Глава 9 Искра после пепла

***

Спустя три месяца

Мия почувствовала, как сознание медленно, словно через толщу густой воды, возвращается к ней. Сначала пришёл звук – мерный, механический писк прибора, который стал её единственным спутником в этой темноте. Затем пришло ощущение тяжести в теле, будто она была сделана из камня, и странная, пугающая пустота в груди. С трудом, преодолевая невероятное сопротивление век, Мия медленно открыла глаза. Свет был слишком ярким. Белый, стерильный, он резал глаза, заставляя её поморщиться. Она попыталась пошевелить рукой, но та была слабой и чужой. Мия лежала в тишине, и эта тишина больше не была пугающей – она была какой-то… мирной. Она медленно повернула голову в сторону. Рядом с кроватью не было никого. Ни врачей, ни Ноа, ни того, кого она так отчаянно искала в последних осознанных мыслях. Но когда взгляд Мии переместился на прикроватный столик, у неё перехватило дыхание. Весь стол был буквально завален цветами. Огромные букеты роз, лилии, какие-то редкие белые цветы, которых она никогда раньше не видела. Их было так много, что они почти закрывали стену, заполняя комнату густым, сладким ароматом, который перебивал запах лекарств. Это было похоже на настоящий сад, перенесённый в холодную больничную палату. Мия смотрела на эти цветы и не понимала, сколько времени прошло. Почему здесь так тихо? Почему она чувствует себя такой… пустой? В голове всплыли обрывки воспоминаний: холодное лезвие, вкус дешёвого вина, крик Ноа и темнота. Она помнила, как хотела уйти. И теперь, глядя на эти цветы, Мия задалась вопросом: почему она всё ещё здесь? Кто приносил эти цветы каждый день, надеясь, что она когда-нибудь откроет глаза? Мия попыталась что-то сказать, но из горла вырвался лишь слабый, едва слышный хрип. Она была одна в этой комнате, но обилие цветов говорило о том, что кто-то очень сильно не хотел её отпускать. Мия смотрела на эти цветы, и вместо благодарности в душе разливалась горькая, жгучая обида. Зачем? Зачем, Ноа? Зачем он вырвал её из той темноты, где ей наконец-то стало спокойно? Она закрыла глаза, и перед внутренним взором снова всплыла та сцена: холодная ванная, красные струи крови и абсолютная тишина. Мия была так близко. Она почти чувствовала, как та грань стирается, как она наконец-то сбрасывает с себя груз невыносимой боли. Она была в одном шаге от того, чтобы оказаться там, где больше нет разлук, где нет лжи Маши, где нет этой проклятой дистанции между ними. «Я была почти мертва… – прошептала Мия про себя. — Я почти была рядом с ним». Теперь же она снова здесь. В этой белой клетке, в этом теле, которое кажется ей чужим и слабым. Мия чувствовала себя обманутой. Ноа решил, что спасает её, но на самом деле он просто вернул её в ад одиночества. Ведь для неё мир без Егора – это и есть смерть, только медленная и мучительная. Зачем просыпаться, если каждое утро будет напоминанием о том, что его нет? Мия смотрела на букеты, и они казались ей теперь не знаком любви, а жестокой насмешкой. Кто-то тратил деньги и время, чтобы украсить её палату, но никто не мог украсить её жизнь, в которой зияла огромная, чёрная дыра. Она чувствовала, как в груди снова начинает зарождаться то самое чувство – желание исчезнуть. Мия не хотела этой «второй попытки». Она хотела только одного: чтобы её оставили в покое, чтобы она могла вернуться в ту темноту, где, как ей казалось, её ждал он. Мия лежала неподвижно, глядя в потолок, и единственной её мыслью было: «Верните меня назад. Пожалуйста, просто верните меня туда, где он». Она смотрела в пустое пространство палаты, и ей казалось, что Ноа слышит её даже сейчас, где бы он ни был. Она чувствовала себя так, будто её жестоко вырвали из объятий любимого человека и снова бросили