Та, что писала письма

«Слова на бумаге живут дольше, чем слова, сказанные вслух.

Они остаются — даже когда голос умолкает». — Томас Гарди.

Первое письмо пришло на третье утро после её отъезда. Гарри сидел на кухне дома на площади Гриммо, рассеянно ковыряя вилкой яичницу, которую Гермиона приготовила больше часа назад. Желток застыл, белок подёрнулся тонкой плёнкой, а тосты, лежавшие рядом на тарелке, успели остыть и стать похожими на картон. Он почти не замечал этого — мысли его блуждали далеко, где-то между Хогвартсом, который он покинул, и неизвестностью, в которую ему предстояло шагнуть. Рон, сонный и взлохмаченный, с красной полосой от подушки на щеке, наливал себе чай, и струя пара поднималась над чашкой, смешиваясь с пыльным воздухом старой кухни. Гермиона сидела напротив, склонившись над длинным пергаментным списком, и её перо скрипело с той особенной, раздражающей методичностью, которая означала, что она составляет очередной план — на этот раз, вероятно, план поисков крестражей. В кухне пахло пылью, старым деревом и чем-то неуловимо затхлым — дом на площади Гриммо, несмотря на все усилия Кикимера, никак не желал становиться уютным. Шкафы, выстроившиеся вдоль стен, были заставлены старыми банками с заспиртованными существами, назначение которых Гарри даже не пытался угадать. Потолочные балки потемнели от времени, а каменный пол, сколько его ни скоблили, всё равно хранил въевшиеся пятна, оставленные поколениями Блэков. Портреты на стенах дремали, задёрнув шторы, и только старая миссис Блэк иногда всхлипывала во сне, пугая всех своим внезапным бормотанием. В окно постучали. Гарри поднял голову и увидел за мутным, давно не мытым стеклом крупную тёмную сову с гордой осанкой. Исида. Его сердце пропустило удар — тот самый, знакомый, который случался каждый раз, когда он видел её. Он отложил вилку, подошёл к окну и с трудом открыл старую раму, которая заскрипела так, словно её не открывали лет сто. Сова влетела внутрь, сделала круг над столом, едва не задев крылом свисавшую с потолка лампу, и опустилась на спинку стула, протягивая лапку с привязанным к ней письмом. Пергамент был аккуратно свёрнут и перевязан тонкой зелёной лентой — она всегда завязывала письма лентами, и Гарри невольно улыбнулся, заметив эту деталь. — Это от Гринграсс? — спросил Рон, отрываясь от чая. В его голосе не было ни насмешки, ни удивления — только спокойное, почти будничное любопытство. — Да, — сказал Гарри, отвязывая пергамент. — От Астории. — Я и не знал, что у вас переписка, — заметил Рон, но тут же осёкся. — Хотя о чём это я. Конечно, у вас переписка. Гермиона подняла глаза от своего списка и бросила на Рона короткий взгляд, который ясно говорил: «Не начинай». Рон пожал плечами и вернулся к своему чаю. Гарри развернул письмо. Её почерк — мелкий, убористый, с ровными строчками и аккуратными петлями на строчных буквах — был ему до боли знаком. Он читал, и перед глазами вставала она: сидит в своей комнате, закутанная в плед, с чашкой чая на подоконнике, и пишет ему эти строки. За окном её комнаты, наверное, шумит сад, и ветер колышет занавески, и где-то вдалеке слышен голос Дафны, зовущей к ужину. «Гарри, Я добралась до дома. Дорога была долгой, но отец выслал карету с особыми амортизирующими чарами, так что меня почти не трясло. Дафна сидела рядом и всю дорогу читала "Историю магических родов", которую ей дала Гермиона. По-моему, она теперь твоя фанатка, Грейнджер. Надеюсь, ты не против. Дома всё по-прежнему. Отец встретил меня у входа и долго смотрел на меня так, будто не видел сто лет. Он ничего не сказал — он никогда