартс изменился. Это произошло не сразу — скорее, как медленно наступающий холод, который проникает в дом через щели в рамах: незаметно, но неотвратимо. Студенты вернулись после праздников притихшие, с потускневшими глазами, и даже всегда шумные гриффиндорцы теперь разговаривали вполголоса, словно боялись, что стены их услышат. Замок, который в декабре ещё дышал уютом — рождественские ёлки с живыми свечами, горячий шоколад у камина в гостиной, запах корицы и хвои, плывущий из Большого зала, — теперь казался насторожённым, как зверь перед грозой. Даже факелы на стенах горели будто бы тише, и тени в коридорах стали длиннее и гуще, словно сам свет боялся привлекать внимание. Слухи поползли в первый же день занятий. Сперва они были неясными, обрывочными: обрывки фраз, которыми обменивались в коридорах, многозначительные взгляды за обеденными столами, тихие разговоры, обрывавшиеся при приближении преподавателей. Говорили, что кто-то из выпускников Слизерина, покинувших школу в прошлом году, уже носит Тёмную метку. Говорили, что вербовка идёт прямо сейчас — что Пожиратели Смерти ищут новых сторонников среди старшекурсников, и не только среди тех, чьи семьи традиционно поддерживали Волдеморта, но и среди тех, кто колеблется. Говорили, что отказываться опасно: один выпускник Равенкло, чьё имя не называли, исчез на прошлой неделе — просто не вернулся с каникул, и никто не знал, уехал ли он сам или его убрали. Говорили, что в Министерстве идут аресты, что Отдел магического правопорядка больше не защищает, а подозревает, и что каждый день кто-то из знакомых получает метку — добровольно или под давлением. Гарри слушал эти разговоры с холодным, сосредоточенным вниманием. После того, что случилось с Сириусом, после пророчества, после занятий с Дамблдором, где он погружался в прошлое Тома Реддла, просматривая чужие воспоминания в Омуте памяти и пытаясь понять, как убить бессмертного, — после всего этого слухи не пугали его. Они были частью войны — той самой войны, которая шла не только на полях сражений, но и в головах, в разговорах, в выборе, который каждый делал ежедневно. Гарри знал это слишком хорошо. Война — это не только заклинания. Война — это страх, который просачивается в каждую щель. Война — это ночи без сна, когда лежишь в темноте и думаешь о тех, кого можешь потерять. Он часто думал о тех, кого уже потерял. О Сириусе — его лицо всё ещё стояло перед глазами, и Гарри до сих пор просыпался иногда с криком, чувствуя, как падает в арку, как уходит из-под ног пол Министерства. О Седрике — о том, как он упал на кладбище, сражённый заклятием, которое даже не было направлено на него. О родителях — о призраках, которые вышли из палочки Волдеморта и говорили с ним, давая ему несколько лишних секунд, чтобы добежать до портала. Он думал о них и боялся — не за себя, за других. За Рона, который всегда был рядом, даже когда было страшно. За Гермиону, которая никогда не оставляла его одного. За Джинни, которая поцеловала его в щёку и сказала, что подождёт. За всех, кто был ему дорог. И теперь — за Асторию. Он сам не заметил, как она вошла в этот список. Это не было внезапным озарением — скорее, медленным накоплением, как снег, который ложится слой за слоем, пока не укроет всё. Трибуна под дождём в октябре — когда он впервые увидел её, маленькую и мокрую, и подлетел спросить, что она здесь делает. Библиотека в субботу — когда они сидели за соседними столами, и она пододвинула ему книгу. Хэллоуин — когда они стояли на балконе над озером и говорили о плохих датах. Ужин у Слизнорта — когда она ответила Малфою с ледяным достоинством. Пустой класс на пятом этаже — её слёзы, его объятие, снег за окном. Озеро на Рождество — когда она назвала его по имени, а он укрыл её своей