Глава 5. Грязнокровка

20 марта 2005 Перо скользит по бумаге с нажимом, впечатывая в пергамент ещё одну причину его бессонницы. Последние дни Драко почти не спал, потому что днём и ночью Долохов гонял его по проверкам, и ему приходилось самому выезжать к реинтегированным и проверять целостность их памяти. И всё было в порядке. До сегодняшнего утра. Малфой приехал в маггловскую клинику к Томасу Мёрфи, пуффендуйцу, который учился на три курса младше. Томас возвращался с работы и попал в аварию, заработал кровоизлияние в мозг, впал в кому на три дня, а когда пришёл в себя, память прорвалась сквозь барьеры заклинания. И он начал вспоминать и о Хогвартсе, и о магии, и о войне. Драко должен был действовать по протоколу — он не мог подкинуть Долохову причину сомневаться в его преданности режиму. Авада Кедавра в тихой палате, пока медсестра была на обходе, и патологоанатом напишет в заключении о смерти, что сердце Томаса Мёрфи не выдержало нагрузки. Сердце Драко Малфоя, возможно, однажды тоже не выдержит ещё одного непростительного. Не простит той хладнокровности, с которой он научился отнимать чужую жизнь. С той же хладнокровностью рука выводит каллиграфическим почерком холодную, бюрократическую формулировку в строке «Причина ликвидации» — «Полное возвращение памяти в результате физической травмы». Несколько слов, обесценивающих целую жизнь одного юного человека. Несколько слов, стирающих эту самую жизнь из магического мира, куда ему уже никогда не суждено будет вернуться. Отчёт Долохову лёг на стол в тот же день. Антонин внимательно пробежался по строчкам, не спеша отпускать Малфоя из кабинета, а потом кивнул. — Хорошая работа, — ответил сухо, кажется, сам разочарованный этим признанием. Из Отдела Тайн Драко тут же отправился в сторону каминов, чтобы как можно скорее покинуть стены Министерства. Пора было проветрить голову самым доступным из способов: выкурить пару сигарет, выпить крепкий кофе и поговорить с кем-то, с кем не нужно держать лицо. Коридор Министерства был пуст в этот час — только редкие шаги затихали за поворотами, да портреты на стенах провожали его взглядами. Драко шёл быстро, не глядя по сторонам, и почти не заметил фигуру, возникшую из ниши у колонны. — Драко. Он остановился и медленно выдохнул, прежде чем повернуться на сочащийся излишней приторностью голос, который он не мог не узнать. Пэнси стояла, прислонившись плечом к мраморной колонне, и смотрела на него с ленивой, насмешливой полуулыбкой. Чёрное платье, идеальная укладка и взгляд, который обещал либо проблемы, либо удовольствие — а чаще всего и то, и другое одновременно. — Пэнси, — кивнул он сухо. — Ты пропал, — сказала она, отрываясь от колонны и делая шаг в его сторону. — Я уже начала думать, что ты меня избегаешь. — Работа. — Работа, — повторила она, приподнимая бровь. — Скучный ответ для такого интересного мужчины. Я думала, ты придумаешь что-то более оригинальное. Драко хотел пройти мимо, но она мягко коснулась его локтя, и он замер. — Брось, Драко. Я просто предлагаю выпить сегодня вечером. Провести время вместе, как в старые добрые. Он посмотрел на брюнетку, и взгляд скользнул к её ладони, которая всё ещё лежала на рукаве его мантии. — Ты замужем, Пэнси. Она усмехнулась коротко, почти беззвучно. — И давно ты стал таким занудой, Драко? — Возможно, я всегда таким был, а ты просто не замечала, — сказал он, мягко освобождая рукав. — Советую тебе найти другое развлечение. Пэнси прищурилась. Её улыбка стала чуть острее. — Я скучаю по тебе, — сказала она тихо. — Тебе стоит скучать по мужу, — ответил Драко и развернулся, не оборачиваясь. Малфой услышал, как она что-то тихо выдохнула — возможно, его имя, возможно, проклятие, — но он не остановился и не обернулся. Последнее, что ему сейчас было нужно — чужие драмы. Кофе больше не входил в его планы. Теперь ему нужно было что-то покрепче, и точно не чёртов джин. — Нотт-мэнор, — произнёс Драко, заходя в зелёное пламя камина. Через секунду мир сжался, вывернулся наизнанку, а затем приобрёл очертания одной из комнат в поместье Ноттов. — Ты выглядишь как человек, который убил кого-то сегодня, — сказал Тео вместо приветствия, затягивая потуже пояс шёлкового халата. — Это диагноз или комплимент? — Наблюдение. — Тео пожал плечами. — Огневиски? — И, не дожидаясь ответа, развернулся и пошёл в малую гостиную, ту, где половину стены занимала барная стойка. Драко пошёл за ним. Они молчали ровно столько, сколько потребовалось, чтобы Тео разлил янтарную жидкость по стаканам, а потом опустился в кресло, закидывая ногу на ногу. Драко сел напротив. — Ну, — сказал Нотт, делая глоток, — рассказывай, кого ты ещё сегодня осчастливил своим присутствием? Они говорили о Долохове, о новых приказах, о том, что отдел тайн завалили странными запросами — Тео рассказывал о каких-то рунах, которые начали проступать на старых манускриптах, о том, что магия крови снова стала модной темой среди Пожирателей, и о том, как смешно выглядел Долохов, когда не смог расшифровать простейшую вязь. — Он стоял и смотрел на пергамент минут пять, — Тео даже прикрыл глаза от удовольствия. — Я думал, он лопнет от напряжения. — А ты, конечно, молчал. — А я, конечно, молчал. — Тео развёл руками с неподдельным сожалением. — Он же не спрашивал. Хотя я так надеялся, что спросит. Драко усмехнулся, и это была первая почти-улыбка за весь день. — Ты невыносим. — Это правда. Но за это ты меня и любишь. Драко смотрел в огонь, чувствуя, как огневиски разливается по груди, а напряжение внутри него потихоньку отпускало — ровно настолько, чтобы он мог дышать свободнее. Он собирался что-то сказать, но Тео уже поднял на него свои невыносимо ясные глаза. — Ты же нашёл её, да? Это был даже не вопрос. Драко был уверен, что Тео понял всё в первую же секунду их встречи — он всегда был проницателен до того, что Драко боялся произнести вслух. До того, что прятал за маской безразличия даже от себя самого. Тео видел его насквозь с пяти лет и никогда не злоупотреблял этим. Драко ничего не ответил, лишь кивнул и перевёл взгляд на часы над камином. — Чёрт. Я опаздываю. Он резко встал с кресла. Тео не стал его удерживать, только поднял стакан в лёгком салюте: — Я пью за твою удачу. Драко усмехнулся. — Она мне понадобится.