не говорит о том, что чувствует, — но я видела, как дрогнули его руки, когда он меня обнимал. Мама поправляется. Врачи говорят, что кризис миновал и она, возможно, протянет до осени. Мы пьём чай каждый вечер и говорим о пионах. Я никогда не думала, что разговоры о пионах могут быть такими важными, но теперь я слушаю их иначе. Я слушаю её иначе. Я не знаю, где ты сейчас и что делаешь. Я не спрашиваю — не хочу, чтобы ты чувствовал себя обязанным отвечать. Просто знай: я думаю о тебе. Я всегда думаю о тебе. И я жду. Береги себя. Пожалуйста. А. Г. P.S. Исида будет прилетать каждые три дня. Если захочешь ответить — она доставит письмо быстрее любой почтовой совы. Если не захочешь — я пойму. Но я буду писать всё равно». Гарри перечитал письмо дважды, трижды. Он провёл пальцами по строчкам, по её подписи, по постскриптуму — и на мгновение ему показалось, что он чувствует слабый, едва уловимый запах, который всегда ассоциировался у него с ней: сухие травы, старые книги и что-то цветочное. Исида, всё ещё сидевшая на спинке стула, ухнула и требовательно постучала клювом по столу. Гермиона, не говоря ни слова, пододвинула к ней блюдце с кусочком печенья. — Что она пишет? — спросил Рон. — Что добралась, — ответил Гарри. — Что дома всё в порядке. Что она ждёт. — Это хорошо, — сказал Рон. — Ждать — это хорошо. Гарри кивнул и сунул письмо во внутренний карман мантии — поближе к сердцу, где уже лежал кулон. Ответ он писал два дня. Не потому что не хотел — наоборот, ему было что сказать. Но каждый раз, когда он садился за пергамент, слова застревали в горле, как рыбьи кости. Он не умел писать письма — во всяком случае, такие. Донесения о проделанной работе? Да. Записки с извинениями за разбитую вазу? Сколько угодно. Но письма, в которых нужно было рассказать о себе, о своих чувствах, о том, что он скучает, — это было выше его сил. Он начинал фразу, зачёркивал её, начинал снова, комкал пергамент и швырял в угол, где уже росла гора таких же скомканных черновиков. Рон, заглянувший к нему однажды вечером, увидел эту гору и присвистнул: «Ты роман пишешь?» Гарри буркнул что-то неразборчивое и захлопнул дверь перед его носом. Он писал ночью, в своей комнате на втором этаже, при свете единственной свечи. За окном моросил дождь, и капли стучали по стеклу — тихо, монотонно, убаюкивающе. Комната была мрачной: тёмные обои с выцветшим узором, массивная кровать с резными столбиками, старый шкаф, в котором до сих пор пахло нафталином. На каминной полке стояли фотографии — единственное, что Гарри привёз с собой: его родители, Сириус, команда Гриффиндора после победы. Он смотрел на них и думал о том, что все они — те, кого он потерял, и те, кого он ещё может потерять, — смотрят на него со снимков и ждут, что он сделает правильный выбор. Он думал о том, что она сейчас, наверное, спит в своей комнате в поместье Гринграссов, и надеялся, что ей не снятся кошмары. Он думал о том, что она подарила ему кулон, и теперь этот кулон лежит у него на груди, напоминая о ней каждую секунду. Он думал о том, как она сидела на подоконнике в их классе, закутанная в плед, и о том, как она улыбалась, когда он входил. Он думал о том, что скучает — просто скучает, — и что это чувство было одновременно мучительным и сладким. «Астория, Спасибо за письмо. Я получил его и перечитал три раза. Прости, что не ответил сразу — я не очень умею писать. Гермиона говорит, что у меня "телеграфный стиль". Не знаю, что это значит, но, наверное, что-то не очень хорошее. Мы сейчас на площади Гриммо. Это дом, который мне оставил Сириус. Он старый, тёмный и полон пыли, но