Глава 8 Лёд и пламя

Аня проснулась ещё до звонка будильника, и впервые утро не началось с тяжелого чувства в груди или тревожного ожидания. Наоборот, она почувствовала прилив странной, холодной энергии. Она потянулась в постели, чувствуя, как каждая мышца её тела настраивается на одну цель: безупречность. Сборы были похожи на ритуал подготовка к выходу на сцену, хотя её сцена была роль «невидимки». Она выбрала одежду, которая была максимально строгой и функциональной. Никаких ярких деталей, ничего, что могло бы привлечь лишнее внимание или выдать её настроение. Когда она подошла к зеркалу, чтобы привести в порядок волосы, она увидела в отражении девушку с очень спокойным взглядом. Аня потратила время на то, чтобы кожа выглядела свежей и отдохнувшей. Это было важно. Она не хотела выглядеть измученной или страдающей. «Безупречно и равнодушно», – повторила она про себя, как мантру. Она знала, что Лера будет искать в ней признаки слабости, а Егор – признаки тоски. Но они не найдут ничего. Она превратила свою внешность в зеркало: любой, кто посмотрит на тебя, увидит только самого себя и свою собственную растерянность. Выходя из номера, она почувствовала, как внутри неё закрылся последний замок. В восемь тридцать она уже была на этаже Леры и ждала её с расписанием и чаем. Лера была очень пунктуальной и никогда не опаздывала. – Доброе утро, Лера. Ваш чай и расписание на сегодня. Сейчас мы едем на репетицию, машина уже ждет, – сказала она четко и уверенно. Лера немного опешила от её уверенности, но ничего не ответила. Просто забрала чай, расписание и зашла в лифт. *** Когда они вошли в репетиционную, Аня на мгновение остановилась, чтобы выровнять дыхание, но не из волнения, а чтобы окончательно настроить свою «маску». В зале уже было шумно. Танцоры разминались, музыка глухо била по стенам, а в центре зала, окруженный вниманием, стоял Егор. Лера сразу пошла к нему, чтобы, что-то обсудить. Аня прошла в глубь зала. Она не замедлила шаг, не опустила глаза. Она прошло прямо мимо них к столу с водой и полотенцами, словно они были просто частью декораций. Она даже не повернула голову в его сторону, хотя чувствовала, как в ту же секунду он замолчал и перевёл взгляд на неё. Аня открыла планшет и начала методично расставлять бутылки с водой, создавая вокруг себя невидимой кокон из профессиональной отстраненности. Она была здесь, но её не было для него. И она видела по тому, как он замер, что эта «невидимость» бьет по нему сильнее любого открытого конфликта. Её движения были отточены до автоматизма. Она расставляла бутылки с водой в идеальную линию, проверила чистоту полотенец, проверяла график репетиций на планшете – всё это она делала с таким сосредоточенным видом, будто в этом зале не было ни одного живого человека, кроме неё и её задач. Она чувствовала его взгляд. Он был тяжелым, пристальным, почти осязаемым. Он не просто смотрел – он пытался пробить её защиту и найти в её профиле хоть одну зацепку, хоть одну тень прежней Мии. Лера, заметив это, начала действовать. Она почувствовала, что внимание Егора сместилось с неё на Аню, и её это привело в бешенство. Она специально начала говорить громче, смеяться более кокетливо, даже нарочно задела её плечом, проходя мимо к воде. – Ой, извини, Аня, я тебя не заметила, ты такая…серая сегодня, – бросила она с ядовитой ухмылкой, ожидая, что она разозлиться. Но она даже не вздрогнула. Она просто сделала шаг в сторону, чтобы освободить её путь, и продолжила протирать поверхность стола, не удостоив её даже взглядом. В зале стало подозрительно тихо. Танцоры стали переглядываться, чувствуя, как в воздухе сгущается напряжение. Егор, который до этого просто наблюдал, вдруг решил действовать. – Аня, – его голос прозвучал низко и требовательно, в нём слышалось раздражение человека, который привык, что ему подчиняются. – Подойди сюда. Мне нужно обсудить тайминг второго акта. Это был прямой приказ. Проверка на прочность. Она