мантией. Он не мог бы сказать, в какой именно момент она перестала быть просто «слизеринкой, которая помогает с тактикой». Это произошло где-то между октябрём и январём, между дождём и снегом, между «Поттер» и «Гарри». И теперь он не представлял своей жизни без неё. За слизеринским столом атмосфера была особенно напряжённой. Малфой, вернувшийся с каникул, выглядел хуже, чем когда-либо: под глазами залегли тени, движения стали резкими, дёргаными, и он почти не разговаривал даже с Забини. Гарри следил за ним — следил пристально, как следил весь год, — и видел, что Малфой не просто нервничает. Он был на грани. Его пальцы дрожали, когда он подносил стакан к губам, его взгляд метался по залу, и он то и дело прикасался к левому предплечью — тому самому месту, где носят Тёмную метку. Гарри знал это движение. Он видел его у пожирателей — один раз, мельком, — и с тех пор не мог забыть. Но были и другие разговоры. Более тихие. Более опасные. И один из них касался Астории. Гарри впервые услышал это от Рона, который услышал от Джинни, которая услышала от Полумны — обычная цепочка слухов, — и сначала не поверил. Астория была слишком молода. Ей было пятнадцать, она училась на четвёртом курсе, она была больна — настолько больна, что даже подъём по лестнице давался ей с трудом, что она не могла колдовать в полную силу, что мадам Помфри осматривала её каждую неделю. Какой из неё Пожиратель Смерти? Гарри представил её — маленькую, бледную, с вечно холодными пальцами, — стоящей в кругу Волдеморта, и эта картина была настолько нелепой, что он почти рассмеялся. Но Рон, передавая эту новость, выглядел не насмешливым, а встревоженным, и это взволновало Гарри больше всего. Они сидели в гостиной после отбоя. Огонь в камине почти догорел, и угли подёрнулись серым пеплом, а тени на стенах стали длинными и дрожащими, причудливо искажая очертания кресел и книжных полок. За окном шёл снег — не рождественский, пушистый, а мелкий, колючий, гонимый ветром. Гарри смотрел на огонь и думал о том, что сказал Рон. — Полумна говорит, что к её семье приезжали, — повторил Рон вполголоса, словно боялся, что их подслушают. — Не в Хогвартс, конечно. В поместье. В самом конце каникул, кажется. Кто-то из ближнего круга Волдеморта. Говорили с её отцом. О ней. — О ней? — переспросил Гарри, чувствуя, как внутри что-то холодеет. Холод был неприятным, липким — он начался где-то в груди и медленно расползался к пальцам. — Зачем? — Ну... — Рон замялся, потирая шею. Он делал так всегда, когда ему было неловко. — Ты же знаешь, как это работает. Они ищут сторонников. А Гринграссы — старый род. Чистокровный. С влиянием. Если бы они встали на сторону Волдеморта, это было бы... крупно. А Астория — младшая дочь, наследница. Если бы её удалось завербовать... Рон осёкся, увидев выражение лица Гарри. Гарри сам не знал, что выражает его лицо, но, судя по тому, как быстро Рон отвёл взгляд, — ничего хорошего. — Ты только не волнуйся, — добавил Рон поспешно. — Полумна сказала, что она отказалась. Ну, или её отец отказался. Точно не знаю. Но они уехали ни с чем. Гарри выдохнул. Он не заметил, что задержал дыхание. Внутри у него всё ещё было холодно, но теперь к этому холоду примешивалось облегчение — облегчение от того, что она отказалась, что она не стала одной из них, что она не предала себя. Он представил, как она говорит «нет» — спокойно, с тем самым выражением лица, с каким она отвечала Малфою на ужине у Слизнорта, — и почувствовал что-то похожее на гордость. Странную, неуместную, но очень сильную. — Спасибо, — сказал он, поворачиваясь к Рону. Рон удивлённо поднял бровь. — За что? — За то, что рассказал. За то, что не... — Гарри запнулся, подбирая слова. — За то, что не пытаешься отговорить меня с ней общаться. Рон помолчал. Он смотрел на огонь, и его лицо в отблесках углей казалось старше, чем обычно. — Знаешь, — сказал он наконец, — я не понимаю этого. Я не понимаю, как можно дружить со слизеринкой. Я не понимаю, что ты в ней нашёл. Но ты мой друг, Гарри. И если она делает тебя... — он запнулся, — ...