это мой дом. Здесь безопасно — насколько вообще может быть безопасно в наше время. Кикимер, домовой эльф, до сих пор не может привыкнуть к тому, что я его хозяин, и ворчит себе под нос, но слушается. Мы с Роном и Гермионой пытаемся понять, куда двигаться дальше. Дамблдор оставил нам зацепки, но они все как загадки. Я ненавижу загадки. Я рад, что твоя мама поправляется. Передай ей, что я желаю ей здоровья. И пионов. Много пионов. Я думаю о тебе. Часто. Даже когда не пишу. Особенно когда не пишу. Береги себя. Пожалуйста. Г. П. P.S. Кулон всё ещё на мне. Я не снимал его ни разу. Спасибо тебе за него». Он свернул пергамент, запечатал его и на следующее утро отдал Исиде. Сова, гордо расправив крылья, вылетела в окно и скрылась в сером лондонском небе. Утро было пасмурным, и город тонул в дымке, но Гарри смотрел ей вслед, пока она не превратилась в точку, и думал о том, что где-то там, за много миль отсюда, его письмо прочитают через день или два. И, может быть, она улыбнётся. Письма приходили каждые три дня. Исида, казалось, находила его где угодно — на площади Гриммо, в Норе, в доме Тонксов, куда они переместились на неделю, чтобы обсудить планы с Орденом. Эта старая, умная сова, похоже, обладала каким-то особым чутьём, которое позволяло ей отыскивать адресата даже там, где не было никаких ориентиров. Она влетала в окно, садилась на ближайшую поверхность и протягивала лапку, ожидая то ли ответа, то ли угощения, то ли и того, и другого. Гермиона уже держала для неё специальный пакетик с печеньем. Астория писала о своей жизни — размеренной, спокойной, почти мирной, — и Гарри, читая эти строки, чувствовал, как напряжение отпускает его, хотя бы на время. Её письма были похожи на глоток свежего воздуха в душной комнате. Она рассказывала о том, что начала заниматься с новым учителем — пожилым магом по имени Блэквуд, который раньше преподавал в Дурмстранге и специализировался на защитных чарах. «Он не Снейп, — писала она, — но он терпелив и не смотрит на меня как на больную. Это уже много. Мы работаем над невербальными щитами — он говорит, что у меня есть талант. Я не знаю, правда ли это, но мне нравится верить». Рассказывала о Дафне, которая теперь проводила вечера за книгами, рекомендованными Гермионой. «Кажется, твоя подруга завербовала мою сестру в тайное общество книжных червей. Надеюсь, ты гордишься. Дафна теперь цитирует "Историю Хогвартса" за ужином. Отец в ужасе». Рассказывала о саде, о розах, которые расцвели в этом году особенно пышно, о том, что отец стал чаще улыбаться. «Он всё ещё молчит о важном, — писала она, — но теперь он хотя бы сидит со мной по вечерам. Мы не говорим о войне. Мы говорим о погоде. Это немного, но это больше, чем было раньше». Иногда она присылала ему маленькие рисунки — она неплохо рисовала, и Гарри с удивлением обнаружил, что никогда не знал этого. Один рисунок изображал сад, залитый солнечным светом, с кустами роз вдоль каменной ограды и старой яблоней в центре. Другой — Дафну, спящую над книгой в кресле у камина. Третий — Исиду, сидящую на подоконнике. «Я не художник, — писала она, — но мне нравится рисовать то, что я вижу. Это помогает запомнить. Я хочу запомнить всё — даже то, что кажется неважным. Особенно то, что кажется неважным». Гарри разглядывал эти рисунки с тем же трепетом, с каким читал её письма, и каждый из них он аккуратно складывал и прятал в карман — к остальным её письмам. Одно письмо застряло у Гарри в памяти. Он перечитывал его снова и снова, пока бумага не стала мягкой на сгибах. «Знаешь, — писала она, — я никогда не думала, что можно быть счастливой, просто