замерла на секунду, чувствуя, как внутри всё торжествует. Он не выдержал. Он не смог больше смотреть – ему нужно было заставить её заговорить, заставить её посмотреть ему в глаза. Аня медленно положила планшет. Она не вскочила, не засуетилась. Она развернулась к нему с лицом, на котором не было ни одной живой эмоции. – Слушаю вас, Егор Николаевич, – произнесла она ровным, деловым тоном, остановившись на максимально допустимом профессиональном расстоянии, чтобы он не мог почувствовать её запах и тепло. Она замерла в позе идеального подчиненного, но в этой позе не было ни капли покорности. Её взгляд был прикован к какой-то точке на его груди. Она лишила его самого главного: зрительного контакта. Она не дала ему возможности увидеть в её глазах ни страха, ни любви, ни даже ненависти. Только пустоту. Лера, стоявшая неподалеку, перевела взгляд с неё на него, и в её глазах читалось торжество. Она была уверена, что он сейчас поставит её на место, отчитает за дерзость и заставит извиняться. Она ждала её краха. Егор молчал несколько секунд. Эта пауза затянулась, становясь неловкой для всех окружающих. Он ждал, что она первая нарушит тишину, что она смутиться и, наконец, посмотрит на него. – Тайминг второго акта, – наконец произнес он, и его голос звучал странно – он был более хриплым, чем обычно, и в нем сквозило напряжение. – Мне кажется, переход между шестым и седьмым номером слишком затянут. Нужно сократить паузу на две минуты. Ты внесешь это в график? Вопрос был сугубо техническим. Но она знала, что это был лишь повод. Ему было плевать на эти две минуты – ему нужно было просто услышать её голос, заставить её взаимодействовать с ним. – Да, Егор Николаевич, – ответила она, не меняя выражения лица и не поднимая глаз. — Поправка внесена в общую таблицу. Все участники получат обновленный график в течение десяти минут. Желаете, чтобы я распечатала копии для каждого или достаточно электронной версии? Её голос был настолько ровным, что в нем не осталось и намека на Мию. Она говорила с ним так, будто он не был мужчиной, которого она любила, а был просто начальником в её рабочем процессе. Она была безупречна. И Аня чувствовала, как за этой безупречностью он начинает буквально задыхаться. Она продолжала смотреть в одну точку на его майке, игнорируя всё остальное: и шепот танцоров за спиной, и тяжелое дыхание Леры, которая буквально закипала, что всё идет по не её сценарию. Егор молчал. Эта пауза стала еще более гнетущей, чем предыдущая. Она чувствовала, как он медленно начал сокращать расстояние между ними. Он пытался использовать свою харизму, своё физические присутствие, чтобы подавить её, заставить её вскинуть голову и посмотреть прямо ему в глаза. – Распечатай, – наконец бросил он. Его голос звучал резким, почти грубо. Он был в ярости, что не может управлять ею. – И всё. Свободна. – Слушаюсь, – коротко ответила она. Аня развернулась с той же механической точностью, с которой подошла, и направилась к принтеру. Она не ускорила шаг, не демонстрировала облегчение. Она просто уходила, оставляя его стоять посреди зала в состоянии полного бессилия. Звук работающего принтера стал для неё лучшей музыкой. Она сосредоточено собирала листы, выравнивая их по краю с почти маниакальной точностью. Она чувствовала его прожигающий взгляд. Знала, что он всё еще стоит там посредине зала и не может просто отвернуться. Его эго было задето. Он привык быть центром вселенной, а она только что превратила его в пустое место. Лера, вероятно, снова пыталась привлечь его внимание, что-то, говоря или касаясь его, но ты знала: сейчас её слова для него – просто белый шум. В этот момент в этом зале была только одна женщина, которая владела его вниманием, – та, которая этого внимания наотрез отказывалась принимать. Когда стопка листов была готова. Она их разложила по папкам и начала раздавать их танцорам и музыкантам. Она подходила к каждому из них вежливой, но прохладной улыбкой. Коротко