в холодный, чужой мир. Эта жизнь теперь казалась ей наказанием. Мия представила, как там, за гранью, он ждал её. Как он улыбался, увидев, что она наконец-то пришла. И вот теперь она здесь – прикованная к кровати трубками, в окружении цветов, которые пахли смертью и безысходностью. Для неё эти цветы были не знаком внимания, а надгробием её души. Она закрыла глаза, и по щеке медленно скатилась одна-единственная слеза. Горячая и горькая. Мия не хотела быть «спасённой». Она хотела быть с ним. В любой форме, в любом мире – только бы не здесь, в этом одиночестве. — Ты был слишком добр, Ноа… – прошептала Мия, и голос окончательно сорвался. — Твоя доброта стала моей самой большой пыткой. Она лежала, сжавшись в комок, чувствуя, как сердце бьётся в груди – медленно, тяжело, словно оно тоже не хотело продолжать этот бессмысленный бег. Мия просто хотела закрыть глаза и больше никогда их не открывать, надеясь, что в этот раз темнота заберёт её навсегда. Дверь палаты тихо открылась, и в комнату вошли врачи. Их белые халаты ослепляли, а спокойные, профессиональные лица казались Мии чем-то далёким и неважным. Они начали что-то обсуждать, проверять её показатели, менять капельницу, но она не слышала их слов – всё, что она чувствовала, это глухая пустота. Мия смотрела на них затуманенным взглядом, и в какой-то момент в голове возник один-единственный вопрос. Она не помнила, какой сейчас месяц, какой день, какая погода за окном. Она помнила только холод ванной и темноту. — Сколько… – голос Мии был настолько слабым, что ей пришлось повторить слово несколько раз, чтобы врачи её услышали. — Сколько я… была в отключении? Врачи переглянулись. Один из них, пожилой мужчина с добрыми, но усталыми глазами, подошёл ближе и мягко положил руку ей на плечо. Он посмотрел на неё с каким-то странным смешанным чувством – облегчением и глубокой грустью. — Три месяца, дорогая, – тихо ответил он. — Вы были в коме три месяца. Три месяца. Эти слова ударили Мию, как электрический разряд. Три месяца тишины. Три месяца, в течение которых мир продолжал вращаться, люди ходили на работу, смеялись, влюблялись, а она… она была в коме. Три месяца Мия была «мертва» для всех, но при этом оставалась запертой в собственном теле. Она медленно перевела взгляд на горы цветов на столе. Теперь Мия поняла. Эти цветы были не просто подарками – они были свидетелями её долгого, мучительного сна. Кто-то приходил сюда каждую неделю, каждый день, принося новые букеты, пока старые увядали. Кто-то ждал её сто один день, не зная, проснётся ли она вообще. Но вместо радости от осознания того, что её ждали, Мия почувствовала новый приступ отчаяния. Три месяца без него. Три месяца, когда она была так близко к тому, чтобы быть с ним, но была насильно возвращена обратно. Для неё эти три месяца были мгновением, но для души они стали вечностью в пустоте. Мия смотрела на врачей, и в её взгляде, который до этого был пустым, внезапно вспыхнула холодная, горькая искра. Это была не та злость, которая заставляет кричать, а та, что выжигает всё внутри, оставляя только пепел. Она чувствовала себя преданной. Ноа, который всегда был её другом, её защитником, совершил самое страшное преступление в её жизни – он лишил её последнего желания. Он решил, что знает, что для неё лучше. Он решил, что жизнь в этом сером, пустом мире – это «спасение». Но для Мии это была жестокая шутка. — Пожалуйста… – прошептала она, вцепляясь слабыми пальцами в простыню. — Не говорите ему. Не сообщайте Ноа, что я очнулась. Врачи замерли. Они переглянулись с явным недоумением. Для них это было странно и даже пугающе – пациент, который только что вернулся с того света, просит скрыть своё пробуждение от самого близкого человека. — Но почему, милая? – мягко