сидя в саду с книгой. Раньше это казалось мне бессмысленным — тратить время на безделье, когда его и так мало. Я всегда торопилась: прочитать ещё одну книгу, выучить ещё одно заклинание, успеть как можно больше, потому что завтра может не наступить. А теперь я думаю: может быть, в этом и есть смысл? Просто сидеть в саду. Просто читать книгу. Просто быть живой. Просто знать, что где-то там ты тоже жив, и дышишь, и сражаешься. И от этого всё вокруг — розы, небо, чай в чашке — становится другим. Не таким, как раньше. Настоящим. Я никогда не говорила тебе этого, но ты изменил меня. Не тем, что был рядом, — хотя и это тоже. А тем, что ты смотрел на меня и видел не болезнь. Не слабость. Не обречённость. Ты видел меня — так, как никто не видел раньше. И это дало мне разрешение. Разрешение быть собой. Разрешение злиться. Разрешение мечтать. Разрешение любить. Я люблю тебя. Я не говорила этого вслух — мне казалось, что слова всё испортят, что они слишком тяжелы для того, что между нами. Но теперь, когда ты далеко, я хочу, чтобы ты знал. Я люблю тебя. И я буду ждать тебя столько, сколько понадобится. А. Г.» Гарри читал это письмо, и мир вокруг замирал. Впервые она написала это — прямо, без увиливаний, без иронии, за которой обычно прятала свои чувства. «Я люблю тебя». Три слова, которые перевернули всё. Он держал пергамент в руках и чувствовал, как внутри что-то дрожит — не от страха, не от тревоги, а от той самой тихой, глубокой радости, которую он испытывал только рядом с ней. Он сидел в полумраке своей комнаты, сжимая в одной руке письмо, а другой машинально касаясь кулона на груди, и думал, что никогда в жизни не получал ничего более ценного. Ни «Молнию», ни Карту Мародёров, ни даже мантию-невидимку. Это письмо — хрупкое, бумажное, пахнущее её духами — стоило больше, чем все сокровища Гринготтса. Он не знал, что ответить. Он не был уверен, что вообще способен выразить то, что чувствовал. Но он знал, что должен попытаться. Ответ он писал ещё дольше, чем первое письмо. Он сидел над пустым пергаментом, глядя на него так, словно тот мог подсказать нужные слова. Гермиона, заметив его мучения, однажды вечером подошла к нему, когда Рон уже лёг спать. Она не стала задавать вопросов — просто села рядом, положила перед ним чашку горячего чая и сказала: «Ты слишком много думаешь. Просто пиши то, что чувствуешь. Она поймёт. Она всегда понимает». И ушла, оставив его наедине с пергаментом. Он писал, зачёркивал, переписывал заново. За окном занимался рассвет, а он всё сидел над письмом, пока наконец слова не легли на бумагу — не идеальные, не гладкие, но честные. «Астория, Я прочитал твоё письмо. То, в котором ты написала... ну, ты знаешь. Я не умею говорить о таких вещах — ты знаешь. Я всегда боялся, что если я скажу это вслух, всё станет слишком настоящим. Слишком важным. А важное больно терять. Но я уже потерял слишком много. И я не хочу терять тебя. Я тоже тебя люблю. Я, наверное, должен был сказать это раньше — ещё там, в классе, когда ты пыталась уйти, или на озере, когда ты держала снитч, или в Хогсмиде, когда я купил тебе сахарное перо. Но я боялся. Не тебя — себя. Того, что я не смогу тебя защитить. Того, что моя жизнь слишком опасна для тебя. Того, что ты заслуживаешь большего. Но ты сама выбрала меня. И я выбрал тебя. И это всё, что имеет значение. Я люблю тебя. И я вернусь. Я обещал тебе это и сдержу обещание. Береги себя. Пожалуйста. Твой Гарри.» Он запечатал письмо и долго смотрел на огонь. Дрова в камине почти догорели, и угли подёрнулись серым пеплом, но внутри у него было тепло — то самое