Глава 4

То лето запомнилось духотой, от которой невозможно было дышать. Запомнилось роем насекомых, которые она собирала в ладошку, которые летали по всей её маленькой комнатке, в которой она по частям собирала себя каждый вечер перед сном. Она не могла уснуть до утра — лежала, всё думала, всё маялась, всё пыталась сохранить лето, таким она помнила его много лет назад, всё пыталась вспомнить, но всё больше застревала подобно бабочке в занавесках. И оно улетает, улетает, и не догнать его, даже во снах, как ты не беги. Как ни беги вдоль океана, держа его за руку. Он тебя удержит, но ты уже будешь другой. К балу она была обязана уже быть целой. О бале говорили за много до, о бале говорили все — от прислуги, возбуждённо носящейся по стеклянному дому, до господ, которые раздавали указания по тому, какие кружевные скатерти должны быть постелены на столах и какого вида розовое вино должны разносить. Ей не говорили, зачем, но за день до вдруг её вдруг подозвала госпожа Елена. В комнате, куда она её отвела, царил вечерний полумрак — и свет от свечей отражался в зеркале, напротив которого её поставили. Вокруг неё закружились как пчёлки — всё снимали свои мерки, а она просто стояла и смотрела на своё бледное лицо. На неё примеряли платья — светло-розовые, бледно-лиловые, зелёные, нежные, а ей хотелось разодрать себя до саднящих костей. Почему внутри неё так и не проросли крылья? Почему ей было так тяжело дышать? Почему так хотелось закричать — голосом, который никогда не был создан для хриплого полушёпота, которым она и могла говорить с ними? Госпожа Елена стояла позади неё, всё пыталась неловко завести какой-то разговор. — Ты не волнуйся, мы подберём тебе лучшее платье. «Зачем?», — только и хотелось прорыдать Лете, но она стояла и смотрела, как из неё делали совсем другого человека. И горе, горе, которое она видела в её глазах — о, Елена тоже это понимала. Понимала эту маленькую-мини смерть. — На балу объявят вашу помолвку. Ты не думай, я не против того, чтобы ты с моим… сыном… Общая растерянность — на лице у почти ребёнка, и на лице взрослой женщины, которая не знала, как завести разговор с чужой девочкой, выросшей с ворами и беглецами. — Вам не стоит волноваться, — выдавила из себя Лета задушенным голосом, и это был первый гвоздь в крышке её гроба. Это было как наступить себе на горло каблуком, которые они так любили, и танцевать, танцевать, танцевать. Это было как «я прощаю вас, я прощаю вас, я прощаю». Хотя хотелось просто закрыть глаза и убежать — далеко, далеко, далеко. Платье выглядело очень красиво — почти так, как могло выглядеть на знатной леди. И не отличить. Она знала, что на неё будут смотреть. Она ожидала, что чужие взгляды будут ощущаться как-то, что с неё сдирают кожу, обнажая то внутреннее, совсем не на как красивую леди, а как на собачонку на выставке, которые они так любили, но нет. Они смотрели и шептались, но совсем не из-за её происхождения. Они шептались по поводу её платья — госпожа Елена постаралась, чтобы она выглядела совсем как эти дамы. «А кто эта красивая девушка?» Может быть, помогло то, что её серебряные волосы в свете красных фонариков, свисающих с огромного потолка, казались почти золотыми, и никто не заметил. Гостей собралась тьма. И каждому её представляли сначала как друга семьи, не особо вдаваясь в подробности, откуда она и кто она. Лета же забывала имена сразу же, как только мелькающие перед глазами лица исчезали из её поля зрения. И дышать — было так трудно дышать. Митя не держал её за руку — она сама от него отошла. Она не могла на него смотреть, и всё время смотрела куда-то в угол. Так было легче. И бабочки — в комнате порхали бабочки, залетая в открытые окна, из которых дышало лето, пахнущее сиренью, в которую залетал тополиный пух, подобно снегу ложившийся на изящные головки многих знатных дам. Они ловили его ладонями, нервно катали в пальцах, делая из них шарики. Они пили шампанское, которое разносила прислуга. — Я вот скоро Олега отправлю — уже повестка пришла… — доносилось из разных углов. — Да-да, моему тоже придёт скоро, а так хотели на подольше его дома оставить… Война проникла даже на бал, война делала из них серьёзных