Глава 3. Дорога в Форкс

Настоящий Форкс начался не с прибытия, а с дороги. Мы выехали из Финикса ранним утром, когда солнце ещё только пробовало край неба розовым языком, а асфальт дышал остывающим за ночь теплом. Чарли сидел за рулём своего старого «шевроле», купленного, кажется, ещё до нашего с Беллой рождения, и сосредоточенно щурился на дорогу. Белла устроилась сзади, поджав под себя одну ногу и уткнувшись лбом в стекло, — поза, которая означала «не трогайте меня». А я сидела впереди, положив на колени потрёпанный атлас автомобильных дорог, хотя никакой атлас мне был не нужен. Я и так знала каждый поворот, каждую смену пейзажа, каждую заправку на пути. Просто нужно было чем-то занять руки. Первые часы прошли в молчании. Финикс отступал медленно, неохотно — пригороды сменялись пустынными равнинами, равнины — редкими фермами, фермы — горными складками на горизонте. Я смотрела, как за окном меняется мир, и внутри меня что-то тоже менялось, слоилось, перестраивалось. Чем дальше мы уезжали от Аризоны, тем тоньше становилась память Александры Войевской. Не исчезала — просто будто отступала на второй план, как радиоволна, которую заглушают помехи. А память Алексии Свон крепла, наливалась красками, прорастала в меня корнями. — Как голова? — спросил Чарли, когда мы остановились на первой заправке. Он заливал бензин, а я вышла размять ноги и теперь стояла, облокотившись о тёплый капот. — Нормально, — ответила я. — Уже почти не болит. — Это хорошо. — Он помолчал, глядя, как бегут цифры на счётчике колонки. — Врач сказал — никаких нагрузок первое время. И физкультуру я тебе отмажу, когда в школу пойдёте. Я кивнула. Физкультура меня волновала меньше всего. Меня волновала школа в принципе — та самая школа Форкса, в которой мне предстояло провести ближайшие два года, сидя за одной партой с людьми, которые на самом деле не люди. Я знала их всех поимённо: Эдвард, Джаспер, Элис, Эмметт, Розали. Знала, как они выглядят, как двигаются, как пахнут. Знала, что Эдвард не прочитает моих мыслей, а Джаспер не почувствует моих эмоций. И эта аномалия станет либо моим спасением, либо проклятием. Но до школы было ещё несколько недель. Сначала — дом. Сначала — привыкнуть. После заправки пейзаж начал меняться быстрее. Пустыня отступила, уступив место холмам, поросшим сухой травой. Потом пошли леса — сначала жидкие, осиновые, потом всё гуще, всё темнее. Сосны, ели, пихты — плотной стеной вдоль трассы, так что солнце исчезло, и машина нырнула в прохладный зелёный сумрак. Я опустила стекло на пару дюймов, и в салон хлынул воздух — влажный, тяжёлый, пахнущий хвоей, прелой листвой и чем-то ещё, что я не могла назвать. Лесной дух. Живой. — Пахнет… мокро, — сказала я вслух. Чарли фыркнул. — Добро пожаловать в Форкс. Тут всегда так. Дожди, туманы, сырость. Куртки не снимайте круглый год. — Прекрасно, — буркнула Белла с заднего сиденья, и я впервые за долгое время услышала в её голосе что-то кроме ледяной вежливости. Там была искренняя, неподдельная тоска по солнцу. На мгновение мне стало её почти жалко. Почти. Потому что я тут же вспомнила лестницу. Чем ближе мы подъезжали к Форксу, тем тяжелее становилось небо. Словно кто-то затягивал над нами серое одеяло — слой за слоем, пока весь мир не сделался сумеречным, приглушённым, обесцвеченным. Дома вдоль трассы попадались всё реже, а те, что были, выглядели так, будто смирились с вечной сыростью: облупившаяся краска, мшистые крыши, покосившиеся почтовые ящики. Рекламные щиты выцвели и облезли, и даже буквы на них читались с трудом, словно язык, на котором