Глава 4. Первый день в школе Форкса

Восемнадцатое января — дата, которую я когда-то ненавидела. В прошлой жизни, Александрой, середина зимы была самым тоскливым временем. Праздники заканчивались, наваливалась сессия, а впереди маячили месяцы серого питерского неба, обледенелых тротуаров и вечной давки в метро. Я просыпалась в такие дни с тяжёлой головой, смотрела в окно на снег, превратившийся в бурую кашу, и мечтала только об одном: чтобы поскорее наступило лето. Здесь, в Форксе, восемнадцатое января не было ни праздником, ни концом каникул. Просто вторник. Обычный учебный день, в который Белла Свон впервые вошла в школу Форкса — если верить книге. Только теперь всё было иначе: нас было двое. И я, в отличие от сестры, знала, что меня ждёт. Я проснулась рано, ещё затемно. За окном стояла та особенная, глубокая тишина, какая бывает только в лесу перед рассветом — ни машин, ни голосов, ни городского гула. Только дождь. Он шуршал по крыше, шептал что-то в еловых ветвях, стучал каплями по подоконнику — негромко, но настойчиво, словно напоминал о своём вечном присутствии. Я полежала, прислушиваясь к этому звуку, и вдруг поняла, что он меня успокаивает. В прошлой жизни я ненавидела дождь. Здесь он стал чем-то вроде белого шума — как радио между станциями, как тишина между чужими эмоциями. Он обещал укрытие. Потом зазвонил будильник. Старенький, механический, с двумя металлическими колокольчиками и молоточком, который метался между ними с таким отчаянием, будто от этого зависела его жизнь. Чарли откопал его в гараже, когда я пожаловалась, что не слышу звонок телефона. Я хлопнула по кнопке — промахнулась, попала со второго раза, — и села в постели. Ноги коснулись холодного деревянного пола, и я вздрогнула. Дом ещё не прогрелся. Чарли включал отопление только в октябре и потом, кажется, забывал о его существовании до следующей осени, считая, что «в Вашингтоне и так не зима». В коридоре было темно, хоть глаз выколи. Я нащупала выключатель, но он только щёлкнул вхолостую — лампочка перегорела, а Чарли, конечно, не заметил. Из-под двери Беллы не пробивался свет. Она ещё спала или делала вид, что спит, — после переезда она вообще стала больше молчать и позже вставать, будто экономила силы на что-то, чего я пока не понимала. Я на цыпочках прошла в ванную, закрылась на щеколду, включила воду и встала перед зеркалом. Из зеркала на меня смотрела Алексия Свон. Я всё ещё привыкала к этому лицу. Оно было моим — но не до конца. Бледная кожа, карие глаза с той самой поволокой, которую я помнила по книгам как «беллину», прямые брови, чуть припухшие со сна веки. Волосы — вот что делало разницу. За ночь они спутались в беспорядочную копну, но даже в тусклом свете лампочки над зеркалом горели медью, как осенний лес. Я провела по ним расчёской, и они послушно легли на плечи — мягкие, яркие, живые. Это был мой выбор. Моя метка. Моё заявление миру: я не тень. Я плеснула в лицо холодной водой — вздрогнула, зашипела сквозь зубы, но проснулась окончательно. Почистила зубы, нанесла минимум косметики: тушь, каплю бальзама на губы, — и принялась одеваться. Гардероб Алексии был удручающе скудным. Я перерыла сумку и комод в поисках хоть чего-то, что не было бы серым или бежевым. Джинсы — ладно, джинсы всегда хороши. Белая футболка — базовый слой, сойдёт. А сверху… Я вытащила тёмно-зелёный свитер крупной вязки — он пах старой квартирой в Финиксе, солнцем и пылью. Но хотя бы был цветным. Я натянула его, одёрнула рукава, покрутилась перед зеркальной дверцей шкафа. Распустила волосы по плечам — рыжий на тёмно-зелёном смотрелся неожиданно хорошо, как осенний клён на фоне елей. Почти довольна. Почти — потому что до настоящего стиля мне ещё предстояло дорасти. Внизу уже гремел посудой Чарли. Я спустилась на кухню, вдыхая запах кофе и подгоревших тостов — привычный, почти