и взрослых, несмотря на юношескую наивность, которая так и виделась во взглядах. Она слышала, как он говорил — говорил, что будет только рад держать отвагу перед Отечеством, и видела, каким прямым и каменным он казался, какой огонь был в его тёмных глазах. Он был таким живым. По бокам от стеклянных стен стояли гимнасты, о которых господин Владимир говорил, что они выступали у царя — гимнасты летали под потолком, привязанные на совсем невидимые ниточки, и их шёлковые тонкие одежды на маленьких тонких фигурках развевались так, будто на них дул летний вечерний ветер. — Да, мы слышали о кораблях… У нас их давно хотят отправить, — говорили темнолицые гости. Золотые украшения говорили о том, что они явно были не из этих краёв. — Господин Владимир Ильич, ваши балы как всегда самые лучшие! Не зря так славятся по всей стране! Хотим отведать яблок, собранных с вашего знаменитого сада! И лимонад — лимонад замечательный. У нас на Кареве такого давно не готовили. На Кареве. Что-то в ней трепетало, когда она слышала имена совсем незнакомых мест — это говорило о том, какой огромный их мир, и как много ей ещё предстояло пережить. Когда она была в академии, ей так и казалось. Она порхала по залу, не зная, куда себя приткнуть, и от разговоров физически болела голова. Почему-то шептались об этих кораблях, все были очень взбудоражены этой новостью, о которой недавно написали в газетах, которые читает господин Владимир за завтраком. И танцы — от них рябило в глазах. Митя приглашал её, но она не соглашалась. Когда господин Владимир постучал чайной ложкой о хрустальный бокал, Лета стояла возле стены. А он — он был совсем на другом конце комнаты от неё. Так далеко. Когда позже она шла к нему навстречу, ей показалось, что прошла целая жизнь, прежде чем их руки встретились. — Минуточку внимания, дорогие гости, — прокашлявшись, начал господин Владимир. — Сегодня мы объявляем вам замечательную новость — о помолвке моего старшего сына, Николая. Он женится на замечательной девушке, Лиде. Вот же она, моя невестка. Спасибо за поздравления, спасибо! Он и не дал шанса усомниться. Никакого шанса, чтобы сбежать. Она даже не знала, что ей дадут новое имя. Старое, северинское, им совсем не подходило. Да и она не подходила. Поздравления звучали несколько скомканно — новость всех застала врасплох, и ничего тут не скажешь, кроме растерянного «Поздравляю», и «Какое красивое у вас платье!» — для самых сообразительных и ловких. Митя сначала стоял рядом, и на его лице была написана озадаченность. Он долго не мог сообразить, что за Лида и почему ему не сказали, как вдруг он увидел Николая, идущего через весь зал к ним с Летой — и то, как он протягивает ей руку. И наконец пазл в его голове начинает собираться. Он убегает из зала, не сказав ни слова. В глазах у Леты стоят слёзы — слёзы, которые он, конечно же, увидел, и оттого ещё больнее и досаднее. — Потанцуем, жёнушка? — спросил он, приближаясь к её лицу, и от опасности, исходившей от него, ей захотелось сразу же убежать. Он дышал как дракон — бешенством. И лучше бы бежать, лучше бы просто бежать. Музыка, звучащая из радио, вдруг сменила мелодию. Музыка словно доносилась из другого мира — из далекого, далёкого Мосграда, в котором на каждой станции озвучивали песню, которую играли странные певички из кабаре. Это была красивая песня. Она не знала, как смотреть на него, не знала, как с ним говорить. — Я не умею, — прошелестела она. А потом злые слёзы всё-таки выкатились из её глаз. — Я не умею! Он замер. Какое-то время на его лице было написано лёгкое замешательство, а потом он всё-таки взял её за талию. — Следуй за мной. Я буду вести тебя, — тихо сказал он, и от его шёпота у неё закружилась голова, словно она была хмельной. Он опустил голову, глядя на неё, и на лоб ему упали тёмные пряди. Она, едва столкнувшись с ним взглядом, тут же отвела свой. То, как блестели его глаза, — это ударило её прямо в сердце. Почувствовав, как она затрепетала, он отошёл чуть дальше. Более сильный, более опытный, более спокойный. Для него это было не впервые. Ей было так страшно. Так страшно прикоснуться. — Осторожно. Здесь постарайся сделать шаг влево. Да, вот так. Он был