Глава 4. Гриффиндор

16 марта 2005 В комнате темно, но Гермиона всё равно не смыкает глаз. Она смотрит в потолок так долго, что тот начинает казаться ей бесконечным, как море в пасмурный день. Головная боль засела где-то за глазницами, пульсирует в такт сердцу, и она уже не понимает, спала ли она хотя бы несколько часов или всё это время просто лежала, перебирая в голове случившееся. Всё, что она помнит с одиннадцати лет — ложь. Она прокручивает эту мысль снова и снова, но та не задерживается — ускользает, как вода сквозь пальцы, и Гермиона остаётся с пустой головой и ноющей тяжестью в груди. Всё, что она помнит с одиннадцати лет — ложь. Не было ни школы в пятнадцати минутах от дома, ни жёлтого автобуса, ни контрольных, ни выпускного, ни свиданий, сцены из которых она до сих пор могла воспроизвести в памяти. Не было университета, первой влюблённости, экзаменов — всё это были страницы из чужой книги, написанной не про неё. Всё, что она помнит с одиннадцати лет — ложь. Даже Эммы Грейс не существовало — теперь она знала, что её зовут Гермиона Джин Грейнджер, и это объясняло все те сны, что иногда будили её среди ночи. Всё, что она помнит с одиннадцати лет — ложь. Но самое ужасное, что всей правды она до сих пор не знает. Она не знает, кто она, что любит, чем увлекается. Не знает, какой у неё был любимый предмет, была ли она отличницей в том мире и с кем был её первый поцелуй. И если она хочет всё это узнать, ей придётся снова встретиться с Драко, чёрт бы его побрал, Малфоем, который врал ей все последние месяцы. Драко Малфой. Она снова и снова произносила это имя в темноту спальни, пытаясь понять, что чувствует. Вызывает ли это сочетание букв в ней какие-то ещё эмоции кроме злости и тех, остаточных, что принадлежали даже не ему, а никогда не существовавшему Дэмиану Блэку. Она так зла на него. Три месяца он врал ей, втирался в доверие,строил из себя джентльмена и изображал симпатию, только чтобы проникнуть в её квартиру. И она повелась, как полная дура, на эти его манеры, острый ум и соблазнительную улыбку. И хуже всего то, что она всё ещё считала его привлекательным. Гермиона очень хотела никогда больше не видеть Драко Малфоя, забыть, стереть из памяти, как стирают неудачные свидания. Гермиона очень хотела снова увидеть его, потому что только он мог вернуть ей украденную у неё жизнь. И эта амбивалентность медленно сводила её с ума. Постепенно комната наполнялась светом — сначала робкие серые оттенки, потом золотистая пыльца, оседающая на паркете, и наконец первые лучи, которые легли на пол длинными полосами, точно кто-то провёл по дереву мягкой кистью, — а Гермиона так и не смогла уснуть. И как только рассветное солнце, нагло вторгающееся в щель между шторами, осветило часть её лица, и вовсе перестала пытаться и медленно поднялась с постели, пальцами разминая пульсирующие неутихающей болью виски. Это будет очень долгий день.