родной утренний букет дома Свонов. Чарли стоял у плиты в полной полицейской форме — значок, пояс с кобурой, начищенные ботинки, — и сосредоточенно скрёб ножом подгоревший хлеб. Тостер у него был старый, без таймера, и Чарли каждый раз забывал вовремя вытащить хлеб. — Доброе утро, — сказала я, наливая себе кофе. Чашка — простая, белая, с логотипом полицейского участка Форкса — нагрела ладони. Я обхватила её обеими руками и вдохнула горьковатый пар. — Доброе, — отозвался Чарли через плечо. — Как спалось? — Лучше, чем в больнице. — Это радует. — Он наконец отскрёб горелые крошки и положил тост на тарелку. — Сегодня большой день. Школа. Волнуешься? — Немного. — Ну, ничего. Форкс — место тихое. У нас тут новеньких любят. — Правда? — Ага. От скуки. — Он вдруг усмехнулся — кривовато, по-своновски. — Ты тут будешь звездой, вот увидишь. — Сомневаюсь. — А ты не сомневайся. — Он повернулся и посмотрел на меня, и в его глазах мелькнуло что-то тёплое, отцовское, что я редко видела в прошлой жизни. — Рыжие волосы, новенькая, да ещё и сестра-близнец другой новенькой… О вас весь город будет говорить. — Утешил, — фыркнула я, но улыбнулась. Белла спустилась через десять минут — ровно в тот момент, когда Чарли уже допивал вторую чашку кофе и начинал поглядывать на часы. Она не сказала ни «доброе утро», ни «привет». Просто молча налила себе апельсиновый сок, выпила, взяла тост. Села за стол напротив меня и уставилась в тарелку с таким видом, будто тарелка была виновата во всех её бедах. — Доброе утро, Белла, — сказал Чарли, чуть громче, чем нужно. — Хорошо спала? — Нормально. — Готова к школе? — Угу. Чарли вздохнул и ничего больше не сказал. Я тоже молчала. За эти дни я поняла: когда Белла в плохом настроении — это нормально. Опасно, когда у неё хорошее. Тогда она может начать что-то замышлять. В четверть восьмого мы вышли из дома. Дождь к тому времени перестал, но небо оставалось низким, серым, тяжёлым — как будто кто-то натянул над землёй мокрое одеяло. Воздух был таким влажным, что, казалось, его можно пить. Капли висели на ветках, на почтовом ящике, на старой ели у гаража — и все они дрожали и переливались в тусклом утреннем свете. Я вдохнула полной грудью и почувствовала запах мха, хвои и чего-то сладковатого — не то грибов, не то гниющей древесины. Форкс пах жизнью. Мокрой, холодной, но жизнью. Пикап действительно был колымагой, прямо как в фильмах. Древний «шевроле» тысяча девятьсот пятьдесят какого-то там года — я не разбиралась в машинах, но даже мне было ясно, что этот грузовичок помнил времена, когда Форкс ещё не был городом. Он был выкрашен в неопределённый цвет — не то ржаво-красный, не то бурый, — и при запуске двигателя издавал такой звук, будто прочищал горло после долгой болезни. В салоне пахло бензином, старой обивкой и тем особенным запахом, который бывает только в очень старых машинах — смесь пыли, табака и времени. Школа Форкса встретила нас шумом — тем особым, гулким, разносящимся эхом шумом, какой бывает только в старых зданиях с высокими потолками и длинными коридорами. Парковка была забита машинами — по большей части такими же старыми и потрёпанными, как наша. Несколько пикапов, пара минивэнов, древний «фольксваген» с облезшей краской. И среди них — как драгоценный камень в куче щебня — сверкала серебристая «вольво» Калленов. Новая, блестящая, с затемнёнными стёклами, она выглядела так, будто её только что привезли из автосалона. У входа толпились ученики. Когда мы вышли из пикапа, по толпе пробежала волна — самая настоящая, как круги по воде от брошенного камня. Головы поворачивались. Глаза округлялись. Кто-то замолкал на полуслове. Кто-то начинал шептаться. Девушка с неестественно светлыми, почти платиновыми волосами толкнула подругу локтем и что-то зашептала ей на ухо. Парень в бейсболке замер с открытым