кивала и двигалась дальше. Она обходила Егора по самому широкому кругу, создавая между ними физическую пропасть. «Смотри, Егор», – думала она, не глядя в его сторону. – «Смотри, как легко я вычеркнула тебя из своего сердца. Теперь ты – просто начальник. А я – просто тень». Она отдала последнюю папку и направилась в сторону к выходу, чтобы подышать свежим воздухом, и её путь проходил мимо него. Она не сменила маршрут, не стала идти по дуге, как делала до этого. На этот раз она прошла мимо него, сократив дистанцию до минимума. Её взгляд был устремлен вперед, к выходу. Она чувствовала, как он замер. И она буквально ощущала, как он подался вперед, возможно, даже открыл рот, чтобы что-то сказать или снова позвать её, но она просто не дала ему этой возможности. Она просто пересекла эту невидимую черту и вышла из зала. Когда Аня вышла из зала, она оказалась в полной тишине и позволила себе едва заметный вдох свежего воздуха. «Ты теперь в моей ловушке, Егор», – подумала она, чувствуя, как холодное торжество заполняет всё её существо. – «Ловушка из моего равнодушия». *** Репетиция закончилась поздно вечером, завтра концерт и потом снова аэропорт, самолёт, новый город и так по кругу, до самого окончания тура. Аня легла спать по раньше, так как завтра вставать в 6 утра. Но её сон нарушил очень яростный стук в дверь. Она приоткрыла глаза и посмотрела на время, на часах было три ночи. Она в полудреме встает и открывает дверь и видит перед собой его. Егор залетает к ней в комнату и закрывает дверь на замок. Он выглядел…иначе. В нем не было того безупречного лоска, который он демонстрировал в зале. Волосы были слегка растрепаны, в глазах горел нездоровый, лихорадочный огонь, а дыхание было сбито, словно он бежал сюда через весь отель, не заботясь о том, кто его увидит. Он не сказал ни слова в первые несколько секунд. Он просто стоял, тяжело дыша и глядя на неё так, будто пытался просверлить её рентгеном, найди ту самую Мию, которая так жестоко его сегодня игнорировала. Наконец, он сделал шаг вперед, сокращая расстояние до критического. Его голос прозвучал хрипло, срываясь на опасный шепот, в котором смешались ярость, недоумение и что-то похожее на отчаяние: – Что с тобой происходит, Аня? – Он почти выплюнул её имя, словно оно было горьким. – Что это за игра? Эта твоя маска…это равнодушие... Ты думаешь, что, если перестанешь смотреть на меня, я этого не замечу? Ты думаешь, что можешь просто так вычеркнуть меня из своей головы за один день? Он схватил её за плечи – не грубо, но крепко, фиксируя на месте, заставляя наконец-то посмотреть ему в глаза. Его пальцы слегка дрожали, и это было самым красноречивым доказательством того, насколько сильно её сегодняшний игнор ударил по его самолюбию. – Посмотри на меня! – потребовал он, и в его голосе прозвучала та самая власть. Которой он всегда пользовался. – Посмотри на меня и скажи мне в лицо, что тебе теперь всё равно. Скажи это, и я уйду. Прямо сейчас. Она медленно, почти лениво подняла взгляд. В её глазах не было ни вспышки гнева, ни слез, ни того трепета, который он привык видеть. Она смотрела на него так, будто перед тобой был незнакомы человек, который ворвался к ней в номер в три часа ночи. Егор замер. Он ожидал чего угодна: истерики, признания в любви, обвинений в жестокости, даже пощечины. Но он не был готов к этому пустому, прозрачному взгляду. Его пальцы ослабли на её плечах, потому что он не чувствовал никакой отдачи. Она не сопротивлялась, но и не прижималась к нему. В комнате повисла тяжелая, густая тишина. Она не спешила отвечать, давая ему возможность осознать, что его власть здесь больше не работает. – Вы просили меня сказать это, – произнесла она наконец. Её голос был тихим. – Мне всё равно, Егор Николаевич. Она произнесла это так просто, будто констатировала факт погоды за окном. Никакого вызова, никакой иронии. Она видела, как эти слова ударили его сильнее, чем любой крик. Она слегка повела