хорошим учителем, и от этого было больнее всего. Он был внимательным, тактичным, почти мягким — она слышала эту силу, струившуюся в его голове, в его руках, бережно держащих её, и сердце её трепыхалось, как крылья птицы, попавшей в капкан. Она нелепо повторяла за ним, нелепо шагала, как кукла, и от этого хотелось покраснеть, но он ни разу не упрекнул в неуклюжести, ни разу не сказал ничего грубого. Лишь смотрел вдаль — отчего-то вдруг очень печальный. Благородство — оно в крови. Их танец был медленным, почти нелепым, почти игрушечным, под ту дурацкую песню из радио — с помехами оно говорило что-то о том, что влюблённым всё-таки придётся разлучиться. От него пахло яблоками — она знала, как они пахнут, потому что она сама воровала их. Он смотрел вниз — его взгляд был опущен куда-то вбок, и ни разу, ни разу не на неё. Будто ему было неинтересно. — Спасибо за танец, — только и сказал он в конце, удаляясь от неё так быстро, как только можно. Она чувствовала эти изменения. Вдруг отчего-то ей стало снова страшно — словно это было слишком… по-взрослому. Он повёл себя как взрослый. Едва она отошла в сторону, чтобы отдышаться, как к ней подошла группа девушек, и острый взгляд одной из них она тут же почувствовала на себе. И не сразу поняла, что же такого она сделала, чтобы так оценивающе вглядываться в неё. Чтобы переглядываться и приподнимать сардонически бровь. Девушка была красивой. Темноволосой и зеленоглазой. — Откуда же ты, Лида? — якобы дружелюбно пропела она. — Я из… — не успела она ответить, как девушка вдруг засмеялась и схватила её под руку. — Какой голос, какой тонкий и медовый, ну не удивительно ли это, Саша? Не удивительно ли? Чёрт возьми… Она сама не поняла, как она оказалась в кружке юных леди. Как юные девчонки, они прятались под огромной светящейся пальмой, обсуждая какие-то уроки, какие-то письма, какие-то поцелуи. Лета старалась тихонько отсидеться, но та девушка с острым взглядом никак не могла от неё отлипнуть. — А ты? — резанула она её. — Ты целовалась когда-нибудь, Лида? Или вы с мужем ещё никак… И всё смеялась, смеялась так нервно, что от её ажитации начинали тоже трястись руки. Очевидно, у неё была истерика. Лета вдруг схватила её за руку. — Успокойся, — тихо пропела она. Девушка в шоке смотрела на неё. А потом медленно отошла от неё. Она растерянно крутила серебряное колечко на пальце, явно пытаясь осмыслить происходящее. Юные девушки хихикали, периодически оглядываясь на молодых людей, которые тоже стреляли в них глазами. — Ты уже каталась на драконах? — спросили её, ажитированно вглядываясь в её лицо и явно ожидая от неё каких-то интересных рассказов. Лета чувствовала, как горят щёки. И от них, от их радости, словно искрящейся по проводах, на которых сидели птички, хотелось то петь, то танцевать, и ей ужасно хотелось попасть в этот их весёлый кружок. — Да, каталась. — А каким бы цветком ты была?.. Её взгляд вдруг привлекло нечто совершенно другое. Она увидела, как девушка, которая остро на неё смотрела, танцевала с Николаем, и так слаженно, так замечательно они вместе выглядели, что Лета даже залюбовалась. У неё было такое красивое платье, такая красивая фигура. Она выглядела как прекрасный лебедь, вся искрилась светом, находясь рядом с ним, и он держал её нежно, чему-то по-мальчишески ухмыляясь. И Лета опустила глаза, на которые вдруг навернулись слёзы. Она увидела его сразу — видимо, она обронила его, пока крутила на своём тонком аристократическом пальце, но не заметила. Лета не успела подумать — она просто схватила его, схватила это кольцо с выгравированным лебедем. Как будто бы если бы она надела её платье, она вдруг стала бы ею. Как это смешно. Засушенным. Она была бы засушенным цветком. /// Лета никогда не разбиралась в цветах, но знала, что дикие ей нравятся больше. Как это странно — выводить цветы, выращивать их как животных на убой ей всегда казалось одомашниванием. Розы, которые создали шипы, чтобы защититься от пальцев людей, — как можно было поиздеваться над ними? Как можно было посмеяться над беззащитностью этих существ? Как можно быть… такими. Она бы никогда не смогла кичиться так откровенно своим господством. Однажды она увидела