Глава 2. На пороге родного дома

      Энакин и Люк вышли с космопорта и, стараясь не привлекать внимание, до Мос-Эспа отправились, как и многие живущие на окраине города – пешком, поддерживая легенду, что они рядовые жители Галактики, которые не могут потратиться на комфортный спидер, когда еще нужно починить звездолет, чтобы как можно скорее завершить эту вынужденную посадку. Да и Энакин не произвольно оттягивал момент, когда Люк увидит и поймет, что это за место и когда придется объяснять жестокость мироздания, разбивая иллюзорный мир мальчика. Так что идти пешком казалось отличной идеей, до тех пор, пока не увидел, как ноги Люка месят и скользят по песку, затрудняя и без того маленький шаг. Это стало проблемой, когда Люк отказался идти на руки, чтобы не пропустить ни мгновения своего приключения, желая все пройти сам и все увидеть. Мальчик останавливался, разглядывая все вокруг, рассматривал однотипный пейзаж, как нечто волшебное. Энакину ничего не оставалось, кроме как просить идти быстрее, сообщая об опасности этого места, на что Люк только пожал плечами. Он был уверен, что отец не допустит ничего плохого, а слово опасность было чем-то эфемерным, когда как все вокруг было реальным и очень интересным.       Весь их путь сопровождался редким пеликаньем Ардва и не замолкающим голосом Люка, который засыпал отца вопросами и комментировал все что видел.       - Смотри два солнца. Мама называет меня и Лею своими двумя Солнцами и здесь два солнца. Это не просто так, - восхищенно проговорил Люк, щурясь смотря на два ярких светила.       - Нет, не просто, - ответил Энакин, а Люк уже нашел новое, что его заинтересовало.       - Здесь нет растений. Почему здесь нет растений?       - Они исчезли.       - А почему они исчезли?       Люк хоть и знал о кумумгах из сказок, рассказанных родителями и знал, что они превратились в монстров – таскенов, но не до конца понимал, что такое орбитальные бомбардировки и их последствия. Энакин не хотел вдаваться в подробности, поэтому нашел нейтральный ответ, который к, сожалению, повлек еще больше вопросов.       - Потому что здесь нет воды. А вода нужна растениям, поэтому на Набу много растений.       - Может сюда привести воду с Набу? Там ее много, - нашел быстрое решение Люк, и Энакин пожалел, что рядом нет Падме которая обычно терпеливо и понятно для детей объясняла сложности той или иной их идеи. У Энакина сейчас был только один аргумент – нет, нельзя. Пока он придумывал, как объяснить сложность доставки воды и ее необходимые объемы, Люк восхитился уже другим.       - Как тут много песка! Миву бы понравилось. Какой большой замок из песка можно построить! А почему песок желтый?       Энакин старался ответить на все вопросы, но ответы получались напряженные и односложные, мужчина был сосредоточен, он не исключал возможности нападения на этой преступной планете, и предвидел, практически неизбежные проблемы. Его выматывала жара, от которой он уже отвык, песок, что начал ощущать на зубах, несмотря на слои маски, спертый воздух не давал мыслям сосредоточиться, но больше всего он ненавидел весь этот день, за то, что Люк сегодня узнает о существовании боли и рабства, что справедливость есть только для сильных, а слабых угнетают. А мальчик довольно вышагивал рядом с отцом, словно не замечая не сложность маршрута, не жары.       - А откуда ты все знаешь об этом месте? – наконец после очередного ответа отца спросил Люк.       - Я здесь родился и жил, - на автомате ответил Энакин.       - Вау, - вздохнул Люк, на мгновение замолчав, с большим вниманием разглядывая окружающую пустыню, факт того, что это родная планета его отца, придал ей особые оттенки величия. Но молчание было не долгим:       - А где ты жил? Где твой дом? Значит здесь жила бабушка Шми? Мне мама рассказывала о ней. Мы сходим туда? - засыпал вопросами Люк, от нетерпения аж подпрыгивая, не замечая, как его отец, замер, пораженный перспективой. Люк ожидал ответ, с придыханием смотря на отца задрав голову. Энакин вздрогнул, он не думал, что, привезя сюда сына ему придется, так глубоко окунаться в свое прошлое. А, впрочем, у него не было конкретной цели, на рынок рабов, он бы точно не повел ребенка в его первое знакомство с внешним миром. В планах было пройтись по улицам, показать, в каких условиях живут люди, окунуть в законы классового неравенства, посидеть в кантине с самым разношерстным народом, ответить на не самые приятные вопросы, постаравшись объяснить сложность жизни, успокоить его слезы и бежать отсюда назад на прекрасную Набу, где Падме и Оби-Ван смогут уменьшить боль Люка, в окружении прекрасного и свободного мира, где ужасы Татуина останутся только знанием, далекой реальностью, а не частью жизни его сына.       - Хорошо, - кивнул Энакин. – Мы сходим туда. Впрочем, ты прав там я жил с твоей бабушкой Шми, туда я привел джедая Квай-Гон Джинна.       - Дедушку, учителя папы? – вставил вопрос Люк, услышав знакомое имя.       - Да. И твою маму, чтобы укрыться от песчаной бури, - и услышав пеликанье улыбнулся, добавляя. - Конечно, Ардва, и тебя тоже. Я не забыл.       - А где был папа?       - Он был на корабле. Нужно было заменить гипердвигатель.       - Серьезная поломка, - со знанием дела, деловито подтвердил Люк и Энакин не сдержал улыбку, добавляя. - До встречи с ним тогда оставалось несколько дней.       Люк обвел еще раз пустынный пейзаж планеты задумчиво проговорив, заглушая слова тряпичной маской, что Энакин не расслышал лепетания:       - Планета песков, авария звездолета, королева и рыцарь. Как в той сказке, которую мне рассказывала мама, - и замолчал уже надолго, периодически посматривая на отца, постепенно проводя параллели, того, что он слышал в сказке и что знал о своих родителях. Приходя к своему самому главному открытию. Сказка не была сказкой. А герои, которыми они с Леей восхищались в этой истории были их родителями, это сильно поразило Люка, и он притих, торопливо переставляя ножки поспевая за отцом, который старался идти медленно. Они уже почти прошли половину маршрута и Энакин расслабился, подумав, что Люк устал задавать вопросы, когда сын заговорил снова:       - А почему папа сказал, что ты не очень любишь эту планету? Ведь на ней жила бабушка Шми, ведь здесь ты встретил маму и папу? Это замечательная планета.       - Это жестокая планета, - проговорил Энакин, начиная готовить сына к тому что он увидит.       Люк нахмурился. Он не понимал как планета может быть жестокой, но мыслить становилось все труднее, как и дышать, он пару раз запнулся, чувствуя, как горят от песка ноги и на спине становится мокро.       - Тут жарко, - выдохнул Люк и уже не возражал, когда отец поднял его на руки, удобно прижимая к себе. Уже засыпая Люк пробормотал: - У жары есть запах. Почему она пахнет?       - Спи, - нежно проговорил Энакин, оставив этот вопрос на потом, и все же глубоко вдохнул разгоряченный воздух, понимая, что Люк прав, жар пах чем-то соленым с остротой перца, приправленный дымом.       Энакин разбудил Люка, только когда они стояли в самом начале квартала рабов. Энакин бы пронес спящего Люка до самого дома, но ему нужны были руки для защиты на случай нападения, поэтому мальчик сонно зевал, поправляя съехавшие защитные очки, озираясь по сторонам, смотря на стены с рядами отверстий-дверей. Эти строения напоминали песчаные дома, что так любил строить Ми-Ван. Стены казались неровными хрупкими, словно могут рассыпаться от неверного движения, как и неказистые изваяния его брата, но эти дома в противовес всем невзгодам стояли, скрывая боль своих жильцов. Энакин взял Люка за руку, торопливо ведя его вперед, Люк старался не отставать, за летящим шагом отца, семеня ногами, поэтому времени на вопросы, почти не оставалось, хотя их было очень много. Мальчику не было понятно, почему люди и другие разумные ходят здесь, наклонив голову, сжавшись, почему многие что встречались на пути его и отца напугано отпрыгивали в сторону, провожая их затравленными взглядами. Люк привык, что его родителям кланяются, кивают, но здесь поведение встречных было окрашено в противную сладость в Силе, обволакивающее чем-то склизким. Иногда Люк встречал взгляды, обжигающие огнем, что ребенку самому хотелось сжаться и отпрянуть, другие же смотрели на них с ужасом, спешно пряча детей в дом, им в след доносилось тихое шипение, в котором было не разобрать слова, но от интонации у ребенка проходил холодок под одеждой.       - Папа, почему они такие? – обиженно, чуть дрожащим голосом проговорил Люк, впервые чувствуя жар ярости, холод презрения и смрад страха, висевшего в воздухе, пробирающегося в Силу.       - Они видят, что мы из свободных, не местные и посчитали, что мы пришли сюда, чтобы выбрать покупку и кого-нибудь купить, - проговорил Энакин, стараясь отключить все свои эмоции, что водоворотом закручивали его, смотря на весь этот мир, как в кривое зеркало своего прошлого. Вспоминая улицы, переулки, эти взгляды, и точно зная, что ощущают эти рабы. Его также мама загоняла домой, чтобы его не увидели, чтобы не заинтересовались, и не пошли выкупать у Уото.       - Кого купить? Как это купить? – Люк на мгновение замер, пока рука отца не потянула, а Ардва легонько не подтолкнул вперед, заставляя продолжать движение. Мальчик не мог понять смысл произнесенного.       - Не стоило сюда приходить, - сокрушенно проговорил Энакин, метнув взгляд в сторону дома, мимо которого они проходили. Тут же увеличивая шаг, стараясь быстрее провести Люка дальше. Там был выставлен шест, к которому два человекоподобных дроида за руки привязывали паренька с оголенным торсом, чуть в стороне, жавшись к стене дома стояла его семья. Мать тихо стенала, заглушая свой плач в ладонях, рядом стоял отец, сжав кулаки, с ненавистью смотря и на хозяина, и на своего сына, который наверняка не послушался мудрого совета родителей, быть услужливее, сбавить свой юношеский гонор. Хозяин же разворачивал плеть. Энакин отвел взгляд, ему тоже доставалось от Уото, но детские шрамы рассосались и уже давно были перекрыты новыми, полученными во время честных сражений, да и Уото, никогда не выставлял наказание Энакина на всеобщее обозрение, и сами наказания были терпимыми, слишком уж ценным для старьевщика был маленький механик. Мама часто повторяла, что им повезло, Энакин тогда так не думал, хоть и понимал, что многие его проказы Уото старался не замечать. Впрочем, Энакин за свои девять лет жизни в квартале рабов, насмотрелся достаточно, чтобы понимать, что сейчас произойдет и хорошо, если парня снимут с шеста, хотя бы живым. Мужчина на мгновение погрузился в свои воспоминания, когда услышал звук рассекающего воздух хлыста, и последовавший за этим вскрик боли, но этого мгновения оказалось достаточно, чтобы маленькая ручка выскользнула из его ладони. Сила вспыхнула предупреждением, Ардва выпустил напуганную трель, и Энакин бросился за сыном, не понимая, как тот сумел оказаться так быстро далеко от него, явно не без помощи Силы. Но быстрое перемещение ребенка, осталось не замеченным, потому что все чудеса затмил звонкий детский голосок и слова, которые в течении веков не звучали в этом квартале.       - Не смей его трогать!       Тишина осязаемо упала на квартал, рука с плеткой замерла в высоте, так и не сделав очередного удара, пока эхо детского вскрика отражалось от стен по всей улице. Но эхо затихло, а шок сменился яростью:       - Ах, ты, мелкий крысеныш! Да, как ты смеешь!       Рука взметнулась, плетка очертила дугу, Люк зажмурился, сжавшись, предчувствуя боль, но не сдвинулся, закрывая своим маленьким ростом того, кого решил защитить. Боли не последовало. Звучный удар пришелся по руке, вставленной перед мальчиком. Отец, недвижимым исполином возвышался перед ним, левая рука выставлена вперед, с намотанным на нее концом хлыста, правая отставлена в бок, перекрывая даже малейший доступ к Люку, готовая в любой момент выхватить меч. На том крою плетки, держась за древко хрипел тучный мужчина – хозяин рабов, но уже не хозяин своего тела, которое сдавило невидимыми тисками.       - Не забывай, что иногда, за крысенышами, стоит куда более крупный и страшный зверь, - тихо проговорил Энакин. Люк задрожал от того, что никогда раньше не слышал такой интонации от отца. От него, полыхало, чем-то холодным с всполохами ледяного огня, что-то древнее и страшное, пробуждаемое из недр Вселенной. В его отце была чистая Сила, необузданная и первозданная, призванная чтобы ничтожество, что все еще стояло перед ним перестало существовать, даже воспоминание о нем, стерлось из мироздания. Во всем этом была пугающая неизбежность, решение, действие и последствие, для обоих сторон. И для рабовладельца этим последствием было сжимающееся в хватке Силы сердце, что сдавливалось Избранным сыном Силы. Люк тихо проговорил:       - Папа.       Энакин вздрогнул, из проводника Силы становясь Энакином. Мужчина оглянулся на сына, в его огромные с ужасом шока глаза, сверкающие за очками, разжимая хватку Силы и отпуская конец хлыста. От чего рабовладелец грузно свалился на землю, жадно хватая воздух. Все это заняло мгновение для многочисленных напуганных зрителей, что даже не заметили, ничего обычного, только, что хозяин одних из них свалился, когда ослабло натяжение, сдерживаемой незнакомцем, плетки. Рабовладелец зло поднялся, протопав в сторону Энакина, уже желая продолжить конфликт, когда осекся, снова почувствовав давление на свое тело.       - Подумай, прежде чем продолжать, - выплюнул Энакин, а мужчина сверкнул на него глазами, не понимая, что этот оборванец себе возомнил.       - Отойди от моей собственности или по закону будешь отвечать перед хаттами.       О, как бы Энакин хотел ответить перед хаттами, а главное спросить с них, со всей своей мощью, со всей властью Императора, но не сейчас.       - Убирайся и уводи своего крысеныша, пока сами не стали принадлежать мне.       Энакин сверкнул взглядом убийцы, что рабовладелец вздрогнул, но все же пришлось отступить, позволяя хозяину подойти к парнишке, развязывая веревку и потянув за собой.       - Все парень ты меня достал, от тебя больше проблем, чем ты стоишь! Как раз сегодня рыночный день, а за твою смазливую мордашку может даже получится выручить прилично деньжат.       И потащил юношу за собой, не обращая внимание на то, как он на ходу заплетаясь ногами оглядывается на родителей, не замечая крика, который издала мать рванув за сыном, но удерживаемая руками мужа. Мужчина, стиснув зубы смотрел вслед, понимая, что возможно в последний раз видит своего ребенка, впервые вознося молитву, в надежде, что возможно его ребенку когда-нибудь улыбнется удача. В их молчаливое прощание вклинился детский наивный голосок:       - Папа, что случилось? Почему так?       Люк хватался за Ардва, который встал перед ним, становясь еще одним барьером защиты. Энакин, что также, как и все остальные смотрел в след удаляющегося работорговца, перевел полный боли и сожаления взгляд на сына, положив ему руку на плечо с сочувствием сжав его, понимая, что знакомство с реальностью только что состоялось. Эта реальность выразилась в полными страдания и обреченности словами незнакомого мужчины:       - Что ты наделал?!       Люк вздрогнул от той агонии, что полыхнула от человека, смотрящего на него, не произвольно попятившись к отцу, тот же только крепче сжал плечо в чувстве поддержки. Все внутри говорило ему вмешаться, защитить сына от обвинений, но так же он понимал, что они обоснованы. Не высказанный поток обвинений остановил женский голос, полный не выплаканных слез:       - Милый, не надо, это же ребенок, он хотел помочь.       Ей было больно, но она не могла винить ребенка с чистым сердцем, что начал всхлипывать пытаясь понять, что такого не правильного он сделал, почему его ругали, за желание помочь.       - Я...я... - Люк чувствовал, что от него ждут объяснений и извинений, но не мог понять, где и что он сделал не так.       - Научите уже своего сына, не лезть, когда его не просят, и не вмешиваться в то чего он не понимает, - с не скрываемой яростью, пробормотал мужчина-раб. Он понимал, что за эти слова любой свободный господин мог ударить его, обвинить, потребовать наказания, но боль отца лишившегося сына была страшней любой плети. Энакину не нравилось с каким тоном мужчина говорил с Люком, но заглушил свое негодование пониманием, что это говорит любовь и боль, страх, что возможно он больше не увидит сына. В лучшем случае парня купит кто-нибудь из местных и вечером сын вернется в квартал рабов, просто принадлежа другому хозяину, но что более вероятно его увезут в другой город, или даже планету, а возможно запрут в каком-нибудь борделе или шахте, не дав попрощаться с родителями. Любой другой посмевший пусть словесно напасть на его сына уже бы в страхе вымаливал прощение, но поступить так с рабом, который и так ни на что не имеет прав, он не мог.       Энакин не стал ничего говорить, не намекать на неуважительные слова рабов, не приносить извинения, которые были пусты, он взял Люка за руку и спешно увел сына с этой ужасной, полной боли и несправедливости улицы. Люк шел молча, рвано дыша, пытаясь проглотить непрошеные слезы, что все равно застилали глаза и текли по щекам, стараясь вымыть ими то колючее, что разрасталось внутри - понимание не заслуженного наказания, для парня, что пытались высечь, и для него хлесткими словами, брошенными в порыве горя. Люк ощущал себя словно это его высекли на той, полной людей, улице и никто не пытался остановить хлыст.       Они отошли далеко от улицы, заходя в один из тихих проулков, когда Энакин сел на ступеньку выбитой в стене лестницы и порывисто прижал к себе сына, сажая на колени, обхватывая крепкими объятиями, гладя по голове. От этой силы защиты и доброты отца Люк начал плакать еще громче, надрывая свое тельце рыданиями. Энакин не пытался его остановить, не пытался успокоить, он был рядом, давая опору, позволяя Люку выплакать боль и злость на несовершенство и жестокость мира. Постепенно с каждым всхлипом, Люк понимал, и кто такие рабы и что именно произошло, впервые наглядно видя, то, что пыталась объяснить ему мама. Понимание, что несправедливость не была наказана резало его чистую душу и мальчик, все крепче прижимался к отцу, стискивая в кулачках его пыльное одеяние.       - Ненавижу Татуин, - сквозь зубы прошипел Энакин, убаюкивая в объятиях свое дитя, но Люк вдруг яростно замотал головой и пробормотал, уткнувшись в отцовскую грудь.       - Не говори так.       - Это жестокая планета, этот прогнивший мир не стоит твоих чистых слез.       Люк вдруг отстранился, нос был красный, глаза опухшие, но в них за слоем боли и разочарования сияла решительность. Он еще всхлипывал, но голос звучал уверенно, с найденной внутренней силой:       - Планета не виновата, разве она заносила руку. Разве планета в ответе за поступки разумных? Жестока не планета, а те, кто ее населяет. Помнишь? Ты рассказывал о прекрасной нации кумумги, но в чудовищ таскенов их превратила жестокость захватчиков.       Логика в этих детских словах была, но он должен был донести до сознания сына и другое. Энакин осторожно обтер личико Люка внутренней частью рукава, своей накидки, уговаривая высморкаться, пока объяснял:       - Планета тоже жестока. Тяжело оставаться добрым и сострадательным, когда каждый день приходится выживать в столь жестоких условиях планеты.       - Но ведь ты не жесток, хоть, как и сказал, рос здесь.       Энакин бы поспорил на утверждение о своей не жестокости, но не с сыном, который все еще верил, что его родители самые милые люди во всей Вселенной.       - У меня была добрая мама, она сохранила для меня свет. Впрочем, ты достаточно увидел для первого раза. Все хватит, улетаем.       Мальчик яростно вытер ладошками оставшуюся влагу с лица и с вызовом проговорил.       - Нет. Мы должны им помочь, это наш долг перед любой планетой, разве не в этом долг Императора и сильного, защищать слабого. Быть справедливостью в Империи. Мы должны защищать граждан Империи.       Энакин печально усмехнулся и провел рукой по голове Люка в мимолетной ласке.       - Татуин не входит в Империю, Татуином управляют Хатты. И Империя не может вмешиваться во внутренние дела Империи Хаттов, мы должны с уважением относится ко всем суверенным и независимым системам.       - Но как планета, на которой ты родился может не входить в Империю? Набу входит и Стьюджон тоже. Почему Татуин - нет. Ведь Сила почему-то избрала ее для твоего рождения?       Энакин не мог ответить на этот вопрос. Он несколько раз задумывался, почему именно Татуин. Сидиус и Плэгас не выбирали эту планету, они даже не знали о его рождении. Сила выбрала Шми, выбрала Татуин. Ответа почему, не было. Оби-Ван говорил о стечении обстоятельств, а Люк и Лея, когда их постепенно начали посвящать в переплетии их родословной и место, которое в ней занимал предыдущий Император и Сила, просто приняли это как должное. Только уточнили, какое место в ней занимает тот странный призрак, что иногда появляется. Энакин и Оби-Ван начали говорить об учителе, а Падме коротко обозвала его еще одним дедушкой и смеялась над выражением лиц мужей, а после заливалась смехом, когда они описывали реакцию Квай-Гона на свою новую должность. Сейчас было ясно, что для Люка решение Силы было неоспоримо и всегда имело смысл. Энакин так не считал, но для философских рассуждений было не время и не место. Он постарался переключить внимание Люка на другое.       -Не знаю для чего Татуин был выбран для моего рождения, но вот встреча с твоим дедушкой Квай-Гоном, как он сам мне сказал была предопределена Силой.       Энакин поднял руку, чтобы успокаивающе погладить по голове сына, но Люк резко перехватил руку отца, даже за очками было видно, как в ужасе расширились его глаза. Мужчина перевел взгляд на левую руку, где за задравшимся рукавом на коже спиралью, охватывая в несколько обхватов руку краснел след от перехваченной плети.       - Прости, - пробормотал мальчик. - Это из-за меня.       - Не смей так говорить, - Энакин приподнял лицо Люка, механической рукой, так как другая все еще лежала в детских ладошках, и постарался поймать его взгляд, в котором снова начали поблескивать слезы. - Это из-за того, - Энакин даже не мог назвать его человеком или разумным, так как рабовладельцы в его понимании не были ни теми, ни другими, а ругательства он старался теперь при сыне не произносить, - Но точно не из-за тебя.       Люк уже сглотнул слезы и полез в сумочку на поясе, где вытащил баночку с бактой, которую ему положила мама. Энакин хотел по привычке возразить, но во взгляде сына увидел решительность Падме и промолчал, смотря, как сын медленно, осторожно наносит, своими пальчиками субстанцию на поврежденную кожу. После достал бинт и неумело не плотно, как смог обмотал руку. Методичная работа, возможность помочь, даже в столь незначительном деле, успокоила Люка, освятив, набежавшую тьму.       - Прекрасно, - улыбнулся Энакин, посылая по связи сыну импульс благодарности, любви и гордости, ощущая, как Люк чуть улыбается в ответ. Мальчику нужно было еще многое обдумать и понять, но сейчас отец был рядом, а значит все было хорошо. - А теперь полетели домой.       Но мальчик снова замотал головой, чуть упрямо заявив:       - Ты еще не показал свой дом.       Энакин огляделся по сторонам, куда он убежал, стараясь увести сына, как можно дальше от ужаса увиденного, и даже не удивился, что ноги привычно принесли туда, где он всегда ощущал тепло, свет и защиту - к своему дому, точнее к тому месту, где Шми создавала для него дом.       - Вот он, - сипло прошептал мужчина, указывая рукой на скромное строение. Люк повернулся, выказывая поток благоговения в Силе к тому месту, где жил его отец, он никогда еще не видел столь странное строение.       - Это весь твой дом? Какой огромный!       Энакин печально улыбнулся, понимая, что его сын подумал, что его домом было все здание, в котором притулились рабские квартиры. Это было не мудрено, маленький принц жил только в огромных дворцах и гигантских крейсерах, не зная, что есть дома куда менее комфортные и маленькие, нежели те к которым привык он.       - Нет. У нас было несколько комнаток и небольшой балкончик сверху, за домом есть двор, в него выходит несколько квартир, но в небольшом уголке соседи позволяли мне собирать гоночный кар, правда мало верили, что что-нибудь получится.       Люк чуть наклонил голову, принимая, факт, что это отец - Император родился в доме, который меньше их с Леей детской, но это не уменьшило его восхищение и благоговение перед этим невзрачными местом. Они замолчали, обнимая друг друга погруженные в свои мысли. Отец и сын сидели на одной из глиняных лестниц, что вела на верхние ярусы длинных домов, что образовывали укромную улицу для полусотен квартирок рабов, расположенных в несколько этажей. Те же желтые стены, тот же песок под ногами, металлические двери и ни одного окна. Энакин прижал к себе Люка, как связь с реальностью, когда взгляд безошибочно нашел нижнюю дверь в углу дома, за ней как за бездонным хранилищем находились воспоминания, что грозили сбить Энакина с ног. Мужчина прикрыл глаза, вспоминая, запах приготовленного мамой рагу, ее нежный голос и улыбку, то как она гладила его по щеке и взлохмачивала волосы, точно также, как сейчас с их детьми делает Падме, Оби-Ван и он сам. Он помнил шершавость ткани ее платья, когда он прижимался к ней, ее тепло и нежность. Помнил, как она стояла у кухонной плиты, когда он утром выбегал из своей комнаты и она оборачивалась, улыбаясь и желая ему доброго утра. Он прекрасно помнил, как не мог усидеть на месте, как мечтал вырваться из этого места, как Шми с печалью смотрела, когда он, чуть расцвело, уже выбегал из дома, на встречу важным делам, как мучился, и вертелся, когда Шми просила посидеть рядом. Ему казалось, что мир убежит от него, что он пропустит самое важное если остановится, пока сидит с матерью, а вот она будет всегда, он всегда сможет к ней вернутся. Как он жалел позже о своем нетерпении, о потерянных минутах рядом с мамой, когда лишился них. Именно о них, этих тихих вечерних минутах в объятиях матери, он вспоминал, в годы учебы джедаем, именно о них он запрещал себе вспоминать после ее гибели, так как они причиняли неимоверную боль. Сейчас же он вспоминал все.       -Папа, - осторожно позвал Люк, почувствовав от отца поток разнообразных чувств, вытянув руку прикасаясь к его лицу через слои тканевой маски.       Энакин встряхнул головой, ощущая, как несколько капель слез впитываются в маску и с любовью смотря на сына, такого доброго, светлого, как и его бабушка, которую внук сможет узнать только по рассказам. По его рассказам. Поэтому как бы не было больно терзать свою память Энакин принялся рассказывать о своем детстве, признавая, что был одним из этих затравленных людей, и только благодаря матери смог сохранить свою силу и волю, как ему выделили самую большую комнату в квартире и он превратил ее в мастерскую, как сооружал кар, как бабушка Шми хоть и боялась, всегда поддерживала его во всех его начинаниях и стремлениях, как она рассказывала ему легенды, те самые, которые сейчас он рассказывает ему-Люку, его братьям и сестрам. Энакин рассказал, как он работал в лавке Уото и как увидел его маму и папу, он рассказал, кто такие рабы и что значит быть им, воскрешая свой детский страх, понимания, что твоя жизнь тебе не принадлежит, который он постарался вытравить из себя, но полностью забыть не получилось до сих пор. Энакин улыбнулся, когда говорил о создании Трипио, и задумчиво посмотрел в даль, когда упомянул Ларсов, а Люк спросил могут ли они их навестить. Энакин говорил, а Люк смотрел по сторонам, впервые понимая сложность мира и его неоднозначность. Когда Энакин закончил свой рассказ, Люк осторожно спросил:       - Мы можем зайти во внутрь?       - Не думаю, что это хорошая идея, - задумался Энакин, зная, что квартиры рабов редко пустуют, их занимают другие, и не желая тревожить покой еще одной несчастной семьи. Но тут Энакин заметил то, что упустил погруженный в воспоминания и свой рассказ - улица была слишком тихой. За все время, пока они были здесь никто не вышел и не зашел ни в одну из квартир, можно было бы предположить, что все рабы сейчас на работах у своих хозяев, но даже простых прохожих было мало, и они старались не подходить к этой улице, напряженно смотря на двух сидящих незнакомцев. Энакин привычно потянулся к Силе и она молчала, не ощущая ни одно живое существо, требуя быть предельно внимательным. Мужчина присмотрелся к дому, отодвигая в сторону свои переживания, впервые понимая, что то, что он принял за открытые двери, были выломаны, в других зияли огромные дыры, а те что все еще сохранились - у порога были засыпаны песчаными надувами, даже несколько крыш обвалилось. Весь дом, вся улица была заброшена. Это само по себе было странным, рабов редко переселяли из обветшалых домов. Некоторые хозяева заботились о своей собственности и их работоспособности, но это не могло коснутся целой улицы рабов.       Сила тянула его к его дому ближе, и мужчина помог Люку встать с его колен и крепко взял за руку, прежде чем осторожно с нескрываемым опасением смотря по сторонам, подошел к порогу некогда своего дома. Замерев, видя, что двери его квартиры были не просто закрыты, они были заварены бронированными металлическими пластинами и на них светилась голограмма - “Проход запрещен. Подлежит сносу”. Энакин не мог осознать, то что видел перед собой, это было предельно странно, с пугающим налетом, а Люк уже тянул его за руку указывая чуть в сторону, где вдоль стены, присыпанные песком лежали разнообразные вещи - глиняные горшки, в которых носили воду, украшения, редкие татуинские цветы, детские игрушки, механические изделия, огромная куча бессмысленных вещей, с любовью и бережно уложенная у стены его дома. Энакин насторожено оглянулся, понимая, что в этом районе тихо, не потому что здесь никто не ходит, а потому что любой разговор прохожих затихал, как только они проходили мимо его дома, склоняя голову. Энакин ощущал от этих прохожих, нечто похожее на страх, благоговение. Мужчина прикоснулся к стене ладонью, погружаясь в Силу, и она вскричала ужасом, горем, смертью, но все это сменилось взрывом надежды, веры, стремлением. Энакин отпрянул от стены, переполненный чем-то возвышенным, тем, чего никогда не ощущал в детстве, в этом забытом мечтами квартале. Ветер прошелся по пустынной улице, забираясь в покинутые дома, вырываясь в поврежденные здания, завывая и стеная в трещинах. Тишина улицы начала давить, и веять чем-то зловеще-таинственным. Экакин хотел убежать, Сила торопила его уйти, и она же велела остаться, он был на распутье, как и тогда много лет назад - оглянутся или нет.       - Папа, что она делает? - раздался с низу, тихий голосок сына, который тоже почувствовал этот странный поток в Силе, но сейчас его привлекла женщина, одетая аккуратно, но предельно бедно, что неуверенно подходила к стене, настороженно замирая при каждом шаге, изучая реакцию стоящего на пустынной улице мужчины. Только убедившись, что он не обращает на нее внимание, она, обойдя на достаточном для безопасности расстоянии, приблизилась к самому краю стены дома, подальше от незнакомцев и склонив голову встала на колени. Она положила перед собой сверток, в котором угадывалась ткань платья, бережно добавляя его в уже существующую композицию и сложила руки на груди, прикрыв глаза, пока губы беззвучно шептали, то что вырывалось из души. Энакин окаменел, смотря на женщину, понимая, что происходит и не желая в это верить, то чему они были свидетелями было столь же прекрасно, как и ужасно. А женщина продолжала молитву, смотря в стену его дома, вознося просьбу и слезы, отдавая этому месту свою надежду и веру. Энакина затошнило, от ужаса, он хотел послушаться Силу, схватить Люка и бежать, не оглядываясь, стараясь забыть эту выжженную в сознании картину. Но в это время, не дождавшись реакции отца и подождав, когда женщина встанет с колен, собираясь уходить, Люк звучно с предельной вежливостью, как и учила его мама, окликнул ее:       - Госпожа, простите, что отвлекаю. Пожалуйста, не откажите в ответе. Скажите, что вы делаете?       