спросил врач. — Ваш друг был здесь почти каждый день. Он очень переживал, он буквально жил в этих коридорах. Он будет счастлив узнать, что вы… — Я сказала: не говорите, – перебила Мия, и в её слабом голосе прозвучала неожиданная сталь. — Пожалуйста. Просто… не говорите ему. Пока что. Она не хотела видеть его сейчас. Мия не хотела видеть в его глазах победную радость, это облегчение от того, что он «спас» её. Она хотела, чтобы он почувствовал хотя бы частичку той пустоты, которую он заставил её ощущать снова. Мия была зла на него так сильно, что эта злость стала единственным, что удерживало её в сознании. «Ты думал, что ты герой, Ноа?» – думала Мия, глядя в потолок. — «Ты думал, что вернул меня к жизни? Нет. Ты просто вернул меня в клетку, где нет Егора. Ты не спас меня, ты просто продлил мою пытку». Врачи, видя её решительное состояние, в конце концов кивнули. Они пообещали дать ей немного времени, чтобы прийти в себя. Но прежде, чем уйти один из них спросил: — А второму вашему другу, тоже не говорить, что вы очнулись? Мия замерла. Воздух в палате вдруг стал плотным, а сердце, которое до этого билось медленно и апатично, пропустило удар. Она медленно перевела взгляд на врача, и в её глазах отразилось полное, искреннее недоумение. — О ком… о ком вы говорите? – голос Мии дрогнул, став совсем тонким. Врач посмотрел на неё с лёгкой улыбкой, в которой читалось что-то, чего она не могла понять. Он слегка пожал плечами, словно это было само собой разумеющееся. — О том молодом человеке, который был здесь почти столько же, сколько и ваш первый друг. Он не называл своего имени, когда приходил в первый раз, просто сказал, что он – всё для вас. Он был здесь ежедневно. Он сидел у вашей кровати часами, держал вас за руку и шептал что-то… Он очень ждал вашего пробуждения. Мия почувствовала, как по спине пробежал ледяной холод. Разум лихорадочно пытался сообразить. Второй друг? Кто? У неё не было других близких, которые могли бы приходить сюда три месяца подряд. Ноа был единственным, кто знал о её состоянии. И тут в голове Мии, как вспышка молнии, пронеслась одна-единственная мысль. Мысль, которая была настолько безумной, настолько невозможной, что она даже побоялась произнести её вслух. «Нет… это невозможно. Это просто бред. Я всё ещё в коме, это просто очередной сон», – пронеслось в голове. Но сердце начало биться быстрее. Мия вспомнила, как Ноа врывался в ванную, как он кричал, что то. — Кто… кто это был? – спросила она, и в её голосе впервые за три месяца появилась какая-то жизнь, какая-то отчаянная, болезненная надежда. — Вы сказали, он не называл имени… но как он выглядел? Мия боялась услышать ответ. Она боялась, что это окажется ошибкой. Но в то же время она чувствовала, как внутри неё начинает рушиться та ледяная стена злости, которую она возвела против Ноа. Врачи промолчали и просто пожали плечами, и когда они уже вышли из палаты один их них напоследок сказал: — Вон идет ваш друг. Мия перестала дышать. Пальцы судорожно сжали простыню, а сердце забилось так сильно, что казалось, оно сейчас проломит рёбра. Она не слышала, как врачи уходили, не чувствовала, как они закрывали за собой дверь. Всё её существование сейчас сосредоточилось в одной точке – в дверном проёме. Мия смотрела туда, затаив дыхание, боясь даже моргнуть, чтобы этот момент не оказался очередной галлюцинацией. Разум кричал: «Это невозможно! Ты сама хотела умереть, потому что его нет!», но какая-то глубокая, интуитивная часть неё уже знала ответ. И вот в дверях появился силуэт. Сначала Мия увидела только знакомую осанку, знакомый разворот плеч. Затем он сделал шаг вперёд, входя в свет лампы. Это был он. Егор. Живой. Он выглядел иначе: чуть более худым, с бледным лицом и