они были написаны, вышел из употребления. — Скоро будем, — сказал Чарли и прибавил громкость радио. Из динамиков полилась старая кантри-баллада, и он начал тихонько подпевать, фальшивя, но явно этого не замечая. Я смотрела на убегающую под колёса дорогу и думала. Я думала о том, что Форкс в книге был описан как декорация — мрачная, дождливая, скучная. Авторка не вдавалась в подробности, потому что ей нужен был фон для вампирской драмы. Но сейчас я ехала по реальному Форксу, и он был вовсе не декорацией. Он был живой, дышащий, огромный. Лес не кончался. Он стоял по обе стороны дороги, тёмный, молчаливый, равнодушный к человеческим драмам. В нём водились медведи, олени, пумы — и, конечно, кволиутские волки, которые пока ещё не знали, что станут оборотнями, но уже носили в крови древнюю магию. Где-то там, в глубине этого леса, прятался дом Калленов — белый, просторный, с огромными окнами и стеклянной стеной. Я попыталась представить, как он выглядит сейчас, в августе, когда семья, возможно, ещё не вернулась с летней охоты. Пустые комнаты, запертые двери, тишина, нарушаемая только ветром в кронах. И почему-то от этой картины у меня защемило сердце. — А вот и городская черта, — объявил Чарли, и я выпрямилась, всматриваясь вперёд. Форкс оказался маленьким. Очень маленьким. Я знала это из книги, но знать и увидеть — разные вещи. Главная улица — одна, и та недлинная. Несколько магазинов, аптека, закусочная с неоновой вывеской, почта, здание мэрии с облезлым флагштоком. По тротуарам шли люди в дождевиках, и никто не спешил, потому что спешить в Форксе было решительно некуда. Дождь моросил, придавая всему вокруг лоск мокрого асфальта и отражённых витрин. — Красиво, — сказала я тихо, и Чарли покосился на меня с удивлением. — Красиво? — переспросил он. — Обычно приезжие говорят «мрачно» или «депрессивно». — Ну, может, я странная. — Странная, — подтвердила Белла сзади, и непонятно было, шутит она или нет. Мы свернули на боковую улицу, потом ещё раз, и ещё, и наконец въехали в жилой квартал. Дома здесь стояли на приличном расстоянии друг от друга, прячась за деревьями и кустами. У некоторых во дворах были лодки — ненужные, заросшие травой, но явно дорогие сердцу хозяев. У других — горы дров, накрытые брезентом. Пахло дымом из чьей-то печной трубы. Дом Свонов показался из-за поворота внезапно, словно вынырнул из тумана. Двухэтажный, деревянный, выкрашенный когда-то в белый, а теперь — в серовато-бежевый, цвет времени и дождей. Крыльцо в три ступеньки, качели на веранде, старая ель у гаража. Всё точь-в-точь как в книге, но в книге у меня не перехватывало дыхание. Чарли заглушил мотор, и в наступившей тишине я услышала звуки. Дождь, барабанящий по крыше. Ветер в еловых лапах. Где-то далеко — собачий лай. — Приехали, — сказал Чарли, и по его голосу я поняла, что он волнуется. — Добро пожаловать домой, девочки. Мы выгрузились из машины. Белла сразу нырнула в гараж, спасаясь от дождя, а я задержалась на подъездной дорожке, подставив лицо мороси. Холодные капли стекали по щекам, путались в ресницах, и это было странно приятно — словно природа признавала меня своей. — Алекс, ты промокнешь, — окликнул Чарли с порога. — Ничего, — отозвалась я, но всё же пошла в дом. Внутри было темно и пахло так же, как пахло всегда в этом доме — старой мебелью, чуть-чуть табаком, чуть-чуть кухонным деревом. Чарли зажёг свет в гостиной, и я снова увидела всё то, что успела рассмотреть мельком после больницы: диван, продавленное кресло, камин, фотографии. Но теперь я смотрела на эти вещи иначе — не как