тепло, которое он чувствовал только рядом с ней. Он думал о том, что через несколько дней они покинут Нору — отправятся в неизвестность, и тогда письма станут редкими, а может быть, и вовсе прекратятся. Эта мысль пугала его больше, чем он готов был признать. Он не боялся опасностей — к ним он привык. Он боялся тишины, которая наступит, когда Исида перестанет прилетать. Он боялся потерять эту ниточку, которая связывала его с ней, — тонкую, но прочную, как паутина. Одно из писем, пришедшее в середине июля, было длиннее обычного, и Гарри с первых же строк понял, что в нём — не только размеренные рассказы о саде и книгах. Астория писала о том, что Хогвартс больше не тот замок, который они покинули в июне. Министерство пало, и власть в школе перешла к Пожирателям Смерти. Снейп стал директором. Она сообщала об этом с той самой спокойной, почти клинической интонацией, которая появлялась у неё, когда она говорила о вещах, слишком страшных, чтобы поддаваться эмоциям. Эми и Алекто Кэрроу, писала она, теперь преподают — один Защиту от Тёмных искусств, превращённую в курс Тёмных искусств, другая маггловедение, переименованное в «Изучение врагов». Студентов наказывают за малейшую провинность. Первокурсников заставляют практиковать Круциатус на провинившихся. Замок, который был их домом, превратился в тюрьму. Но самым неожиданным в этом письме была другая новость. Снейп прислал ей личное письмо — короткое, сухое, как все его записки, — и вместе с ним небольшой свёрток с зельями. «Он пишет, что это новая формула, — сообщала Астория. — Более сильная, чем та, что была раньше. Он пишет, что в нынешние времена мне понадобятся все силы, которые я смогу собрать. И ещё он пишет, чтобы я была осторожна. Занятия с Блэквудом он одобряет. Просит передать, что я должна продолжать практиковать невербальные щиты». Гарри читал эти строки и чувствовал, как внутри у него всё переворачивается. Снейп — убийца Дамблдора, Принц-полукровка, правая рука Волдеморта — присылал ей зелья. Заботился о её здоровье. Желал ей быть осторожной. Как это укладывалось в голове? Как один и тот же человек мог хладнокровно убить величайшего волшебника столетия и одновременно беспокоиться о том, чтобы у его ученицы — у его бывшей ученицы — было достаточно сил, чтобы пережить войну? Астория, кажется, задавалась теми же вопросами. «Я много думала о нём, — писала она. — После всего, что случилось. После башни. Я знаю, что ты его ненавидишь. У тебя есть на это полное право. Но я знаю его с другой стороны — с той, о которой ты, возможно, не догадываешься. Он никогда не был добр ко мне в обычном смысле этого слова. Он никогда не улыбался, не говорил тёплых слов, не проявлял участия. Но он всегда был рядом, когда я нуждалась в помощи. Он приехал в январе, когда я умирала, и дал мне зелье, которое спасло мою жизнь. Он учил меня, когда никто другой не хотел тратить на меня время. И теперь, когда он — директор, когда он — один из них, он всё равно присылает мне лекарства. Зачем ему это? Если он злодей, если он предатель — зачем ему заботиться обо мне? Я не могу найти ответа. Но я думаю, что всё сложнее, чем кажется. Я думаю, что он, возможно, не тот злодей, каким ты его видишь. Я не говорю, что он невиновен. Я говорю, что всё может быть не тем, чем кажется со стороны». Гарри отложил письмо и долго сидел неподвижно, глядя на пляшущее пламя свечи. Он вспомнил лицо Снейпа в тот миг на башне — ту короткую, почти неуловимую вспышку боли, которую он заметил и не смог объяснить. Вспомнил его слова: «То, что ты не понимаешь мотивов, не означает, что их нет». Тогда, в ярости и