***

Гермиона стоит среди гриффиндорцев на квиддичном поле, сжав кулаки, и не может молчать. Она никогда не могла молчать, когда видела несправедливость. На лице Драко — привычная, наглая улыбка, которую она ненавидит. — Зато ни один игрок нашей сборной не покупал себе место в команде, — отчеканила она. — Все они попали туда благодаря таланту. — А твоего мнения, грязнокровка, никто не спрашивает, — отвечает ей Малфой. И вдруг воздух вокруг Гермионы меняется. Она не знает этого слова. Она никогда его не слышала. Но оно проникает в неё — как тонкая игла, как холодная вода, как что-то тягучее и грязное, что оседает под кожей. Она не знает, что это значит, но тело уже чувствует, что это что-то плохое и недостойное. Она не хочет показывать, что слово задело её, не хочет выдавать свою слабость. Вокруг смеются, кто-то что-то говорит, но она слышит только стук собственного сердца. — Ты заплатишь за это, Малфой! — кричит Рон, выпуская заклинание из сломанной палочки. А Гермиона стоит, глядя на Драко широко открытыми влажными глазами, и в них — боль, которую она не может скрыть. И Драко чувствует эту боль прямо сейчас, за собственными рёбрами. Она — ослепительно острая. Она — оглушающе знакомая. Эту же боль он видит во взгляде повзрослевшей Гермионы, как только раскрывает глаза. — Ну что, всё ещё хочешь меня поцеловать? — усмехается Малфой, разминая кончиками пальцев виски. Эта усмешка — его защитная реакция, и он даже не пытается это скрыть. Но Грейнджер не смеётся. Она молча поднимается с дивана и направляется в ванную, и всё, что слышит Драко — шум бьющейся о раковину воды. Она выходит через несколько минут, и о недавнем сеансе напоминают лишь покрасневшие глаза. Гермиона возвращается на край дивана. — Новая власть очистила мир от грязнокровок? — спрашивает она тихо. Драко чувствует, как слова застревают в горле. Он мог бы солгать. Мог бы сказать «не совсем», «это сложно», «я не в курсе». Но она смотрит на него так, как будто уже знает правду — и ждёт, осмелится ли он её произнести. — Таков был их план. Гермиона молчала, и это было куда страшнее, чем если бы она кричала на него. Как будто прямо в эти минуты тишины внутри неё разбивалось уважение. И это было невыносимо. — Я рос в мире, где всё было чёрным или белым, — говорит Драко, наконец. — Где слова «чистота крови» были не просто словами. Где я повторял то, что говорили мне родители, не задумываясь. — Он делает паузу и сглатывает, чувствуя горечь. — Я не сразу понял разницу. А когда понял, было уже слишком поздно. — Оставь меня. Мне нужно побыть одной, – спустя ещё несколько бесконечно долгих мгновений произносит Гермиона как будто в пустоту. И Драко не спорит. Он встаёт с кресла и направляется прочь из её квартиры, чувствуя, как боль и стыд перерастают рёбра. Он пытается достать сигарету из пачки, но пальцы слишком дрожат и не слушаются. Рывок, и костяшки врезаются в кирпичную кладку дома. Эта боль на миг заглушает физическую. Вдруг где-то в кармане мантии вибрирует телефон Дэмиана, который он по привычке носил с собой. На экране — уведомление от Эммы Грейс. «Когда следующий сеанс?» Он отвечает коротко: «Послезавтра», залечивает окровавленные костяшки на правой руке и аппарирует прочь, не замечая, как уголки его губ приподнимаются в улыбке.