глубокими тенями под глазами, которые говорили о том, что он не спал столько же, сколько она была в отключении. Но это были его глаза – те самые, в которых Мия всегда находила свой дом. В руках был очередной букет цветов, который он почти выронил, как только его взгляд встретился с её. Он замер на пороге, словно боясь, что, если пошевелится, она снова исчезнет в темноте. Его губы дрогнули, и он произнёс её имя – так тихо, так осторожно, будто Мия была сделана из тончайшего стекла, которое может разбиться от одного звука. — Мия… – прошептал он, и в этом одном слове было столько боли, любви и облегчения, что у неё перехватило дыхание. В этот момент вся злость Мии на Ноа, всё желание умереть, вся та чёрная пустота, что жила в ней три месяца, просто испарились. Она смотрела на него, и слёзы, которые она сдерживала всё это время, наконец хлынули из глаз, обжигая щеки. Мия хотела закричать, позвать его, броситься в его объятия, но тело всё ещё было слабым. Она могла только смотреть на него, чувствуя, как мир вокруг снова обретает краски. Мия больше не хотела уходить. Она больше не хотела смерти. Она хотела только одного: чтобы он подошёл ближе и сказал, что это всё правда. Голос Мии был едва слышным, надломленным, похожим на шелест сухих листьев. Она боялась, что если заговорит слишком громко, этот призрачный образ рассыплется в прах, и она снова окажется в той ледяной тишине, из которой её вырвали. — Егор… — прошептала Мия, и сердце забилось в бешеном, рваном ритме. — Ты живой?.. Ты… ты настоящий? Она смотрела на него с таким отчаянием, будто пыталась всмотреться в самую его суть, найти доказательство того, что это не очередной жестокий сон, который закончится пробуждением в пустой палате. Мия хотела коснуться его, почувствовать тепло его кожи, услышать ритм его сердца, чтобы убедиться: он здесь, он дышит, он существует в этом мире. Егор в один миг преодолел расстояние между дверью и её кроватью. Он упал на колени прямо перед её ложем, чтобы его лицо было на одном уровне с её лицом. Он осторожно, почти невесомо, взял её руку в свою — его ладонь была горячей, настоящей, и эта теплота прошила Мию насквозь, возвращая к жизни каждую клеточку тела. — Я здесь, Мия… Я здесь, — его голос дрожал от сдерживаемых слёз. Он прижал её руку к своей щеке, закрывая глаза. — Прости меня… Прости, что я заставил тебя так долго ждать. Я так боролся, чтобы вернуться к тебе. Я слышал, что ты уходила… я чувствовал, как ты ускользаешь, и я умолял Бога, чтобы ты дождалась меня. Мия смотрела на него, и слёзы текли по щекам, но теперь это были слёзы другого рода. Это была боль очищения. Она вспомнила, как хотела вскрыть вены, как проклинала Ноа за своё спасение, и вдруг осознала: если бы Ноа не был так упрям, если бы он дал ей «уйти», она бы никогда не увидела этого взгляда. Мия бы никогда не почувствовала этого тепла. — Ты настоящий… — выдохнула она, и впервые за три месяца Мии показалось, что она действительно может дышать. — Ты действительно здесь… Она попыталась чуть сильнее сжать его пальцы, отдавая ему всю ту любовь и всю ту боль, которые накопила в своём бесконечном сне. В этот момент весь остальной мир — больница, врачи, даже Ноа — перестал существовать. Были только они двое, связанные одной нитью, которую смерть попыталась оборвать, но не смогла. — Но… но медсестра… — всхлипнула Мия, и её тело сотрясла мелкая дрожь. — Она сказала мне, что ты погиб. Она сказала, что тебя больше нет… Я видела всё своими глазами, я слышала это! Почему… почему она солгала? Егор стиснул зубы, и в его взгляде промелькнула тень такой холодной ярости, какой Мия никогда раньше в нём не видела. Но он тут же смягчился, боясь напугать её этим гневом. И тут он начал рассказывать всю правду.