горе, он отмахнулся от этих слов. Но теперь, в тишине своей комнаты, он снова и снова прокручивал их в голове. Мотивы. У Снейпа были мотивы — какие-то, неизвестные Гарри. И Астория, с её острым, аналитическим умом, чувствовала это тоже. Он не знал, что делать с этой мыслью, и отложил её в сторону. Сейчас было не время разгадывать загадки Снейпа. Но где-то глубоко внутри он понимал, что Астория, возможно, права. Что всё сложнее, чем кажется. Он писал свой ответ, пытаясь собрать разбегающиеся мысли. «Я не знаю, что думать о Снейпе, — написал он. — Я не могу простить ему то, что он сделал. Но я не могу и забыть, что он спас тебя. Может быть, это делает его не героем, но и не просто злодеем. Я не знаю. Я не хочу сейчас об этом думать. Но я рад, что он прислал тебе зелья. Рад, что они помогают. Продолжай тренироваться. Продолжай быть осторожной. Я вернусь — и мы разберёмся со всем этим вместе». И всё же, перечитывая написанное, он чувствовал, что эти слова — лишь малая часть того, что творилось у него внутри. Последнее письмо перед уходом он писал уже не в Норе, а снова на площади Гриммо. Они вернулись туда на несколько дней, чтобы собрать последние вещи и окончательно определиться с планом. Дом был всё так же мрачен, но теперь, после нескольких недель, проведённых в его стенах, Гарри почти привык к нему. Он знал, какая половица скрипит, а какая нет, знал, что на третьем этаже по ночам слышен странный шум — кажется, это просто ветер гуляет в пустых комнатах, — знал, что Кикимер имеет привычку подслушивать разговоры, притворяясь, что вытирает пыль. Этот дом становился его домом — не таким, как Нора, не таким, как Хогвартс, но всё же. За окном снова моросил дождь, и капли стучали по стеклу. Гарри сидел за столом в своей комнате, и перед ним лежал чистый лист пергамента. Свеча догорала, и её пламя колебалось на сквозняке. Он думал о том, что завтра они уходят. Завтра начнётся то, ради чего он жил все эти годы, — последняя битва, последний рывок. Он не знал, вернётся ли. Но он знал, что должен попрощаться — хотя бы в письме. «Астория, Мы уходим завтра. Я не знаю, куда — пока не знаю. И не знаю, когда смогу написать снова. Может быть, через неделю. Может быть, через месяц. Может быть, дольше. Но я хочу, чтобы ты знала: даже если ты не будешь получать моих писем, я всё равно думаю о тебе. Каждый день. Каждую минуту. Я не знаю, чем всё это закончится. Я не могу обещать тебе, что вернусь невредимым. Но я могу обещать, что сделаю всё, чтобы вернуться. Ради тебя. Ради нас. Ты — лучшее, что случилось со мной за этот год. Может быть, за всю мою жизнь. И я не хочу, чтобы это закончилось. Я хочу, чтобы у нас было будущее — то самое, о котором ты мечтала. Море. Париж. Академия. Чай на двоих. Всё, что ты захочешь. Я люблю тебя. Я вернусь. Жди меня. Твой Гарри» Он запечатал письмо и на следующее утро отдал Исиде. Сова, словно чувствуя важность момента, не улетела сразу, а задержалась на подоконнике, глядя на него своими золотистыми глазами. Гарри протянул руку и осторожно погладил её по голове — Исида позволяла это только ему и Астории. Она мягко ухнула и, расправив крылья, взмыла в серое лондонское небо. Гарри смотрел ей вслед, пока она не превратилась в точку, и думал о том, что это, возможно, последнее письмо, которое она доставит. Думал о том, что где-то там, за много миль отсюда, в поместье Гринграссов, завтра или послезавтра Астория подойдёт к окну, увидит Исиду, отвяжет письмо и прочитает эти строки. И, может быть, заплачет. А может быть, улыбнётся. А может быть, и то, и другое. Он надеялся, что хотя бы улыбнётся.