дикие розы. Она даже не осмелилась их сорвать. В саду Глуховских росло множество различных роз. Госпожа Елена обожала выводить цветы — она сама выхаживала их, и порой Лета находила её в саду, когда осмеливалась туда всё-таки выходить прогуляться. Сад лабиринтом вился вокруг огромного дома. Дорожка от входных ворот была украшена пионами, которые пахли так тонко, что Лета навсегда запомнила этот запах — точно так же пахли руки госпожи Елены, когда она укладывала ей волосы. Так легко было затеряться в этом лабиринте. В зеленых зарослях прятались котята, которых она очень хотела поймать и расцеловать. Лета едва прикасалась к цветам, боясь их словно живых. Кустовые розы прятались в своих лепестках — капризные и хрупкие, совсем как девушки на балу. Так она снова могла прочувствовать своё одиночество — так, будто и не было этих безумных последних двух недель. Будто не было огромного дома, в котором все словно ненастоящие, словно бы выведенные специально как розы — чтобы на них все смотрели. Она слушала тишину, и только поэтому она его не пропустила. Только поэтому она его услышала. Всего лишь сучок, треснувший под подошвой его ботинок. Но она услышала. И обернулась, как пойманная в капкан дичь. Почему смотреть на него было так больно? Почему она так испугалась, словно он смотрел на неё голую? Наверное, она просто не знала, как скрыть собственное смущение. Тогда она многого ещё не знала — ни как общаться с ним, и лишь сердце стучало в горле, стоило им встретиться хоть на секунду глазами. И он вырывался из неё — злой мальчишка-северин, которого однажды отхлестали за собственное происхождение. — Не следи за мной! Не следи! Она стояла на середине дорожки, тяжело дыша, как после бега, и ошалевшие глаза выдавали то, насколько ей было страшно. Ненавижу тебя. Ненавижу. Зачем он тогда с ней танцевал, ну зачем? И почему танцевал с той девушкой так красиво. Она была для него некрасивой, нелепой, чужой, наполовину странным мальчишкой, за которым однажды он побежал, когда она схватила его за руку тогда, на океане. Она часто вспоминала тот момент перед сном. Думала о нём. Что он тогда почувствовал. Почему смотрел на неё… так. И чувство это… это мерзкое чувство. Оно принадлежало их миру, не её. Но после он с ней даже не разговаривал, словно её не существовало вовсе. После того, как равнодушно он отошёл от неё на балу, она всё поняла. И от горя внутри её просто разрывало. Он стоял молча напротив неё. Лета никак не могла разгадать его взгляда. Он только лишь тяжело дышал — в полной растерянности. Он открыл рот, чтобы что-то сказать. Наверное, что-то злое. Что-то такое же отвратительное, как и вся его чертова семья. Ей снова захотелось плакать. И она повела хрупким плечом, которое никак не могло стать крылом, которым она могла бы закрыться от него. Что это был за взгляд? — Зачем ты смотришь на меня? Зачем, если ты ненавидишь? Лучше вовсе забудь о моем существовании, — прошептала она. И его взгляд вдруг переменился, словно его ударили. И он закрыл рот. — Я и не смотрел на тебя, — только сказал он. С той самой сардонической интонацией, с которой он всегда к ней обращался. — А знаешь, что? Вам никогда не стать такими, как моя семья. Никогда вы не поймете. Мы дарим на свадьбу невесте единственный цветок, которого можно касаться. Роза без шипов, она росла в наших лесах, — засмеялась она, чувствуя, как по щекам катятся слёзы. — И мне никогда, никогда его не получить. Он вдруг вмиг оказался рядом с ней и посмотрел ей прямо в глаза, грубо беря её за подбородок и заставляя смотреть на себя. Его руки тряслись, но она не замечала этого — так сильно испугалась от его касания, так сильно испугалась его близости. Его глаза были странного выражения — какого-то непонятного ей отчаяния. — Ты и не заслуживаешь этот цветок, скелет, — прошептал он ей в лицо всё с тем же отчаянием. А потом вдруг засмеялся. — Тебе его никогда не подарят, а знаешь почему? Ты страшная, как крестьянка, которую однажды выебал мой отец. — Отстань от меня! Ты отвратительный! — со слезами прокричала она. И вывернулась из его рук, чувствуя, как слёзы всё еще катятся по щекам. Она не видела, с какой болью он смотрел на её хрупкую