***

Три месяца назад

Ноа, измождённый, с красными от бессонницы глазами, вышел из палаты Мии. Он не мог больше смотреть на её бледную, почти прозрачную кожу. Он развернулся и пошёл по длинному больничному коридору туда, где в другой палате находился Егор. Когда Ноа вошёл, Егор выглядел тенью самого себя. Бинты на голове, ссадины, бледность. Но в его глазах, когда он увидел Ноа, была надежда. Он пытался что-то сказать, голос был хриплым и слабым. — Где она?.. – прошептал Егор. — Ноа, где Мия? Я должен… я должен увидеть её. Я всё исправлю. Я всё объясню… Ноа остановился у кровати, и его плечи тяжело опустились. Он долго молчал, не в силах подобрать слова, которые не уничтожили бы Егора окончательно. Наконец он поднял взгляд, и в этом взгляде была такая безысходность, что Егор замер. — Она здесь, Егор. В этом же здании, – тихо сказал Ноа. — Но она не знает, что ты жив. Она… она не выдержала той лжи, которую придумала Маша. Она решила, что ты умер, и… она попыталась уйти вслед за тобой. Егор замер, дыхание перехватило. Он смотрел на Ноа, не веря своим ушам. — Что?.. – его голос сорвался. — Она в коме, Егор. Врачи говорят, что она может не проснуться. Она так сильно любила тебя, что её сердце просто не смогло биться в мире, где тебя нет. Пока ты боролся за свою жизнь после аварии, она медленно отдавала свою, думая, что ты уже в другом мире. В палате повисла мёртвая тишина. Егор закрыл глаза, и по его щеке скатилась одинокая слеза. Он вспомнил, как мчался к ней, как хотел всё вернуть. И осознание того, что его любовь, которая должна была спасти её, в итоге стала причиной её трагедии, ударило его сильнее любого автомобильного столкновения. Он сжал простыни в кулаках, и в его глазах вспыхнула яростная, отчаянная решимость. — Я не позволю ей уйти, - прохрипел он, глядя в потолок. — Слышишь, Мия? Я не позволю тебе уйти. Теперь моя очередь бороться за тебя. Он замолчал, и в комнате повисла тяжелая тишина. Ноа смотрел на него, не зная, что ещё можно сказать. А затем Егор медленно повернул голову, и в его взгляде появилась холодная, расчётливая решимость. — Дай мне телефон, мне срочно нужно позвонить Маше, что бы она приехала сюда вместе с Лерой, – сказал он глухо. — Сейчас же. Я хочу знать всю правду. От начала и до конца. Ноа колебался всего секунду, но, увидев сталь в глазах Егора, молча кивнул и дал ему телефон. Час спустя Егор сидел на краю больничной койки, всё ещё бледный, с повязкой на голове, но с такой прямой спиной и холодным взглядом, что даже воздух в палате, казалось, стал гуще. Напротив него стояли Маша и Лера. Маша выглядела безупречно – деловой костюм, идеальный макияж, ледяное спокойствие. Лера, напротив, казалась встревоженной, перебирала пальцами край пиджака и старалась не смотреть Егору в глаза. — Ну, – начал Егор, и его голос, хотя и слабый, резал как нож. — Кто из вас расскажет мне, что вы сделали? Маша сложила руки на груди и посмотрела на него с привычным превосходством. — Егор, ты только что вышел из реанимации. Тебе нельзя волноваться. Всё, что произошло, – это стечение обстоятельств, и я не вижу смысла ворошить прошлое, когда тебе нужно думать о восстановлении и… — Заткнись, – оборвал её Егор, и от его тона Маша вздрогнула. Он никогда не говорил с ней так. — Я не просил твоего мнения о моём здоровье. Я спросил, что произошло. Маша замолчала, и её лицо на мгновение дрогнуло, но она быстро взяла себя в руки. — Я защищала твои интересы, Егор. Как и всегда. Эта девушка была угрозой для твоей карьеры, для твоего имиджа. Я сделала то, что должна была сделать. — Ты подкупила медсестру, чтобы та сообщила ей ложную информацию о моей смерти. Ты сделала это специально, зная, что она приедет в больницу, и подстроила этот спектакль. Маша промолчала, но её молчание было красноречивее любых слов. Егор перевёл взгляд на Леру. — А ты? – спросил он жёстко. — Ты знала? Ты участвовала в этом? Лера побледнела и сделала шаг назад. Её голос дрожал, когда она ответила: — Егор… я не знала, что она скажет Мии про смерть. Честно. Я думала, мы просто… просто ограничим её доступ к тебе, чтобы она не мешала