гость, а как жилец. Это был мой дом. Наш дом. Дом Свонов встретил меня запахом пыли и запустения. Мы вошли через гараж — Чарли всегда заходил через гараж, Белла тоже, и память Алексии подсказала мне, что парадной дверью здесь не пользовались годами, если не десятилетиями. Внутри было сумрачно, пахло старой древесиной, книжной бумагой и чем-то неуловимо напоминавшим мокрую собаку, хотя никакой собаки у Чарли отродясь не было. Свет просачивался сквозь занавески цвета пыльной розы, и в его лучах танцевали пылинки — миллионы крохотных частиц, поднятых в воздух нашим приездом. Я застыла в дверях гостиной и медленно обвела взглядом пространство. В книге дом описывали мельком — пара фраз про «скромный двухэтажный домик», про «уютный беспорядок», про лестницу на второй этаж. В реальности всё было одновременно и знакомым, и до жути чужим. Гостиная была заставлена мебелью, купленной явно не в этом десятилетии: тяжеленный диван с вытертыми подлокотниками, кресло с продавленным сиденьем, которое явно было любимым местом Чарли, потому что рядом стояла подставка для ног и лежала стопка газет. Телевизор старой модели, пузатый, как аквариум, занимал целый угол. На каминной полке — фотографии в рамках, покрытые тонким слоем серой пыли. Я подошла ближе, чихнула и принялась разглядывать. Фотографий было немного. Чарли с усами и без, в полицейской форме и в клетчатой рубашке. Мы с Беллой — младенцами, пухлые, неотличимые друг от друга, в одинаковых розовых чепчиках. Мама — Рене — смеющаяся, с тяжёлыми светлыми волосами и веером морщинок вокруг глаз. И ещё одна: мы подростками, лет по двенадцать, на фоне какого-то озера, щуримся от солнца. Белла уже тогда смотрела в объектив насторожённо, словно ждала подвоха. А Алексия — я — улыбалась открыто, беззащитно, не представляя, что через несколько лет сестра столкнёт её с лестницы. Я осторожно взяла рамку в руки. Стекло было холодным. Пальцы оставили следы на пыли. — Тут ничего не менялось, да, пап? — спросила я, не оборачиваясь. Чарли замялся где-то за спиной. Послышался скрип половиц, шорох куртки, которую он вешал на крючок. — Ну, э-э-э… я тут прибрался немного, — сказал он с той особенной интонацией, которая выдавала, что «немного» означало «запихал всё в шкафы и молился, чтобы никто не открывал». — В комнатах наверху чисто. Я постели купил. Новые. — Спасибо, пап. Я поставила рамку обратно, вытерла пальцы о джинсы. Белла уже поднималась по лестнице — шаги торопливые, досадливые, каждая ступенька отзывалась долгим скрипом. Ей не терпелось уединиться. Мне тоже, но совсем по другой причине. — Я покажу тебе твою комнату, — сказал Чарли, и я пошла за ним. Лестница была деревянной, старой, с перилами, которые заметно шатались. Это было не страшно, но я поймала себя на том, что поднимаюсь осторожно, придерживаясь за стену. Инстинкт. Тело помнило падение с высоты — может быть, слишком хорошо помнило. Я подумала, что когда-нибудь, когда Каллены войдут в нашу жизнь, надо попросить Эмметта подтянуть все шурупы в доме, а лучше — просто снести эту лестницу к чёртовой матери и построить новую. Моя комната оказалась в конце коридора. Чарли толкнул дверь и отступил, пропуская меня вперёд, как делают люди, которые не уверены, понравится ли их подарок. Я вошла — и замерла. Комната была маленькой, но светлой. Большое окно без занавесок выходило на задний двор — густые ели, папоротники, зелёный полумрак даже в разгар дня. Прямо сейчас солнце, пробиваясь сквозь хвойные лапы, рисовало на голых деревянных стенах длинные косые полосы. Кровать была застелена