фигурку, убегающую из сада. /// Когда наступил день летнего солнцестояния, всё совсем в доме стихло. Каждый вечер они собирались в гостиной, но уже без Мити, который уехал в неизвестном направлении. И без Леты, которая просто превратилась в привидение. О дне солнцестояния ей рассказала Леся, когда она помогала ей с уборкой главной залы после бала. — А потом будет день солнцестояния, — с мечтательным выражением пролепетала она, и взгляд её был обращён в какое-то из её воспоминаний. — На прошлом мне приделали фиолетовую косу, когда мы разжигали костёр. Её взяли, кажется, из дома Кореевых — они приехали из Дорграда. Там все так ходят. Надеюсь, Ваня в этот раз пригласит меня на танец… — А где он проходит? — с любопытством спросила Лета. Она слышала про дни солнцестояний в имениях — гуляют все крестьяне, и иногда даже появляются хозяева. В городе тоже их проводили для рабочих, в маленьких домах юности. Там все танцевали под песни из радио. А здесь были свои музыканты. Ей не терпелось побывать там. Там, где свобода. Где нет их вездесущих глаз. Там, где она может быть свободной. — Возле океана. Когда наступил день солнцестояния, она была почти собой. Почти — потому что всё ещё не дома, всё еще не на огромных полях, в которых росли те красивые синие цветы, про которых говорили, что они убивают волков. Но они… они всё равно были ближе, чем чертовы хозяева. Они были босые и шагали по песку, ловили в руки звёзды, пели песни, и на секунду она будто снова оказалась дома. Они надевали длинные юбки, которые тут же намокали от волн. Песни пелись красивыми голосами разношёрстной группы. Они бренчали деревянными браслетами, вешали друг на друга венки, а ещё вязали на запястье красные ниточки — кажется, некто по имени Делой сказал, что это поможет от сглаза. Когда он появился на берегу, она трогала нитку на запястье вместе с украденным кольцом, — со всем наворованным добром, которого было совсем немного. Когда он появился на берегу, она смеялась о чем-то с Лесей, помогая ей перепрыгнуть через груду камней, поддерживая хромую подругу. Она что-то шептала ей на ухо, что-то о Ване, который смотрит на неё с другого конца их огромной процессии — там, где горел костёр. Она не успела сделать вид, что она на него не смотрит, не успела сделать вид, что ей абсолютно всё равно. Ей казалось, о её горящем сердце знали уже всё, уже все видели его. Она так хотела бросить его в костёр — и пусть горит, дурачьё, глупое, глупое дурачьё. Она не успела, и он встретился с ней взглядом. Сначала он смотрел на какого-то крестьянина, разговаривая с ним, улыбаясь, но, видимо, он что-то почувствовал и перевёл взгляд на неё — сквозь всю процессию, сквозь этих танцующих и поющих людей. Рядом с ним стояли какие-то ребята, они хлопали его по плечу, смеялись о чем-то своём, и Лета почувствовала, как затянуло в районе желудка. Они сальными взглядами провожали танцующих крестьянских девушек, хихикая о чем-то своём, совсем как дети, и Лета сразу поняла, зачем они здесь. Она знала, что он будет смотреть на неё. Это всегда, всегда происходило. Он мог говорить, что угодно, мог избегать её взгляда, но каждый раз, когда он смотрел на неё. Это чувствовалось. Как он замирал. Она сбилась с танца. Звук стука по барабанам, по которым крестьяне били ладошками, ударял её прямо в грудь. Она чувствовала, как тяжело пятки отрываются от пола, но знала, что выглядит в этот момент как пушинка, летающая по песку, что движения её легкие и невесомы. Холодные волны сталкивались с горячей кожей, и так хотелось сжаться от этого холода. Она танцевала, танцевала, чтобы он на неё посмотрел, чтобы хоть на минуточку он глянул на неё. Но сама боялась смотреть на него, всё нервно и изломанно смеялась. Один раз она глянула на него и покраснела. Его взгляд следил только за ней. Почему-то вдруг потемневший. И Лета испуганно отвела взгляд. Она чувствовала, как горят все места, которых касались его глаза, плавно проходящиеся по всему её телу. Как он задерживался на шее, на ключицах, на запястьях, на лодыжках. Щеки горели, и она нервно смеялась вместе с Лесей, а руки в то время потряхивало. Она помнила, как девушки из племени танцевали это танец, а мужчины