ртом, забыв про рюкзак, который сползал с плеча. Я улавливала обрывки фраз: — …близнецы Свон… — …те, что из Финикса… — …рыжая, глянь, какая рыжая… — …а вторая — копия, только тёмная… — …говорят, одна из них в больнице лежала… Я поправила лямку сумки и пошла вперёд, глядя прямо перед собой. В книге Белла ненавидела этот момент — она терпеть не могла быть в центре внимания. Я не то чтобы любила, но и не боялась. В конце концов, любопытство форкских подростков было самой маленькой из моих проблем. Гораздо больше меня волновали пятеро существ, которые в этот самый момент, возможно, уже сидели в столовой и смотрели на дверь. — Встретимся в столовой, — бросила Белла, сверившись с расписанием, которое ей вручили в регистратуре. — У меня тригонометрия первым уроком. Мистер Варнер. — Ты его уже знаешь? — Мне сказали. — Она говорила с тем же кислым выражением лица, с каким ела тост. — Тригонометрия, Алекс. В середине года. Я безнадёжно отстала. — Сочувствую. У меня история. — Везучая. — Она бросила это слово с лёгким оттенком яда — то ли шутила, то ли нет, — и, не дожидаясь ответа, нырнула в коридор, ведущий к математическому крылу. Я осталась одна. И, если честно, была этому рада. Мой первый урок — история США — проходил в кабинете номер четырнадцать, в конце восточного коридора. Я шла медленно, разглядывая школу. В книге она описывалась мельком — пара фраз про обшарпанные шкафчики и доску объявлений. В реальности она была… живой. Старые деревянные половицы скрипели под ногами. Стены, выкрашенные в бледно-жёлтый, были увешаны плакатами, которые не меняли, кажется, с девяностых: «Баскетбольная команда Форкса: расписание игр», «Сбор макулатуры в пятницу», «Осенний бал — 23 сентября». Последний плакат был заклеен сверху новым — с надписью «Зимний бал — 14 февраля». Я замерла на секунду. Четырнадцатое февраля. День святого Валентина. В книге Белла пошла на весенний бал с Эдвардом, но до него ещё далеко. А вот зимний бал… Интересно, меня кто-нибудь пригласит? Или я буду стоять у стенки с Диктофоном в кармане и записывать свои параноидальные заметки? Я усмехнулась и пошла дальше. Кабинет истории оказался небольшим, но светлым. Три окна выходили на парковку, и сквозь жалюзи пробивался рассеянный дневной свет, смягчая казённую желтизну стен. Парты стояли рядами — старые, деревянные, с желобками для ручек и исцарапанными столешницами, на которых поколения учеников вырезали инициалы. Я провела пальцем по одной надписи — «Д. + М. навсегда» — и улыбнулась. Интересно, живы ли ещё эти Д. и М.? Помнят ли они, что были когда-то «навсегда»? Калленов в классе не было. Я заняла место в среднем ряду, достала тетрадь и ручку. Рядом тут же плюхнулась девушка с пушистыми светлыми волосами и россыпью веснушек на носу. Она немедленно затараторила — быстро, громко, с энтузиазмом человека, который обожает звук собственного голоса: — О, привет! Ты новенькая, да? Я Джессика Стэнли! Ты, наверное, одна из сестёр Свон? Которая рыжая? Или вы обе рыжие? Нет, вторая, кажется, тёмненькая, да? А я тебя в коридоре видела, ты с сестрой шла. Вы близнецы, да? Это так круто! У меня никогда не было сестры-близнеца. У меня вообще брат, и он старше, и он зануда. А это, кстати, мой любимый предмет, история. Мистер Джефферсон такой душка, он в прошлом году ездил на раскопки в Перу и привёз настоящие черепки инкской керамики, представляешь? — Привет, — сказала я, вклиниваясь в поток. — Да, я Алексия. Можно Алекс. Да, мы близнецы. Нет, сестра не рыжая. Это круто — про черепки. Джессика просияла, явно довольная, что её слушают, и продолжила болтать. Она перескакивала с темы на тему — учителя, сплетни, кто с кем встречается, кто кого бросил, — и я кивала, улыбалась, вставляла короткие «да?» и «правда?» в нужных местах. Это было даже приятно — нормальный, человеческий разговор, без