покрывалом в голубую клетку — новым, пахнущим магазином. Письменный стол у окна, комод с облупившейся краской, пустая книжная полка и стул с витой спинкой — вот и вся обстановка. И тем не менее что-то в этой комнате было правильным. Что-то обещало покой. — Здесь раньше была гостевая, — сообщил Чарли, почёсывая затылок. — Но гостей у меня не бывает, так что… В общем, я подумал, пусть будет твоя. Белла заняла вторую спальню. Она побольше, но там окно на дорогу, шумнее. А тут тихо. Только птицы по утрам. — Птицы — это хорошо, — сказала я. — Спасибо, пап. Я поставила сумку на пол, и она издала глухой шлепок, словно подтверждая: всё, приехали. Чарли потоптался ещё с минуту, явно желая что-то добавить — может, спросить, не болит ли голова после больницы, может, сказать что-то про мои волосы, про то, как сильно я изменилась за эти дни. Но он не был мастером разговоров. Поэтому просто похлопал ладонью по дверному косяку, пробормотал: «Ужин в шесть, закажу пиццу, ладно?» — и ушёл вниз, оставляя за собой запах табака и одеколона. Я осталась одна. Закрыв дверь, я села на кровать и наконец выдохнула. По-настоящему. Всем телом. Последние дни я почти не спала — то есть спала, но тот больничный, тревожный сон, пронизанный звуками мониторов и шагами медсестёр, не мог считаться отдыхом. Сейчас, в тишине, когда никто на меня не смотрел и никого не нужно было обманывать, на меня навалилась такая усталость, что я просто опрокинулась на спину, раскинув руки, и уставилась в потолок. Потолок был старый, с трещиной, бегущей от люстры к углу. Я провожала её взглядом и думала. Я думала о том, что я здесь — одна. Совсем одна, несмотря на отца внизу и сестру за стенкой. Одна со знанием, которое никому нельзя доверить. Одна с телом, которое помнит смерть, и с душой, которая помнит мир без магии. Одна с именем, которое я сама себе выбрала — Алексия Свон, — но которое всё равно кажется чужим, как новое пальто, ещё не обношенное по фигуре. Я приподнялась на локтях и посмотрела на свою сумку. Она лежала у кровати, старая, брезентовая, с пятном от сока, которое Алексия посадила в девятом классе. Я подтянула её к себе, расстегнула молнию, и первое, что легло в руку — диктофон. Маленький, серебристый, размером с ладонь. Алексия купила его для записей лекций, но почти не пользовалась. Я достала диктофон и повертела в пальцах. Затем нажала красную кнопку. — Проба, — сказала я негромко, сама себе, просто чтобы услышать голос из динамика. — Первая запись. Меня зовут Алексия Свон. Раньше я была Александрой Войевской. Сейчас 2005 год, август, число я потеряла где-то между больницей и салоном красоты. Я в Форксе. В доме Чарли Свона, моего отца. За стеной спит Белла — моя сестра и мой убийца. Но я не собираюсь умирать во второй раз. Я остановила запись, прослушала. Голос звучал ровно, почти спокойно. Только в конце дрогнул. Диктофон я решила носить с собой всегда. Мало ли. Если Белла снова попытается что-то сделать — оступиться на лестнице, подавиться ужином, утонуть в ванне, — у меня будет доказательство. Не для полиции, конечно. Чарли — полиция. Но для Калленов. Когда-нибудь, когда я открою им правду, мне понадобятся факты. Я задвинула сумку под кровать и снова легла. Солнце за окном сместилось, тени стали длиннее. Где-то далеко, в лесу, перекликались птицы. Пахло сосной — открытое окно впускало запах леса, и он смешивался с пылью старого дома, создавая странный, горьковатый аромат. Я закрыла глаза. Перед внутренним взором снова возникло лицо Беллы — то, каким оно было наверху лестницы. Потемневший взгляд, сжатые