не таким дёрганым, как обычно, — значит, что-то в этом есть. Я не обязан её любить. Но я обязан доверять тебе. — Он помолчал, а потом добавил, чуть усмехнувшись: — И потом, Гермиона сказала, что если я буду ворчать, она заставит меня читать «Историю Хогвартса» от корки до корки. А я не хочу. Гарри усмехнулся в ответ. На душе у него стало чуть легче. Поговорить с Асторией оказалось не так просто. На следующий день она не пришла на тренировку — впервые с октября. Гарри прождал её до конца, то и дело оборачиваясь к пустой трибуне, но она так и не появилась. Снег лежал на скамьях нетронутым, и даже плед, который она обычно оставляла на своём месте, исчез. Он сказал себе, что ничего страшного — может быть, у неё осмотр у мадам Помфри, или она просто устала, или зачиталась в библиотеке, — но неприятное чувство уже поселилось где-то под грудиной, как холодный камень. На следующий день она не появилась в Большом зале. Ни за завтраком, ни за обедом, ни за ужином. Гарри обводил глазами слизеринский стол — и неизменно видел Забини, Нотта, Паркинсон, Малфоя, но не её. Место, где она обычно сидела — с краю, в тени, почти незаметная, — пустовало. Он заметил, что Дафны тоже нет, и это показалось ему странным. Обычно сёстры Гринграсс возвращались с каникул вместе. Даже учитывая тот факт, что Астория провела каникулы в Хогвартсе по состоянию здоровья. Что-то было не так. На третий день он начал искать. Сперва он заглянул в библиотеку — её любимый угол, тот самый, где они когда-то сидели за соседними столами и работали молча. Пусто. Лампа на столе не горела, и книги на полках были покрыты тонким слоем пыли, словно сюда никто не заходил уже несколько дней. Затем он поднялся на пятый этаж и проверил заброшенный класс — тот самый, где она плакала в декабре. Дверь была приоткрыта, но внутри было темно и холодно, и на полу не было следов. Он обошёл больничное крыло — мадам Помфри сказала, что мисс Гринграсс не появлялась с середины каникул. Он даже сунулся к входу в подземелья Слизерина, не зная, что делать дальше, — но каменная стена была глуха, и пароль он, разумеется, не знал. Астория исчезла. На четвёртый день Гарри перестал спать. Он лежал ночью, глядя в темноту, и прокручивал в голове всё, что знал. Вербовка. Отказ. Исчезновение. Мысли были тяжёлыми, липкими, они не давали покоя. Он думал о том, что Волдеморт не прощает отказов. Думал о том, что Пожиратели Смерти могли вернуться. Думал о том, что она, возможно, сейчас где-то там — в поместье, в Мунго, в опасности, — а он сидит здесь и ничего не может сделать. Он представлял себе худшее. Представлял, что её забрали. Что её заставили. Что она не выдержала — и приступ, который всегда был рядом, наконец забрал её. Эти мысли были невыносимы, но он не мог от них избавиться. Он лежал в темноте, слушая дыхание спящего Рона, и чувствовал, как страх сжимает горло ледяными пальцами. Гермиона заметила его состояние и попыталась помочь. Она расспросила знакомых из Когтеврана, у которых были связи со Слизерином через совместные уроки, но никто ничего не знал. Даже Полумна, которая обычно знала всё, на этот раз только покачала головой: «Я видела, как они уезжали. Обе. В конце каникул. Больше я ничего не знаю». Рон предложил просто подойти к Забини и спросить напрямую — «он, конечно, слизеринец, но он вроде ничего, не совсем конченый», — но Гарри отказался. Забини, при всей своей отстранённости, был другом Малфоя, а Малфой был