подтекстов, без скрытых угроз, без вампирских даров. Просто девочка-подросток, которая хочет подружиться. Мистер Джефферсон действительно оказался душкой — пожилой, сутулый, с седой бородкой, очками на пол-лица и живыми, молодыми глазами. Он вошёл, поздоровался со всеми по именам — даже меня назвал «мисс Свон», заглянув в список, — и начал лекцию о раннем колониальном периоде. Говорил он с заразительным энтузиазмом, расхаживал перед доской и рисовал какие-то схемы, которые должны были изображать маршруты первых поселенцев. Я честно пыталась слушать. Честно записала заголовок «Колония Джеймстаун, 1607 год». Но мысли постоянно ускользали. — Мисс Свон? Я вздрогнула. Мистер Джефферсон смотрел на меня поверх очков. — Простите? — Я спросил, знаете ли вы, какой год считается официальной датой основания Джеймстауна? — 1607, — ответила я, радуясь, что хотя бы это успела записать. — Верно. Рад, что вы слушаете. — Он улыбнулся и продолжил лекцию, а я залилась краской и уткнулась в тетрадь. Прозвенел звонок. Джессика тут же подхватила меня под локоть и потащила к выходу. — Что у тебя следующим? У меня английский с миссис Гейнс. Она жутко скучная, но я сижу с Анджелой, так что ничего. А у тебя? — Биология. — О, биология — это к мистеру Баннеру, он в западном крыле. Кабинет биологии — номер три — оказался именно таким, как я ожидала. Старые парты с исцарапанными столешницами, стеклянные шкафы, заставленные заспиртованными образцами, скелет лягушки на подоконнике и пластмассовая модель ДНК, подвешенная к потолку на леске. Пахло формалином, мелом и чем-то неуловимо химическим — наверное, реактивами для опытов. Я выбрала место у окна, подальше от двери, и приготовилась к скучной лекции. Но когда дверь отворилась, всякая скука испарилась. Вошла Розали. Она была высокой, золотоволосой и такой ослепительно красивой, что по классу пробежал тихий вздох. Парень за соседней партой выпрямился и одёрнул рубашку. Розали не взглянула на него. Она не взглянула вообще ни на кого — прошла к месту у стены, села и уставилась в окно с таким выражением, будто находиться здесь было ниже её достоинства. Даже стул под ней, казалось, чувствовал себя недостаточно хорошим. — Сегодня мы начнём с митоза и мейоза, — объявил мистер Баннер, невысокий лысеющий мужчина в рубашке с коротким рукавом. — Откройте учебники на странице сто сорок семь. Урок тянулся бесконечно. Мистер Баннер бубнил про клеточное деление, рисовал на доске схемы с хромосомами, а я сидела, сжимая ручку, и не могла сосредоточиться ни на одном слове. Когда прозвенел звонок, я собрала вещи быстрее, чем когда-либо, и выскользнула в коридор, не оглядываясь. Впереди была столовая. Столовая Форкса оказалась большой, шумной и пахла разогретой пиццей, кукурузными хлопьями и чем-то смутно напоминавшим хлорку. Очередь за едой выстроилась почти до дверей. Я нашла глазами Беллу — она стояла с подносом, всё с тем же кислым выражением лица, — и встала рядом. — Ну как тригонометрия? — спросила я. — Отвратительно. Мистер Варнер дал мне учебник за прошлый семестр и сказал «догоняй». В середине года. Представляешь? — Представляю. — А у тебя что? — История. Нормально. И биология. — С кем-нибудь познакомилась? — С Джессикой Стэнли. — О, эта болтушка. — Белла чуть скривилась. — Она и ко мне подходила. Спрашивала, красила ли я когда-нибудь волосы и почему мы разные, хотя близнецы. — И что ты ответила? — Что я не крашу волосы, и что у неё слишком много вопросов. — Она взяла поднос с салатом и двинулась к столикам. Я взяла то же самое и пошла за ней. Мы взяли подносы, и я уже направилась к свободному столику у стены, но Белла вдруг тронула меня за локоть. — Сюда, — сказала она негромко и кивнула в сторону стола, за которым уже сидела Джессика Стэнли со своей неизменной компанией. Я удивлённо подняла бровь. Белла никогда