ни нашим с тобой отношениям и не твоей карьере. Я не знала, что Маша зайдёт так далеко. Я… мне жаль. Правда. — Ты всё равно была частью этого, – отрезал Егор. — Ты молчала. Ты не остановила её. Ты позволяла этой лжи существовать. Лера опустила голову, не в силах возразить. Слёзы навернулись на её глаза, но она не осмелилась вытереть их. Егор перевёл взгляд обратно на Машу. Тишина длилась несколько мучительных секунд. — Ты уволена, – произнёс он, и каждое слово падало как камень в воду. — Все контракты, все связи, все проекты – разорваны с сегодняшнего дня. Ты больше не работаешь со мной. Ни прямо, ни косвенно. Если я узнаю, что ты пыталась выйти на меня через третьих лиц, – я подам на тебя в суд. Маша побледнела, её самоуверенность испарилась в одно мгновение. — Егор, ты не можешь… у нас контракты, обязательства, репутация… — Моя репутация, – перебил он, и в его голосе впервые за весь разговор проскользнула боль. — Моя репутация сейчас лежит в палате интенсивной терапии с перерезанными руками, потому что ты решила поиграть в Бога. Я не хочу тебя больше видеть. Никогда. Маша открыла рот, чтобы что-то сказать, но, встретившись с его глазами, передумала. В них было столько холода, что любая попытка спора была бы бессмысленна. Она резко развернулась и вышла из палаты, оставив за собой лишь запах дорогих духов и тишину. Лера осталась стоять на месте, не зная, что делать. Егор посмотрел на неё – взгляд был усталый, но уже не такой ледяной. — Ты тоже уволена, – сказал он тихо. — Я не хочу тебя видеть больше. Лера кивнула, не поднимая глаз, и вышла вслед за Машей. Егор остался один. Он медленно подошёл к окну и посмотрел на тёмное ночное небо. — Я всё исправлю, Мия, – прошептал он в пустоту. — Я разобрал по кирпичикам всё, что нас разделяло. Теперь дело за тобой. Пожалуйста… возвращайся.

***

Наши дни

Мия смотрела на него, и внутри неё боролись два чувства: огромное облегчение и глубокая, застарелая печаль. Три месяца. Три месяца она прожила в аду, который построила для неё Маша. И теперь, услышав, что эта женщина навсегда исчезла из их жизни, Мия почувствовала, как последний камень сдавил её грудь – и рассыпался в прах. — Три месяца, – прошептала она, и её голос дрогнул. — Я потеряла три месяца своей жизни из-за её лжи. Я хотела умереть, так как думала, что потеряла тебя. А ты… ты лежал в соседней палате и с тобой было всё в порядке. Мия закрыла глаза, чувствуя, как слёзы снова подступают к горлу. — Я так злилась на Ноа, – продолжила она, открывая глаза и глядя на Егора. — Я ненавидела его за то, что он не дал мне уйти. Я думала, что он вернул меня в мир, где тебя нет. А он просто ждал, когда я очнусь, чтобы сказать мне правду. Она сжала его руку, и в её взгляде появилось что-то новое – не просто любовь, а благодарность. — Спасибо, что вышвырнул её из своей жизни. Спасибо, что не сдался. Спасибо, что ждал меня здесь все эти три месяца. Мия помолчала, а потом тихо, почти неслышно, добавила: — Я больше никогда не позволю никому встать, между нами. Ни Маше. Ни Лере. Ни карьере. Ни всему миру. Мия посмотрела на него, и в голове промелькнула мысль о том, какой ценой досталось это решение. Его голос был его даром, его страстью, его путём к успеху. Она знала, как много он вложил в свою музыку, как сильно он любил сцену. И мысль о том, что он мог пожертвовать всем этим ради неё, вызвала в ней одновременно и трепет, и лёгкую тревогу. — А как же твоя карьера?.. – тихо спросила она, глядя на него с беспокойством. — Ты… ты всё ещё поёшь? Ты не бросил всё из-за того, что произошло? Егор на мгновение замолчал, и на его губах появилась слабая, но искренняя улыбка. Он осторожно погладил её руку большим пальцем, успокаивая. — Пою, Мия. Конечно, пою, – ответил он, и в его голосе зазвучала та самая музыкальность, которую она так любила. — Но теперь всё иначе. Я больше не позволяю другим решать, что мне петь и с кем общаться. Я сменил команду, я нашёл людей, которым можно доверять. Теперь моя музыка – это не бизнес Маши, это моя правда. Он чуть придвинулся к ней, заглядывая в глаза. — Знаешь, пока ты была в этом сне, я писал