последним, кому стоило знать о беспокойстве Гарри. К концу недели Гарри понял, что у него остался только один путь. Дафна Гринграсс вернулась в Хогвартс на пятый день после начала занятий — одна, без сестры. Гарри заметил её за слизеринским столом во время завтрака: она сидела, как всегда, с идеальной осанкой, и её светлые волосы были собраны в тугой узел. Она ела медленно, не глядя по сторонам, и на её лице было то самое непроницаемое выражение, которое так напоминало Асторию. Он дождался её после урока Трансфигурации, когда она выходила из класса вместе с Паркинсон и Ноттом. Дафна шла, прямая и холодная, и её шаги звучали ровно, без спешки. Гарри перехватил её в коридоре, когда Паркинсон и Нотт отошли достаточно далеко. — Гринграсс, — окликнул он. Дафна остановилась. Медленно повернулась. Её лицо было бесстрастным, но в глазах — светлых, как и у сестры, — мелькнуло что-то похожее на узнавание. — Поттер, — сказала она. — Чем обязана? — Где Астория? Дафна чуть прищурилась. Она не была удивлена вопросом — скорее, ждала его. — Почему тебя это интересует? — Потому что её нет уже пять дней, — сказал Гарри, и голос его прозвучал резче, чем он хотел. — Потому что она не приходит на тренировки, не появляется в Большом зале, не отвечает на записки. Потому что я слышал о вербовке. О том, что к вашей семье приезжали. — Он помолчал, выдерживая её взгляд. — Я не враг, Гринграсс. Я просто хочу знать, где она и что с ней. Дафна смотрела на него долго — так долго, что Гарри уже решил, что она сейчас развернётся и уйдёт. Но она не ушла. Вместо этого она чуть заметно вздохнула и сказала: — Иди за мной. Она привела его в пустой класс на первом этаже — маленький, без окон, освещённый только парой факелов. Здесь пахло старыми книгами и мелом, и парты были сдвинуты к дальней стене, словно здесь давно никто не занимался. Дафна закрыла дверь и повернулась к нему. — То, что я тебе скажу, — произнесла она, и голос её прозвучал холодно, но без враждебности, — не должно покинуть эту комнату. Ты запомнил? — Конечно, — сказал Гарри. Дафна кивнула, заправив выбившуюся из-под пучка прядь волос — темнее, чем у сестры — за ухо. Он отметил, что она немного нервничала. — Нас вызвали в поместье. В самом конце каникул. Мы уже были здесь, в Хогвартсе, — я приехала к ней на Рождество. Но отец прислал письмо с нашей семейной печатью — срочное, немедленное. Мы уехали, никого не предупредив. Я думала, это что-то связанное с наследством. Но ошибалась. Она замолчала, и Гарри увидел, как её пальцы, сжимавшие край мантии, побелели от напряжения. — Когда мы приехали, в кабинете отца уже сидели двое, — продолжила она. — Яксли — я его знаю, он бывает у нас на приёмах. И второй — не знаю его имени, он держался в тени, и лицо его было скрыто капюшоном. Они говорили с отцом. О ней. О том, что Гринграссы всегда были на правильной стороне. Что Тёмный Лорд ценит преданность. Что Астория, как младшая наследница, могла бы быть полезна. Я возглавлю семью после смерти отца и меня пока не стали трогать. Мало ли, за кого придется выйти замуж. — Но Астория же больна, — сказал Гарри. — Она не может... — Я знаю, — перебила Дафна. — Отец сказал им то же самое. Он предъявил заключения колдомедиков, историю болезни — всё. Но Яксли... он не отступал. Он сказал, что Тёмный Лорд ценит верность, а не здоровье. Что болезнь — не оправдание для отказа. Что если Астория докажет свою преданность, её примут, несмотря ни на что. Дафна сделала паузу. Её голос дрогнул — совсем немного, но Гарри услышал. — Тогда Астория спустилась в кабинет. Ей было плохо — у неё был приступ накануне, она едва дышала, не могла стоять без посторонней помощи. Но она спустилась. Вошла, держась за дверной косяк, и сказала: «Вы хотите доказательств? Вот