не проявляла инициативы в общении — обычно она шарахалась от людей, как от огня. Но сейчас в её глазах читалось что-то другое. Может быть, желание не остаться одной в первый день. Может быть, стратегия: если сидеть с местными, то они примут тебя за свою. А может быть — и эта мысль мне совсем не понравилась, — она просто хотела держать меня на виду. — Хорошо, — сказала я и пошла за ней. За столом уже собралась компания, которую я знала по книге и по сегодняшним урокам. Джессика, конечно же, сидела в центре — она была из тех людей, которые всегда оказываются в центре, даже если не прикладывают к этому усилий. Её пушистые светлые волосы блестели под люминесцентными лампами столовой, а голос — громкий, оживлённый — разносился на ползала. — … и она говорит: «Это не моя собака!» — Джессика засмеялась, и сидящая рядом Анджела вежливо улыбнулась. — О, привет! — воскликнула Джессика, заметив нас. Белла села рядом с Стенли. Я села напротив, рядом с Анджелой — тихой девушкой с добрыми глазами и длинной тёмной косой, переброшенной через плечо. Анджела чуть подвинулась, освобождая мне место, и тихо сказала: — Привет. Я Анджела. — Алексия. Можно Алекс. — Красивое имя. И волосы красивые. Это натуральный цвет? — Почти, — улыбнулась я и покосилась на Беллу. Рядом с Джессикой, с другой стороны сидел Майк Ньютон — тот самый парень, который в книге безрезультатно вздыхал по Белле. Сейчас он смотрел на неё с таким откровенным восхищением, что мне стало почти смешно. Почти — потому что Белла, кажется, вообще не замечала его существования. Она ковыряла вилкой салат с тем же кислым выражением, что и утром, и смотрела куда-то в пространство. — Так вы из Финикса? — спросил Майк, явно пытаясь завязать разговор. — Я слышал, там солнце круглый год. Зачем вы переехали в Форкс? Тут же дожди, дожди и ещё раз дожди. — К отцу, — ответила Белла коротко. — А, ну да, шеф Свон. — Майк кивнул с таким видом, будто эта информация объясняла всё. — Он классный. Меня однажды штрафовал за превышение скорости. Ну, то есть пытался. Я не превышал, честно! — Конечно, не превышал, — хмыкнул Эрик, сидевший на другом конце стола. Он был долговязым, с вечно растрёпанными волосами и выражением лица человека, который вот-вот скажет что-то смешное. — Ты у нас вообще святой, Майк. — Заткнись, Эрик. Я слушала их перепалку вполуха, а сама украдкой смотрела туда, куда смотрели все в этой столовой, — на столик у окна. Каллены сидели впятером. Это была та самая картина, которую я столько раз представляла, читая книгу. Они были прекрасны — не просто красивы, а именно прекрасны, как музейные экспонаты, как мраморные статуи, которым кто-то по ошибке дал жизнь. Элис — миниатюрная, темноволосая, с острым, как у эльфа, лицом — что-то рассказывала, оживлённо жестикулируя. Её губы двигались быстро-быстро, а золотистые глаза сияли так ярко, что даже с другого конца зала было заметно. Розали — высокая, царственная, с копной золотых волос — сидела рядом и поправляла причёску с отсутствующим видом, не глядя ни на кого. Эмметт — огромный, широкоплечий, с вечной тенью ухмылки на губах — смеялся над чем-то, откинувшись на спинку стула и едва не задевая локтем проходящего мимо старшеклассника. Эдвард сидел чуть поодаль, мрачный и напряжённый, и смотрел на наш стол — нет, не на весь стол, — а на Беллу. Его лицо было бледнее обычного, а пальцы, лежавшие на столе, чуть подрагивали. Он смотрел на мою сестру с таким выражением, будто от одного её присутствия ему было физически больно. И я знала: так оно и было. А Джаспер… Джаспер смотрел на меня. Он сидел с краю, чуть в стороне от остальных, и его поза казалась расслабленной — одна рука на столе, другая на колене. Но я видела то, чего не видели другие: его пальцы сжимали край стола. Крепко. До белых костяшек, хотя белее они уже не могли стать. Это был