челюсти, голос — тихий, но страшный: «Ты всегда всё портишь». И сейчас, лёжа в кровати в десяти футах от её спальни, я понимала: она не успокоится. Первое покушение сорвалось — я выжила. Но второе будет. И третье. Она не умеет проигрывать, эта книжная героиня, которой в оригинале не хватило храбрости на прямое убийство. Но здесь — здесь всё иначе. Здесь она уже переступила черту. Я перевернулась на бок, поджала колени к груди и стала думать, как защитить себя в доме, где любой несчастный случай может оказаться спланированным. Замок на дверь — да, первым делом. Завтра же съезжу в хозяйственный. Проверить перила на лестнице — расшатаны ли они нарочно или просто от старости. Не брать еду, если Белла была на кухне одна. Не пить из чашек, которые она подаёт. Мелочи, паранойя, но паранойя — это роскошь, которую может позволить себе тот, кто хочет дожить до выпускного. За этими мыслями я не заметила, как заснула. Сон пришёл тяжёлый, но на этот раз без падения. Я поняла это не сразу. Сначала было только ощущение — зыбкое, плывущее, как будто моё тело растворилось в воздухе и стало частью чего-то большего. Я не чувствовала ни подушки под головой, ни одеяла, ни привычного холода старого дома. Только запах. Он появился первым, как всегда бывает во снах, — густой, влажный, многослойный запах мокрой хвои, прелой листвы, сырой земли и ещё чего-то сладковатого, похожего на гниющие яблоки. Так пахнет только в лесу после долгого дождя. А потом пришёл звук. Капли. Тысячи капель, срывающихся с ветвей и разбивающихся о папоротники. Где-то далеко, в самой глубине чащи, монотонно стучал дятел — размеренно, как метроном. Этот звук был единственным ритмом в этом месте, и я почему-то стала дышать в такт ему. Я открыла глаза и увидела лес. Тот самый, форкский. Он стоял вокруг меня стеной — вековые ели, уходящие кронами в серое небо, замшелые стволы, папоротники высотой в человеческий рост. Всё было пропитано водой: мох блестел, как изумрудный бархат, с веток свисали серебряные нити дождя, а земля под ногами была мягкой, податливой, и из неё при каждом шаге выступала вода. Я шла по тропинке — узкой, едва заметной, словно звериной, — и не знала, куда она ведёт. Знала только, что должна идти. Ветки цеплялись за мои волосы. Не грубо, не больно — почти ласково, как пальцы, перебирающие пряди. Мокрые листья скользили по плечам, холодные капли падали за шиворот и скатывались по спине, но мне не было холодно. Во сне не бывает холода — или, может быть, я просто перестала его замечать. Под ногами хлюпала вода. Я шла босиком — кроссовки остались где-то позади, а может, их не было вовсе, — и мои ступни утопали в мокром мху, таком мягком и прохладном, что каждый шаг отдавался не в ногах, а где-то в груди. Я смотрела вниз и видела, как между пальцев ног проступает вода — чистая, прозрачная, чуть желтоватая от опавшей хвои. Лес вокруг меня жил. Он дышал. Ветви покачивались, хотя ветра не было. Тени двигались сами по себе, скользили между стволами, меняли очертания. Иногда мне казалось, что я вижу чьи-то лица — но стоило приглядеться, и они рассыпались, становились просто корой, просто листвой, просто игрой света. Я всё шла и шла. Время во сне течёт иначе, чем наяву, — оно не линейно, оно как река, которая то замедляется, то ускоряется без всякой причины. Может быть, я шла минуту. Может быть, всю ночь. Но в какой-то момент деревья расступились, и я вышла на поляну. Она была круглой, почти идеально ровной, как будто кто-то нарочно расчистил здесь место — выкорчевал деревья, убрал камни, выровнял землю. Трава