Женщина вздрогнула и отпрянула в испуге, но увидев, что к ней обращается ребенок, который по правилам вежливости снял защитные очки, чуть морщась и моргая, смотря на нее с пытливостью и наивностью, успокоилась. Она стерла с щек очерченные в песчаной пыли на лице размазанные дорожки слез и чуть улыбнулась кончиками губ, повторяя, как забавную шутку:       - Госпожа?       - Простите любопытство моего сына, мы не местные, - пришлось вступить в разговор Энакину.       - У вас, господин, очень милый сын, - голос женщины был затравлен, и она с печалью смотрела на прекрасное дитя, в этом жутком месте. - Вам бы лучше поскорей отсюда уехать, Татуин не место для ребенка - с искреннем беспокойством, добавила женщина.       - Мы так и поступим, как только починим свой звездолет, - заверил ее Энакин, желая уже завершить этот неловкий разговор, но женщина, присела рядом с Люком, собираясь ответить на вопрос, который был задан с таким почтением, которого она давно не ощущала.       - Ты ведь знаешь, что Император Галактической Империи родился на Татуине?       Люк бросил взгляд вверх на отца и кивнул.       - Вот в этом доме он жил, - с легким торжеством, как рассказывают детям сказку, произнесла женщина. - А потом мальчик-раб стал джедаем, генералом, героем, а после Императором, многие бы сказали, что это невозможно, но это случилось, - в глазах женщины полыхнул блеск благоговения. - И теперь я прошу у матери и сына удачу для своей дочери тоже пройти по счастливому пути. Мы все просим для своих детей, что бы и они смогли вырваться из рабства. Хатты повелели снести дом, словно думают, что это изменит нашу веру, - в ее голосе проскользнули нотки вызова, которые Энакин раньше не слышал от рабов в своем детстве. - Не дождутся.       Энакин снова взглянул на вещи, выложенные у его дома, с болью и смятением понимая, что это алтарь. Алтарь для подношений ему и его матери. Рабы приносили, то что делали сами, самое близкое сердцу, то что было связано с прошением, и по-новому оглядел свой заброшенный дом. Его заколотили, не желая никого туда пускать, но также не желая выпускать оттуда то, чего так боялись работорговцы, они боялись этого дома, боялись того, что он значит, на столько, что готовы были сравнять его с землей. И он сам был в ужасе от силы, которой пропиталось это место, от того, до каких высот рабы возвели его. Энакин хотел закричать, встряхнуть женщину, что бы она очнулась от этого наваждения, но ее мечтательная улыбка говорила, что это мало, что изменит. Вера проникла в ее суть, впиталась ее молитвами и любовью к своему ребенку. Он видел, как женщина теребит на шее медальон, и на нем был вырезан символ, тот самый, который девятилетний Эни выбрал своим знаменем во время гонок Бунта Ив, вспоминая, что и на шее парня-раба, которого защитил Люк был такой же. Вместо крика из рта Энакина вырвалось задушенного сипение       - Энакин Скайуокер не Бог.       - О нет, он не Бог, - снисходительно улыбнулась женщина, вставая и смотря в, пылающие холодным огнем гнева на самого себя, голубые глаза мужчины, словно раскрывая ему то, что и так знали все на Татуине. - Он-легенда.       Женщина печально улыбнулась и пошла прочь, когда ее догнал растерянный вопрос случайного собеседника.       - Что случилось с вашей дочерью?       Рабыня прикрыла глаза, собираясь с духом, чтобы ответить, словно боясь, что произнеся это вслух она сделает свой оживший кошмар более реальным.       - Сегодня торговый день, а хозяину нужны деньги, больше чем слабая девушка, - обреченно ответила мать и пошла дальше по улице.       Энакин смотрел, как она уходит, понимая бессмысленность всего. Ощущал красивый обман, которым являлся созданный рабами алтарь. Он уже чувствовал веянье разбитых надежд и разочарований. Видел разрушенные глупой верой судьбы и оборванные жизни. Чувствовал, как Сила наполняется эхом боли и горя, кровью, что окрашивает песок, а синеющие губы все продолжают шептать его имя и просьбы, которые не будут услышаны. Они выбрали себе жестокого и молчаливого Бога, того, кто связан регламентом, законом, самыми беспринципными цепями, что сдавливали и сдерживали не хуже рабских. Это было невозможно и глупо, это ничего бы не изменило, но взяв Люка за руку Император пошел следом за женщиной, что несла в сердце надежду на удачу для своей дочери, ту же надежду, что хранила и берегла для своего сына Шми Скайуокер.