доказательство». — Что она сделала? — спросил Гарри, чувствуя, как сердце начинает биться чаще. — Схватила отцовскую палочку, — медленно произнесла Дафна, и каждое слово падало, как камень в воду, — и наложила на себя какое-то заклятие. Я не знаю, какое именно. Что-то тёмное, из старого арсенала. Я видела только вспышку — красную, как кровь. А потом она упала. Она лежала на полу, задыхаясь, и говорила: «Я не могу служить. Я даже стоять не могу. Если вы хотите меня завербовать — вербуйте. Но вы получите труп через месяц. Трупы не служат Тёмному Лорду». Дафна замолчала. Её лицо было бледным, но спокойным — тем особенным, застывшим спокойствием, за которым прячут то, что не могут высказать. Гарри стоял, не в силах пошевелиться. Перед глазами стояла картина: Астория, бледная, едва дышащая, направляет палочку на себя. Астория, которая всегда говорила, что не боится смерти, — доказывает, что скорее умрёт, чем даст себя завербовать. Астория, которая на Рождество улыбалась, читая Блейка, и которая через несколько дней после этого лежала на полу собственного дома, задыхаясь, и говорила с Пожирателями Смерти так, будто они были назойливыми гостями. Гарри почувствовал, как внутри у него всё сжалось. Не от жалости — она не нуждалась в жалости. От восхищения. От ужаса. От гордости — странной, неуместной, но очень сильной. Она сделала то, на что не каждый гриффиндорец был бы способен. Она посмотрела в лицо тем, кто мог её убить, и сказала: «Нет». Не просто отказалась. Доказала. — Её отнесли наверх, — продолжила Дафна, всё ещё глядя в стену. — Вызвали колдомедиков из Мунго. Они сказали, что она рисковала — если бы заклятие было чуть сильнее, её лёгкие просто остановились бы. Но она всё рассчитала. Она всегда всё рассчитывает. Даже собственный приступ. Даже собственную почти-смерть. — Где она сейчас? — спросил Гарри. — Уже в Хогвартсе. В больничном крыле. Мы вернулись вчера вечером, — сказала Дафна. — Снейп помог. Он приехал в поместье вместе с колдомедиками и дал ей какое-то зелье, которое позволило ей дышать. А потом он же организовал её переправку обратно в Хогвартс. Сказал, что здесь за ней лучше присмотрят. Имя Снейпа резануло Гарри, но он не стал задерживаться на этом. Сейчас важно было другое. — Я хочу её увидеть. Дафна посмотрела на него долгим, оценивающим взглядом. Её лицо было холодным, но в глазах стояло что-то, чего Гарри раньше не видел. Что-то похожее на усталость. Или на боль, которую она не позволяла себе показывать. — Поттер, — сказала она, и голос её стал жёстче, — я расскажу тебе то, что не рассказывала никому. Моя сестра умирает. Вы это знаете. Ей осталось четыре года — скорее всего, меньше. И каждый день, который она проводит с тобой, она... — Дафна запнулась, подбирая слово, — ...привязывается. Я не знаю, что между вами. Может быть, дружба. Может быть, что-то большее. Но я знаю одно: если ты дашь ей надежду — надежду на будущее, на жизнь, на что-то, что продлится дольше, чем она сама, — ты её этим убьешь раньше. — Почему? — спросил Гарри, хотя уже догадывался. — Потому что, когда надежда окажется ложной, это сломает её. А она и так сломана достаточно. Я не хочу, чтобы ей было больнее, чем сейчас. Я не доверяю тебе, Поттер. Ты — гриффиндорец. У тебя война. У тебя пророчество. У тебя нет времени на неё. Ты не можете дать ей то, что ей нужно. Поэтому, если ты не уверен в том, что делаешь, — уйди. Сейчас. Пока не поздно. Гарри выдержал её взгляд. Слова Дафны задели его — не потому что были несправедливы, а потому что были слишком справедливы. Он действительно не мог обещать Астории будущего. Он действительно не знал, что будет дальше. Он действительно не был уверен — ни в завтрашнем дне, ни в исходе войны, ни в том, доживёт ли он сам до