на поляне была не зелёной, а серебристой, будто припорошённой инеем, хотя инея не было. Над поляной висело небо — низкое, серое, но не тяжёлое, а мягкое, как одеяло, — и где-то за тучами угадывался свет. Не солнечный — другой. Серебристый, лунный, но не холодный. В центре поляны кто-то стоял. Высокий. Светловолосый. В простой серой рубашке с закатанными до локтей рукавами. Он стоял спиной ко мне, и его плечи были неподвижны, как у статуи. Ветер — а здесь, на поляне, вдруг появился ветер — шевелил его волосы, и они казались жидким золотом, струящимся сквозь невидимые пальцы. Я остановилась у края поляны. Сердце — моё спящее, нереальное сердце — пропустило удар. Я знала его. Я ещё не видела лица, но уже знала. По осанке — слишком прямой для обычного человека. По неподвижности — слишком абсолютной, неживой. По тому, как воздух вокруг него словно замер, притих, перестал дрожать. Он обернулся. Медленно, плавно, как в замедленной съёмке. Сначала — плечо, разворачивающееся под серой тканью. Потом — линия подбородка, острая, точёная. Потом — глаза. Золотые. Они вспыхнули в сумеречном свете поляны, как два фонаря, и в их глубине не было ни угрозы, ни голода, ни той вековой усталости, которую я иногда видела у него наяву. Только тихое, спокойное узнавание. Он смотрел на меня так, будто ждал. Будто стоял здесь очень долго. Будто знал, что я приду. Джаспер. Он точно такой же как в фильме, как я представляла в книге. Его имя прозвучало у меня в голове — не вслух, потому что во сне я не могла говорить. Но он услышал. Я поняла это по тому, как чуть дрогнули его губы — не улыбка, но тень улыбки, намёк на неё, лёгкий, как движение воздуха перед грозой. Мы стояли друг напротив друга — я на краю поляны, он в её центре, — и между нами лежало серебристое поле травы, припорошённой не то инеем, не то лунным светом. Я хотела шагнуть к нему, но ноги не слушались — приросли к земле, как будто мох, в котором я стояла, стал частью меня. Я хотела окликнуть его, но голос пропал, растворился в этом странном, зыбком воздухе. И тогда он заговорил. Не голосом — во сне не бывает голосов. Но я услышала его, услышала не ушами, а чем-то другим, тем, что внутри. «Ты найдёшь меня». Три слова. Простых. Ни вопроса, ни приказа — просто констатация факта, спокойная и уверенная. И от этих слов мне вдруг стало легко. Так легко, как не было с того самого момента, когда я открыла глаза в больничной палате и увидела лицо сестры. Страх, который всё это время сидел где-то под сердцем, сжался в комок и растворился, как сахар в горячей воде. Будущее, которое я знала, — все эти страницы, битвы, потери, — отступило, стало неважным. Здесь, на этой поляне, под этим серым небом, имело значение только одно: он ждал. И я приду. Ветер стих. Дятел в лесу замолчал. Тишина стала полной — такой глубокой, какой не бывает в реальном мире, потому что в реальном мире всегда что-то шумит: ветер, вода, чужое дыхание. Здесь не было ничего. Только он и я, и серебристая трава между нами. Я не знаю, сколько мы так стояли. Секунду? Час? Год? Во сне время не имеет значения. Но в какой-то момент его лицо начало таять. Сначала — края, как будто кто-то стирал рисунок ластиком. Потом — глаза, которые ещё секунду горели золотом, а теперь становились прозрачными, призрачными, нездешними. Я хотела закричать, хотела броситься к нему, но тело не слушалось. Только пальцы сжались в кулаки, и ногти впились в ладони — это было единственное движение, которое мне позволили. «Ты найдёшь меня». Последняя вспышка золота — и поляна опустела. Только