провожали их поразительно тёмными взглядами, и похожи были на преступников. Ей всегда было интересно, о чем они думали. Ей было интересно, о чем думал он. Почему его грудная клетка так тяжело вздымалась, словно волны океана, и она захлебывалась вместе с ним. И она смотрела на него — будто невзначай. Почему, почему в его взгляде была такая тоска. Почему весь мир казался вдруг таким ненужным сейчас, и почему она помнила об этом спустя года — как он тогда смотрел на неё, словно через секунду она исчезнет, и тоска, тоска, тоска. Она тоже захлестывала её — из-за этого чувства, которое она видела в его глазах. Она приблизилась к нему почти на цыпочках, словно она танцевала на лезвии ножа. Щеки покраснели, а дыхание было тяжёлым. Она хотела коснуться его. Она хотела коснуться его как часть своего танца, что-то, что почему-то важным казалось ему показать — то, как они танцевали когда-то, уводя мужчин в круг. Не смотри так тоскливо, эй, всё же хорошо. Она просто хотела коснуться его. Но едва она протянула руку, чтобы дотронуться до его груди, как он будто вспомнил, и реальность вдруг ударила его по затылку, и взгляд его сделался снова холодным и непроницаемым. Вспомнил о смеющихся рядом друзьях, которые с удивлённым смехом наблюдали за тем, как она приблизилась к нему. Которые чувствуют, насколько она лишняя — это виделось в том высокомерии, таящимся в их взглядах, таящимся и в его взгляде в начале, когда он только увидел её. От их взглядов она моментально остановилась. Она смотрела на них так, будто ожидала улыбок или поддержки, но ничего в ответ не получала, только сардонический лёд и легкие удивлённые смешки. Она тяжело дышала и ясно осознавала свою нелепость. Он откинул от себя её руку, будто она просто не имела права его касаться, и движение это было автоматическим. Словно он не успел даже подумать. А в глазах на секунду промелькнул испуг. Промелькнула боль. — Ну и жена у тебя, — удивлённо хохотнул кто-то. Видимо, они знали всю предысторию. — Такая танцовщица. — Заткнись, нахуй, просто заткнись, — глухо обронил он, удаляясь ото всех. Она растерянно застыла, глядя на то, как он отворачивается. И лишь тяжело вздымающаяся грудная клетка показывает, что всё, что было несколько секунд назад, — реально. Позже она будет плакать на плече у его матери, которая найдёт её прикованной к стене и рыдающей, позже она будет слушать, что он всегда был трудным ребенком, и его слова и действия не нужно принимать так близко к сердцу, а пока она просто растерянно стояла на том месте, где секунду назад был он. Пока она просто смотрела ему вслед. /// Когда она поймала его у его комнаты, у неё тряслись руки. Это был вечер следующего дня, и она больше не плакала. Она больше не думала о нём — она изменилась за одну ночь больше, чем когда-либо. И вышла наутро полностью обновлённой. Когда он приходил с утренней пробежки — с влажными волосами, с блестящей от пота кожей, Лета уже стояла возле двери в его комнату и ждала. Увидев её, он слегка замедлил шаг, и ей пришлось поднять вверх руки и начать говорить: — Послушай, Николай, я не задержу тебя надолго. Я хочу тебе кое-что сказать. Он приподнял бровь, явно ожидая от неё каких-то слов. Она замешкалась, чувствуя, как стучит сердце, чувствуя, как ладошки становятся влажными. — Я… я никогда не думала, что выйду замуж. Я никогда не думала, что окажусь в таком доме, как этот. Никогда не хотела приносить таких сильных неудобств, — она нервно изламывала пальцы в этом детском беззащитном жесте. — Я… я лишь хотела изучать астрономию. Мне так нравятся эти корабли, мне так нравятся драконы, — она мечтательно улыбнулась. — Я хотела сказать, что мы не можем изменить ситуацию. Я не хочу причинять тебе неудобств, и больше я тебя не побеспокою. Я просто буду жить свою жизнь, как мне доступно. И надеюсь, что всё-таки этот дом сможет стать моим. Она слышала, как звучит её голос, как он дрожит, когда она высказывала ему всё своё наболевшее, пока он просто молчал. И когда она договорила, она не стала дожидаться его ответа — так было бы в миллион раз страшнее. Услышать ответ. Так что она просто ушла, чувствуя, как впервые за последнее время ей становится спокойнее.