конца года. Но было кое-что, в чём он был уверен абсолютно. — Я не уйду, — сказал он. Дафна смотрела на него долго — так долго, что ему показалось, будто воздух в комнате стал холоднее. Потом её плечи чуть опустились — едва заметно, но Гарри увидел. — Хорошо, — сказала она. — Но если с ней что-то случится по твоей вине… Ты ответишь за это. Она развернулась и вышла из класса. Её шаги звучали ровно, без спешки, но Гарри заметил, как она сжала кулаки, проходя мимо парт. В больничное крыло он пошёл немедленно. Мадам Помфри, увидев его, только кивнула в сторону дальней койки, отгороженной ширмой. Гарри отодвинул ширму и замер. Астория лежала у окна, укрытая до подбородка белым одеялом. Её лицо было бледным до прозрачности — казалось, что сквозь кожу просвечивают кости, — а волосы разметались по подушке спутанными прядями. Тёмных прядей осталось три, и теперь они казались ещё темнее на фоне этой неестественной белизны. Гарри вспомнил, как впервые увидел их — на мокрой трибуне, в октябре, — и подумал, что тогда их было больше. Шесть? Семь? Он не помнил точно. Но он помнил, что с каждым месяцем их становилось меньше. Она дышала медленно, с едва слышным присвистом, и её грудь поднималась и опускалась с усилием, словно каждое движение давалось ей ценой огромного труда. Гарри смотрел на неё и думал о том, как странно устроена жизнь: вот человек, который едва может дышать, — и этот же человек спустился в кабинет, полный Пожирателей Смерти, и сказал им «нет». Не закричал, не заплакал, не стал умолять. Просто сказал «нет» — и доказал это единственным доступным способом. На тумбочке стоял пузырёк с зельем — тёмно-синим, густым, — и Гарри узнал его: такое же зелье Снейп варил для него после стычек с дементорами. Рядом с койкой стоял стул — должно быть, Дафна сидела здесь до его прихода. Гарри опустился на стул. Он смотрел на Асторию и думал о том, что сказала ее сестра. «Если ты дашь ей надежду — ты убьешь ее раньше». Он не знал, даёт ли он ей надежду. Он не знал, что именно он ей даёт. Он знал только, что не может уйти. Что не хочет уходить. Что когда он видит её — пусть даже такую, бледную и измученную, — внутри у него что-то разжимается, что-то, что было затянуто тугим узлом весь день. Он думал о том, как она изменила его жизнь. Не громко, не заметно для других — тихо, как снег за окном. Она просто появилась — и всё стало немного иначе. С ней он не был Избранным. С ней он не был Мальчиком-Который-Выжил. С ней он был просто Гарри — тем самым, кто однажды подлетел к мокрой трибуне и спросил: «Как тебя зовут?» И она ответила. И с тех пор они были... кем? Друзьями? Это слово казалось слишком простым, слишком плоским для того, что он чувствовал. Союзниками? Слишком холодным. Кем-то большим? Гарри не знал. Но он знал, что не хочет терять её. Он думал о том, что она сделала. О том, как она спустилась в кабинет — больная, едва стоящая на ногах, — и наложила на себя заклятие, чтобы доказать свою непригодность. Это был поступок отчаянной храбрости — той храбрости, которую Гарри видел у гриффиндорцев, но никогда не ожидал увидеть у слизеринки. Слизеринцы не жертвуют собой, думал он. Слизеринцы ищут обходные пути. Но Астория — она всегда была другой. Она не вписывалась ни в какие рамки. Она не была типичной слизеринкой — так же, как он не был типичным гриффиндорцем. И, возможно, именно поэтому они нашли друг друга. Она рисковала жизнью, чтобы не стать Пожирателем Смерти. Она предпочла умереть, но не служить. И это было то, что Гарри понимал без слов. Он сам стоял перед таким выбором — не раз, не два. Он знал, что значит предпочесть смерть предательству. И он знал, что это не бравада, не героизм — это просто невозможность поступить иначе. Когда что-то внутри тебя говорит «нет» — и ты не можешь сказать «да», даже если это спасёт тебе жизнь. Он не знал, сколько просидел так. Десять минут. Двадцать. Полчаса. Снег за окном всё падал, заметая двор, укутывая замок в белую тишину. Где-то далеко, в коридоре, прозвенел колокол, возвещая конец очередного урока. Астория не просыпалась. Но её пальцы, лежавшие поверх одеяла, чуть шевельнулись — словно она чувствовала его присутствие даже во сне. Наконец её ресницы дрогнули. Она открыла глаза — медленно, с трудом, — и посмотрела на него. В её взгляде не было удивления. Она словно знала, что он придёт, — и он пришёл. — Дафна рассказала тебе, — сказала она, и голос её прозвучал хрипло, но спокойно. Это был не вопрос. — Да, — сказал Гарри. — Рассказала. Всё. Астория чуть прикрыла глаза, словно собираясь с силами. Он видел, как ей трудно говорить — каждое слово давалось с усилием, каждое дыхание было коротким и неглубоким, — но она не останавливалась. — Я должна была, — сказала она. — Ты понимаешь? Я должна была доказать. Им. Отцу. Себе. Я не могу служить. Не потому что не хочу — хотя, конечно, не хочу. А потому что не могу. Моё тело — оно не годится для этого. Я не могу колдовать в полную силу. Не могу ходить быстро. Не могу стоять дольше десяти минут. Я — плохой солдат. И я доказала это. Единственным способом, который они поняли. — Ты рисковала собой, — сказал Гарри, и голос его прозвучал глухо. — Я всегда рисковала собой, — ответила она, и в её голосе не было ни бравады, ни гордости — только усталая констатация. — Каждый день. Каждый час. Это часть меня. Ты знаешь это. — Не так, — сказал он. — Не нарочно. Она открыла глаза и посмотрела на него — долгим, спокойным взглядом, в котором не было ни сожаления, ни страха, ни желания оправдаться. — Я не боюсь смерти, Гарри. Я говорила тебе. Но я боюсь, что меня заставят делать то, чего я не хочу. Что моё тело станет чужим инструментом. Что я превращусь в то, что ненавижу. Этого я боюсь больше, чем умереть. Поэтому я сделала то, что сделала. И если бы пришлось — я сделала бы это снова. Гарри молчал. Он смотрел на неё — на её бледное лицо, на решительный подбородок, на пальцы, сжимавшие край одеяла, — и чувствовал, как внутри у него что-то переворачивается. Она была сильнее, чем он думал. Сильнее, чем кто-либо, кого он знал. Она не просто не боялась смерти — она готова была встретить её на своих условиях. — Ты не будешь одна, — сказал он. — Я не дам им. — Ты не можешь этого обещать. — Могу. Я не дам им. Если они попробуют снова — я вмешаюсь. Если понадобится — я выведу тебя отсюда. Куда угодно. Я не позволю им сделать тебя инструментом. Ты — не инструмент. Ты — человек, Астория. Она смотрела на него, и в её глазах — светлых, прозрачных — что-то медленно теплело. Её пальцы, лежавшие на одеяле, чуть двинулись и коснулись его руки. Прикосновение было лёгким, почти невесомым, как снежинка на коже, но Гарри почувствовал его всем телом. — Знаешь, кто меня спас? — спросила она. — Колдомедики из Мунго. — И они тоже. Но первым был Снейп. Гарри замер. Это имя — произнесённое ею так спокойно, почти буднично, — резануло его, как лезвие. — Снейп? — Да. Он приехал вместе с колдомедиками. Я не знаю, как он узнал — наверное, отец послал ему Патронуса. Он вошёл в мою комнату, когда я уже почти не дышала, и дал мне какое-то зелье. Оно было горьким и обжигало горло, но через минуту я смогла вдохнуть. А потом он организовал мою переправку обратно в Хогвартс. Сказал, что здесь за мной лучше присмотрят. Сказал: «Вы глупы, мисс Гринграсс, но вы храбры. А храбрость — это ресурс, который не стоит тратить впустую». И ушёл. Гарри слушал, и в голове у него всё смешалось. Снейп спас ей жизнь. Снейп назвал её храброй. Снейп, который, по всем его представлениям, должен