трава, серебристая, нетронутая, колыхалась под ветром, которого не было. А потом я открыла глаза. За окном моей комнаты шумел дождь, и его звук был таким обычным, таким земным, что я чуть не рассмеялась. Сердце колотилось часто-часто, ладони были мокрыми от пота, но на губах застыла улыбка. Я села на кровати, прижала ладони к горячим щекам и долго сидела так, глядя в мокрую темноту за окном. Но что бы это могло значить? Не просто так же он мне приснился. Это ещё предстоит узнать. Проснулась я от стука в дверь. За окном уже смеркалось — я проспала несколько часов, судя по тяжести в теле. Стук повторился: три быстрых, резких удара. Не Чарли. Тот стучал бы иначе, тише, словно извиняясь за беспокойство. — Войдите, — сказала я, садясь и протирая глаза. Дверь приоткрылась. На пороге стояла Белла. Она переоделась — теперь на ней были домашние джинсы и серая футболка, которая делала её лицо ещё бледнее обычного. Волосы она собрала в низкий хвост, отчего скулы заострились сильнее. Она скрестила руки на груди и прислонилась плечом к косяку, изучая мою комнату взглядом, который я не могла расшифровать. Не враждебный. Скорее оценивающий. Как будто она проверяла, не завелось ли у меня за эти несколько часов что-то, что может ей угрожать. — Папа заказал пиццу, — сказала она. Голос был ровный, без интонации. — Привезли пять минут назад. Он ждёт внизу. — Спасибо, сейчас спущусь. Я встала, пригладила волосы — и вдруг осознала, что Белла не сводит с них глаз. Она смотрела на мои медные пряди с таким выражением, словно они жгли ей сетчатку. — Тебе правда идёт, — повторила она в третий раз за день, и теперь я услышала в её голосе не раздражение даже, а что-то другое. Страх? Нет, не то. Растерянность. Она привыкла, что я — её копия, её тень, её продолжение. А теперь перед ней стояла незнакомка с огненными волосами и смотрела прямо, не опуская глаз. — Ты говорила, — отозвалась я спокойно. — Идём? Она отлипла от косяка и молча пошла вниз. Я — за ней. На лестнице я внимательно смотрела под ноги. Ступеньки были сухие, не скользкие, но я всё равно придерживалась за перила, и Белла заметила это. Я увидела, как дёрнулся мускул на её скуле, но она ничего не сказала. Ужин прошёл почти в тишине. Чарли пытался шутить — что-то про футбол, про то, как в Форксе всё лето шли дожди, а стоило нам приехать — выглянуло солнце. Белла жевала пиццу с тем же выражением, с каким выполняют скучную необходимость. Я отвечала Чарли, задавала вопросы про участок, про его коллег, про то, сильно ли изменился город. Он оживлялся, видя интерес, и постепенно разговорился. Белла ушла к себе первой, сославшись на головную боль. Я задержалась, помогла убрать тарелки, и Чарли, моя посуду, вдруг сказал: — Ты стала другая. Я замерла с кухонным полотенцем в руках. Сердце пропустило удар. — В смысле? — Не знаю, — он пожал плечами, не оборачиваясь. Вода шумела, пена стекала по его рукам. — Ты всегда была… ну, тихая. За Беллой всё время, как хвостик. А тут вдруг — волосы, сама решила, сама сказала что хочешь. И смотришь иначе. Взрослее. — Может, это из-за падения? — сказала я осторожно. — Говорят, травмы головы иногда меняют людей. Чарли хмыкнул, выключил воду и обернулся, вытирая руки о джинсы. — Может. Но ты мне такая нравишься, — сказал он просто. — И волосы эти… яркие. Как у твоей бабушки. Моей мамы. Я не знала, что ответить. Слова застряли где-то в горле — все эти «спасибо», «я тоже тебя люблю», «ты даже не представляешь, как много для меня значишь» — они крутились на языке, но не складывались в звуки. Может быть, потому что я