***

— Эмма? Гермиона сидела за своим столом в библиотеке уже два часа, хотя на самом деле ни минуты не работала. Перед ней громоздилась стопка книг — кто-то вернул их ещё вчера, и она должна была проверить инвентарные номера, но руки не слушались. Она смотрела в одну точку на корешке самой верхней книги невидящим взглядом, а рядом стояла нетронутая кружка с остывшим кофе. — Эмма? Она вздрогнула. Джеймс Харрисон, её начальник, стоял в двух шагах от её стола, чуть наклонив голову, и держал в руках увесистую папку с отчётами. Он смотрел на неё с нескрываемым беспокойством. — С тобой всё в порядке? — спросил он тихо. — Да, — ответила она слишком быстро. — Всё хорошо. Спала плохо, голова немного болит. — Она попыталась улыбнуться, но улыбка вышла скорее натянутой, чем искренней. — Ничего страшного, это просто мигрень. Судя по нахмуренным бровям и морщинке между ними, Джеймса этот ответ не успокоил. Он перевёл взгляд на стопку книг перед девушкой, потом — на остывшую кружку, потом снова на неё. — Ты уверена? Может, тебе стоит взять выходной? Мы справимся без тебя сегодня. — Нет-нет, — Гермиона резко мотнула головой. — Я в порядке. Правда. Последнее, что ей было сейчас нужно — снова оказаться дома один на один с этим неконтролируемым потоком мыслей. В библиотеке она по крайней мере могла попытаться занять мозг чем-то ещё. Харрисон явно колебался, но потом коротко кивнул, развернулся и исчез за стеллажам. Гермиона выдохнула, провела ладонью по лицу и взяла первую книгу из стопки, чтобы наконец заняться делом. Через несколько минут Джеймс вернулся и оставил перед ней новую кружку — дымящуюся, с тёплым паром, который поднимался к потолку и пах арабикой. — Американо, как ты любишь, — сказал он. — Только что сварил. Гермиона подняла на него взгляд, и он улыбнулся ей мягко, почти робко. Джеймс всегда был таким, с самого первого дня, когда она переступила порог этой библиотеки. Он никогда не давил начальственным тоном, не контролировал, не проверял её по пустякам. Она знала, что он смотрит на неё дольше, чем нужно, что иногда задерживается у её стола без причины, приносит чай, когда она сидит над отчётами допоздна, и делает вид, что это просто так. Может, она и была наивна, но точно не слепа. Однако никогда не позволяла себе думать об этом всерьёз — потому что, если честно, Джеймс не вызывал в ней ничего, кроме тихой благодарности. Он был хорошим. Но этого было недостаточно. — Спасибо, — улыбнулась она в ответ, обхватывая ладонями горячую кружку. — Ты не обязан был. — Знаю, — Джеймс пожал плечами и уже собрался уходить, но на секунду задержался. — Эмма, если захочешь поговорить — я рядом. Он ушёл, и Гермиона сделала глоток кофе, чувствуя, как горечь обжигает нёбо, стекает в горло и оседает где-то под рёбрами. Харрисон трижды назвал её Эммой, и она трижды мысленно исправила его. Гермиона. Гермиона. Гер-ми-о-на.

***

Гермиона стоит в толпе, и сердце её колотится где-то в горле. Вокруг — множество детей в мантиях, призраки скользят сквозь стены, а над головой — тысячи свечей, парящих в воздухе, и чёрное небо, которого не может быть над закрытым залом. Она не знает, куда смотреть — здесь всё слишком удивительное, слишком важное, и она боится, что сейчас проснётся. — Не волнуйся, — говорит ей кто-то рядом, и она узнаёт в нём того рыжего мальчишку с веснушками из поезда. — Все боятся. — Я не боюсь, — отвечает Гермиона с напускной бравадой. Она стоит в очереди к старой, потрёпанной шляпе, которую держит женщина в зелёном одеянии. Пальцы маленькой Гермионы сжимают край мантии так сильно, что костяшки белеют. Она смотрит на шляпу, потом на столы внизу, за которыми сидят ученики, смотрят на них, первокурсников, и перешёптываются. А что, если это ошибка? Что, если они поняли, что она не такая и что не должна здесь быть? Шляпа поёт, но Гермиона не разбирает слов. Внутри маленькой девчушки всё дрожит и вибрирует от волнения, но она делает шаг, потом второй, и садится на стул. Шляпа опускается на голову — она тяжёлее, чем Гермиона могла представить. И вдруг раздаётся голос, но он идёт не снаружи, а как будто внутри неё, прямо в её голове. — Интересно… очень интересно… Умная, храбрая, но такая неуверенная… И Гермиона зажмуривается до ярких вспышек перед глазами, потому что боится, что шляпа скажет «Нет, тебе здесь не место». Но та ещё несколько бесконечно долгих мгновений молчит, а потом — — ГРИФФИНДОР! Большой Зал взрывается аплодисментами. Стол слева, тот самый, где сидят в красном и золотом, хлопает и свистит. Гермиона снимает шляпу, трясущимися руками отдаёт её обратно и идёт к своему столу, чувствуя, как по щеке скатывается слеза. Рыжий мальчишка — Рон — пододвигает ей тарелку с тыквенным пирогом. — Я же говорил, — ухмыляется он. — Бояться нечего. А она смотрит на потолок, на горящие свечи, и понимает, что впервые в жизни чувствует себя на своём месте. Гермионе нужна пара минут, чтобы прийти в себя: стереть слёзы, убрать кровавую дорожку над верхней губой, отдышаться и наконец вернуться к реальности. Реальности, в которой Драко Малфой снова сидел напротив неё в кресле, устало потирая виски. — Я видела тебя там, в Большой Зале. Мальчик с платиновыми волосами, — чуть хриплым голосом произносит девушка, сминая в руке использованный бумажный платок. — Значит, ты учился на Слизерине? Драко молча кивает. Сегодня он выглядит ещё бледнее, чем в последнюю их встречу. Гермиона рассматривает его будто высеченное из мрамора лицо и не может его ненавидеть — сложно ненавидеть того, кто возвращает тебе утерянное прошлое. Возвращает тебе тебя. Гермиона замечает, что Малфой чуть подаётся вперёд, явно намереваясь подняться с кресла и снова оставить её одну. И она резко встаёт на ноги. — Останься, — почти шёпотом, на выдохе. Так звучат самые заветные желания в новогоднюю полночь. Так звучат молитвы в благоговейной тишине церкви. — Прошу. — Один час. — И Гермиона не сомневается, что ровно через шестьдесят минут он покинет эту квартиру. Но пока у неё есть целый час, чтобы поговорить с единственным, кто знал её настоящую. Она направляется к мини-бару, а возвращается с бутылкой джина и парой стаканов с толстым дном. — Значит, Гриффиндор, Слизерин, Когтевран и… — Грейнджер разливает алкоголь на пару пальцев и протягивает одну из порций Малфою. — Пуффендуй. Ты же помнишь, что я не могу забегать вперёд? — он крутит в левой руке стакан, и свет от торшера рассыпает блики на поверхности напитка. — Да-да, иначе я сойду с ума, — усмехается девушка, залпом выпивая свою порцию джина. Последние два дня её жизни и без этого смахивали на дебют шизофрении. — Почему тот мальчишка из купе, Гарри, так не хотел оказаться на Слизерине? Драко Малфой вдруг смеётся. Искренне, чуть запрокинув голову, и Гермиона ловит себя на том, что не может отвести от него взгляд. А он делает глоток джина и отвечает: — Что ж, кажется, это моя заслуга…