был бы поощрять вербовку, — приехал среди ночи, чтобы дать ей зелье и переправить в безопасное место. Это не укладывалось в ту картину мира, которую Гарри выстроил за шесть лет. Это противоречило всему, что он знал о Снейпе. — Ты доверяешь ему? — спросил он. Астория помолчала, глядя на пузырёк с зельем на тумбочке. — Я не знаю, на чьей он стороне, — сказала она наконец. — Я не знаю, кому он служит — Дамблдору, Волдеморту или только себе. Все они — игроки на шахматной доске, где две главные фигуры с легкостью принесут любого в жертву ради победы. Но я знаю, что Снейп спас мне жизнь. И я знаю, что он делает зелья для мадам Помфри — те, которые помогают мне дышать. Он никогда не спрашивает ничего взамен. Он просто... помогает. Я не понимаю его, Гарри. Но я ему доверяю. В той мере, в какой можно доверять человеку, который не говорит правды никому. Гарри молчал. Он смотрел на неё — на её спокойное лицо, на её доверчивый взгляд, — и не знал, что сказать. Ему хотелось рассказать ей о своих подозрениях: о том, что Снейп — Пожиратель Смерти, что он дал Непреложный обет, что он замешан в заговоре Малфоя, что ему нельзя доверять. Но он не мог. Всё это были подозрения, догадки, обрывки сведений, которые Дамблдор просил держать при себе. И он не мог поделиться ими даже с ней. Поэтому он просто сказал: — Я не доверяю ему. Но если ты доверяешь... я подумаю об этом. Астория чуть улыбнулась — слабо, но искренне. — Ты думаешь? Это уже прогресс, Поттер. Он усмехнулся в ответ, хотя на душе у него было тяжело. Где-то глубоко внутри — там, куда он редко заглядывал, — шевельнулась мысль, которую он не хотел признавать. Мысль о том, что, возможно, он ошибается насчёт Снейпа. Что, возможно, всё сложнее, чем он думал. Что, возможно, мир не делится на чёрное и белое, на друзей и врагов. Но он отогнал эту мысль. Пока не время. Пока он не знает правды. Он смотрел на Асторию и думал о том, что война — она не где-то там, за стенами Хогвартса. Она здесь, в этой комнате, в этой руке, в этом разговоре. Она в том выборе, который каждый из них делает ежедневно. Она в том, кому доверять, а кому — нет. Она в том, кто спасёт тебе жизнь, когда ты сам будешь не в силах её спасти. — Я приду завтра, — сказал он. — Я знаю, — ответила она. — Ты всегда приходишь. Он поднялся и вышел из-за ширмы. Мадам Помфри кивнула ему, не отрываясь от своих пузырьков. У двери он обернулся и посмотрел на ширму, за которой лежала она, — бледная, измученная, но живая. Живая. Он шёл по коридору, и его шаги отдавались эхом от каменных стен. За окнами падал снег — тихий, белый, бесконечный. Гарри думал о том, что сказала Дафна. «Если вы дадите ей надежду — вы её погубите». Может быть, она была права. Может быть, он действительно не мог дать Астории ничего, кроме надежды, — надежды, которая могла оказаться ложной. Но он знал одно: он не уйдёт. Он не мог уйти. Она стала частью его жизни — тихой, незаметной, но необходимой, — и он не собирался от неё отказываться. И ещё он думал о Снейпе. О том, что Снейп спас ей жизнь. О том, что Снейп назвал её храброй. О том, что Снейп делает для неё зелья и ничего не просит взамен. Это не укладывалось в его голове. Снейп, которого Гарри знал шесть лет, был жестоким, несправедливым, мстительным. Он ненавидел Гарри, он унижал Невилла, он покрывал слизеринцев. И теперь этот же Снейп приехал среди ночи, чтобы спасти девушку, которая отказалась служить Волдеморту. Почему? Что ему с того? Гарри не мог найти ответа. Но он знал, что рано или поздно ему придётся его найти. Но не сегодня. Сегодня он просто хотел, чтобы она поправилась. Чтобы она снова сидела на трибуне, закутанная в плед. Чтобы она снова улыбалась своей редкой, драгоценной улыбкой. Чтобы война, на мгновение, отступила.