слишком долго жила без отца. Может быть, потому что Алексия слишком редко слышала от Чарли такие слова и не привыкла на них отвечать. А может быть, просто потому что некоторые вещи словами не говорят. Поэтому я не сказала ничего. Вместо этого я отложила полотенце на край раковины — медленно, аккуратно, словно оно было хрустальным, — шагнула к отцу и, прежде чем он успел что-то понять, обняла его. Крепко. Так крепко, как не обнимала, наверное, никого за всю свою прошлую жизнь. Чарли замер. Я почувствовала, как напряглись его плечи — он явно не ожидал, не привык к такому. В семье Свон не было принято обниматься просто так, без повода, без прощаний и встреч. Но уже через секунду его руки — большие, тёплые, пахнущие табаком и кофе — легли мне на спину. Осторожно, почти неуверенно. А потом сжались. Сильно. Так, как embrace только отцы — те, кто редко говорит, но чувствует глубоко. Я уткнулась лицом в его плечо. Рубашка была мягкой, старой, много раз стиранной, и от неё пахло домом. Настоящим домом. Не тем, из книги, не тем, который я потеряла, а этим — старым, скрипучим, дождливым, но живым. Я зажмурилась, чтобы не заплакать, но всё равно почувствовала, как ресницы намокают. — Ну, тихо, — пробормотал Чарли. Его голос дрогнул. — Тихо, Алекс. Я здесь. Мы стояли так, наверное, целую минуту. Может, две. Вода в раковине ещё капала, и этот размеренный звук смешивался с шумом дождя за окном. Я чувствовала, как бьётся сердце отца — спокойно, ровно, надёжно. И моё собственное сердце постепенно успокаивалось в ответ. Потом я разжала руки. Отступила на шаг. Чарли смотрел на меня, и в его глазах стояло что-то, чего я раньше не видела. Может быть, гордость. Может быть, любовь, которую он никогда не умел выразить словами. Может быть, просто облегчение — от того, что его дочь, его странная, вдруг повзрослевшая дочь всё ещё нуждается в нём. — Рыжая, — сказал он и улыбнулся — кривовато, скупо, но по-настоящему. — Вся в мою мать. Опять повторил он. Я улыбнулась в ответ, вытерла глаза рукавом и, не сказав больше ни слова, пошла наверх. Ступеньки скрипели под ногами, но теперь этот скрип не пугал меня. Он был частью дома. Частью моей новой жизни. А в груди всё ещё теплилось эхо отцовского объятия. Ночью я долго не могла уснуть. Дом дышал — скрипели старые балки, где-то постукивала ветка в окно, внизу мерно тикали часы. Я лежала с открытыми глазами, прислушивалась и думала о том, что Чарли сказал про бабушку. Рыжий цвет был не просто краской. Он был возвращением — к чему-то, что всегда спало во мне, и в Алексии, и в Александре. К голосу крови, который говорил: ты не серая мышь, ты не тень, ты не второй сорт. Ты Свон — упрямая, живучая, с огнём в волосах и характером, который просыпается медленно, но, проснувшись, уже не заснёт. С этой мыслью я наконец провалилась в сон. На следующее утро я проснулась рано. За окном моросил дождь — мелкий, противный, совсем не такой, как грозы Финикса. Я открыла окно, впустила холодный воздух и долго стояла, глядя на лес. Потом оделась, спустилась вниз, нашла в ящике с инструментами отвёртку и принялась за работу. Замок на дверь я поставила в тот же день. Белла проходила мимо, увидела меня с отвёрткой и замерла. — Что ты делаешь? — Замок врезаю, — ответила я, не оборачиваясь. — Для приватности. Она помолчала. Потом хмыкнула — негромко, почти беззвучно — и ушла к себе. А я продолжала закручивать шурупы, чувствуя, как металл входит в дерево, и с каждым оборотом становясь чуть спокойнее. Это был мой первый день в Форксе. Первый из многих. И я намеревалась выжить.