песни. Каждая из них была о тебе. Каждая нота была молитвой о том, чтобы ты открыла глаза. Я понял, что никакие стадионы и никакие овации не стоят ничего, если рядом нет человека, для которого ты поёшь по-настоящему. Моя карьера продолжается, но теперь она имеет смысл только потому, что ты в ней есть. Мия почувствовала, как сердце сжалось от нежности. Она представила, как он сидел в пустой студии, в тишине, и писал о ней, пока она была в коме. Это была такая глубокая связь, которая прошла через боль, предательство и даже через смерть. — Значит, я смогу снова услышать тебя? – прошептала Мия, и в её глазах засияли слёзы счастья. — Ты будешь слышать меня каждый день, — пообещал Егор, прижимаясь своим лбом к её лбу. — И теперь каждая моя песня будет посвящена твоему возвращению. Мия слабо улыбнулась – впервые за столько времени эта улыбка была настоящей, искренней и лёгкой. Несмотря на всю боль, на страшную кому и на всё то, что они пережили, в её душе проснулось то самое чувство, которое когда-то связало их. Та самая девочка-фанатка, которая когда-то влюбилась в его голос, всё ещё жила внутри неё. — Я уже в предвкушении услышать твои новые песни… – прошептала Мия, и в её голосе прозвучала лёгкая, почти кокетливая нотка. — Я же всё-таки твоя самая преданная фанатка. Егор тихо рассмеялся. Этот звук был для неё прекраснее любой симфонии. Он посмотрел на неё с таким обожанием, что Мия почувствовала, как краснеет, несмотря на свою бледность. — О, так значит, мне придётся работать в два раза усерднее, чтобы соответствовать стандартам моей главной фанатки, – поддразнил он, но в его глазах светилась бесконечная нежность. — Но предупреждаю: эти песни будут очень эмоциональными. Я вложил в них всё, что чувствовал, когда боялся тебя потерять. Возможно, они будут слишком честными. — Именно такие я и хочу услышать, – ответила Мия, прикрывая глаза от удовольствия. — Только честные. Он осторожно поцеловал её в лоб, задерживаясь на мгновение, словно впитывая этот момент. В эту секунду Мия поняла: всё, что произошло – вся эта ложь, предательство Маши, её отчаяние – стало лишь тёмным фоном, на котором их любовь засияла ещё ярче. Она больше не хотела уходить. Она хотела жить. — Сначала ты поправишься, – серьёзно сказал Егор, отстранившись, но не выпуская её руку. — А потом я устрою для тебя самый первый и самый закрытый концерт в мире. Только для одного зрителя. — Мия!!! — закричал Ноа, влетая в комнату так, будто за ним гнались все черти ада. Он даже не заметил, как едва не сбил стул, и замер в центре палаты, тяжело дыша. Его лицо было красным, волосы растрёпаны, а в глазах читался такой коктейль из паники, облегчения и дикого восторга, что он выглядел почти безумным. Он замер, увидев Мию и Егора. Взгляд метался от неё к нему, затем снова к ней. Он, видимо, только что узнал от врачей, что она пришла в себя, и просто не смог дождаться, пока его официально впустят. — Ты… ты очнулась! – выдохнул он, и голос сорвался на какой-то странный, хриплый звук. — Чёрт возьми, Мия! Я знал! Я же говорил, что ты сильная! Я знал, что ты не оставишь нас всех здесь страдать! Ноа сделал стремительный шаг к кровати, намереваясь, скорее всего, сгрести её в охапку, но вовремя заметил, что она всё ещё очень слаба, и резко затормозил, едва не поскользнувшись. — Боже, я так боялся, что ты проснёшься и первым делом ударишь меня по лицу за то, что я не дал тебе уйти! – нервно усмехнулся он, и в его глазах блеснули слёзы. — Но, видит Бог, я бы сделал это снова, если бы пришлось! Мия смотрела на него, и её злость, которая ещё недавно казалась бесконечной, вдруг начала таять. Она видела, как он измотан, как дрожит от перенапряжения. Этот шумный, невыносимый, упрямый человек… он действительно вытащил её из темноты, когда она сама этого не хотела. — Ноа… – тихо произнесла Мия, и на этот раз в её голосе не было холода. — Ты… ты всё-таки слишком шумный. Егор тихо рассмеялся, глядя на своего друга, и Мия почувствовала, как в этой стерильной больничной палате наконец-то стало по-настоящему тепло. Они были втроём. И это было самое правильное место в мире.