плечами, заставляя его отпустить её, и сделала полшага назад. – Теперь вы можете уйти. Мне завтра рано вставать, у нас завтра концерт и много работы. Но Егор не собирался просто так отступать. Он не верил, что ей всё равно. Он понял свою ошибку и хочет вернуть к себе Мию, которая его любила и которую любил он, хоть этого Егор ей не говорил прямо. Он неожиданно взял её за талию и притянул к себе так близко, что между ними оставалось всего пару миллиметров и неожиданно для неё он впился в её губы. Этот поцелуй был попыткой вернуть всё назад одним ударом. Он целовал её так, будто пытался вытянуть из неё ту самую Мию, которая была готова отдать за него жизнь. В первую секунду её тело предательски откликнулось. Память клеток сработала быстрее разума. На мгновение ей показалось, что она снова тонет в нём, что все эти стены, которые она строила, рушатся под этим напором. Но в следующую секунду она почувствовала не любовь, а…отчаяние. Он ощущала, как он цепляется за неё, как он пытается «купить» её прощение. И это осознание стало её спасением. Она не ответила на поцелуй. Не обняла его и не закрыла глаза от наслаждения. Она оставалась неподвижной. Когда он, задыхаясь, отстранился от неё, чтобы заглянуть в глаза и увидеть там любовь, он обнаружил то же самый холод. На её губах не было улыбки, но в её взгляде читалось нечто более болезненное для него, чем ненависть. Там было понимание. – Это не сработает, Егор Николаевич, – тихо сказала она. – Вы пытаетесь вернуть ту девушку, которой больше нет. Вы сами её стерли. Она видела, как его лицо побледнело. Он понял, что поцелуй – его самое мощное оружие – больше не работает. Егор был в растерянности, он не знал, как её вернуть. Он чувствовал, что Мия всё ещё там и что он обязан её вернуть к себе любой ценой. Поэтому что бы не давить на неё, он решил просто уйти, но напоследок сказал те самые три слова, которые ей он никогда не говорил: — Я люблю тебя, Мия. Она молчала и нечего ему не ответила. Она просто смотрела, как он уходит и закрывает дверь. Как только дверь закрылась, и она осталась одна, ледяная стена, которую она так тщательно выстраивала всё время, с грохотом рухнула. Она легла на кровать, прижала подушку к лицу, чтобы не разбудить соседей, и зарыдала. Это были не слезы облегчения и не слезы радости – это были слезы невыносимой, разрывающей душу боли. Она плакала о том, как сильно всё ещё любит его. О том, как каждая клетка её тела кричала от желания броситься к нему, обнять, прижаться к нему и прошептать, что она тоже любит его, что она никогда не переставала любить. В памяти снова и снова всплывал тот поцелуй. Она чувствовала его вкус, его отчаяние, его дрожь. Она хотела ответить. Господи, как же она хотела ответить! Она почти чувствовала, как её руки тянулись к нему, как готова была забыть обо всём. Но вместе с этой любовью пришло и горькое, удушающее разочарование. Она знала: если сейчас сдашься, если ему покажешь свою слабость, всё вернётся на круги своя. Он должен понять, что она чувствовала всё это время, с начало тура и может тогда он поймет и будет действовать по-другому. «Я не могу», – шептала она сквозь всхлипы. – «Я больше не могу быть той, которую не ценят». Она использовала эту боль, как якорь, чтобы не уплыть в океан своего обожания. Она любила его безумно. Настолько, что была готова терпеть эту пытку – быть рядом и притворяться равнодушной. Это была самая страшная цена за её достоинство, но она была готова её платить. Постепенно слёзы высохли, оставив после себя ощущение выжженой пустыни внутри. Она снова надела маску. Она знала, что завтра снова будет безупречной, холодной и недоступной. И знала, что теперь, когда он признался в любви, он будет бороться за неё. Она заснула, в состоянии полного эмоционального истощения. Ей снилось не поцелуй и не признание, а холодный, белый свет зала и звук её каблуков, чеканящих шаг по плитке – шаг женщины, которая больше не позволяет себе быть слабой.