***

Спустя пятьдесят минут живой беседы и пол-литра отличного английского джина, границы комнаты слегка поплыли, а мысли перестали биться о черепную коробку с прежней настойчивостью. Это было чертовски приятное ощущение. Почти забытое. Гермиона и Драко сидели на полу, спиной к дивану. — То есть ты хочешь сказать, что Слизерин — лучший факультет? — она усмехнулась, откидывая голову назад и глядя в потолок. — А разве нет? — он повернул голову к ней, и даже в полумраке комнаты было заметно, как его серые глаза блеснули. — Амбиции, хитрость, самодостаточность. Всё остальное — романтика для тех, кто не умеет думать стратегически. — Храбрость — это не романтика, — возразила Гермиона, не глядя на него. Она крутила в пальцах пустой стакан. — Это выбор. — Звучит ну очень по-гриффиндорски, Грейнджер. — Звучит как правда. — Правда, — он чуть растянул это слово, как будто пробовал на вкус. — Знаешь, я иногда думал, что тебе было бы самое место на Слизерине. — И почему же? — она приподняла бровь, скептически глядя на него. — Ты решительная, — он загнул большой палец. — Амбициозная. Изобретательная. — Загнул указательный и средний. И после небольшой паузы его голос как будто стал мягче. — А ещё ты — невероятно упряма, настойчива и готова нарушать правила ради достижения цели. Гермиона хотела что-то сказать — возразить, съязвить, поспорить — но слова застряли где-то в горле. Потому что Драко смотрел на неё так, что в груди становилось тесно, а на щеках проступил предательский румянец. Утром она обязательно обвинит во всём джин, но сейчас она хотела сделать то, о чём думала последние сорок восемь минут. Она потянулась к нему. Её ладонь легла на скулу Малфоя, взгляд карих глаз уцепился за стальную радужку, и расстояние между ними начало сокращаться куда стремительнее, чем джин в резной бутылке. Ещё пара дюймов, пара гулких биений сердца… И Драко вдруг перехватывает её руку и отстраняется. — Придержи это для следующего сеанса, — произносит он с уже привычной горькой нотой в голосе, поднимаясь с пола. — Мы были вместе? До всего этого? — кидает ему в след вопрос, который мучал её все эти дни. — Нет, — сказал он. А потом, уже у двери, добавил тихо, не оборачиваясь: — Ты была слишком хороша для меня.