единственный признак напряжения на его неподвижном, как маска, лице. Его золотистые глаза впились в моё лицо, и в их глубине метались тени — замешательство, недоверие, жгучее, почти болезненное любопытство. Он не чувствовал меня. Его дар, которым он пользовался всю свою бессмертную жизнь, натыкался на пустоту там, где должна была быть я. И от этого по его коже — я почти видела это — бежали мурашки. — Алекс? — Голос Джессики вырвал меня из оцепенения. — Ты слушаешь? — Что? Прости, задумалась. — Я спрашиваю, ты уже видела Калленов? — Она понизила голос до заговорщического шёпота и чуть наклонилась через стол. — Они вон там, у окна. Красивые, да? Жутко красивые. Как с обложки журнала, честное слово. — Да, видела, — ответила я. — На биологии. — Правда?! — Джессика чуть не подпрыгнула на стуле. — И как?Ну, вблизи? — Обычные, — соврала я. — Просто тихие. — Тихие? — Эрик фыркнул. — Они вообще ни с кем не разговаривают. Как будто мы для них не существуем. — Может, они просто стесняются, — предположила Анджела мягко. — Стесняются? — Майк рассмеялся. — С такой внешностью? Да они могли бы быть моделями, актёрами, кем угодно. А вместо этого сидят в Форксе и делают вид, что нас нет. — Ну, — сказала я, не удержавшись, — может, им просто неинтересно. Раздраженно я поднялась со своего стула и двинулась к выходу, попутно выкинув нетронутый обед. На выходе меня догнал Хейл. В книгах и фильмах он сильно отличается от того, что вижу перед собой. — Привет, — сказал он. Голос был низким, с едва заметной южной тягучестью — как будто мёд смешали с табаком и дали настояться лет сто. — Ты новенькая, верно? Я Джаспер. Я подняла глаза. Золотистые радужки, тёмные крапинки вокруг зрачков, бледная кожа и тонкая сетка шрамов — почти невидимых, но я знала, куда смотреть: на левую скулу, на шею, на предплечья, скрытые рукавами. — Алексия, — ответила я, и голос, к моему удивлению, прозвучал ровно. — Можно Алекс. — Алексия, — повторил он, будто пробуя слово на вкус. — Красивое имя. Редкое. — Спасибо. Моя мама любила редкие имена. Даже сдалека вижу, как Белла уставилась на нас с откровенным недоумением. Её вилка замерла на полпути к тарелке. — Мы знакомы? — спросила она, и её голос прозвучал холоднее, чем обычно. Джаспер перевёл взгляд на неё — ровно на секунду. — Нет, — ответил он. — Но наслышан. Вы сёстры, верно? Близнецы. — Да. И? — Просто поздороваться. — Он снова посмотрел на меня. — В Форксе новенькие — редкость. Тем более в середине года. Тем более такие… необычные. Последнее слово он выделил едва заметной паузой, и я поняла: он знает. Не в деталях, но в сути. Его дар не работает на мне. Его чутьё молчит. Он столкнулся с аномалией — и не может пройти мимо. — Спасибо, — сказала я. — Приятно познакомиться. — Взаимно. Он кивнул — коротко, по-военному, — развернулся и ушёл обратно. Ровно пятнадцать секунд разговора, но я чувствовала себя так, будто пробежала марафон. Ближе к кабинету , в котором будет проходить урок, меня нагнала Белла, провожая джаспера взглядом, потом повернулась ко мне: — Что это было? — Понятия не имею. — Он подошёл к тебе. К тебе, Алекс. — Я заметила. — И что ему было нужно? — Просто поздороваться, — повторила я слова Джаспера. Белла фыркнула, но ничего не сказала. Однако я видела, как дёрнулся уголок её губ. Досада? Ревность? Или просто привычное раздражение от того, что внимание, которое должно было принадлежать ей, утекает к сестре? Я не знала. Но, честно говоря, мне было всё равно. Остаток дня прошёл спокойно. Уроки сменяли друг друга — литература, математика, физкультура (на которую я, слава Богу, пока не ходила из-за справки после больницы). Я записывала домашние задания, отвечала, когда спрашивали, кивала Джессике в коридоре, обменивалась парой слов с Анджелой — тихой, приятной девушкой с добрыми глазами. И старалась не думать о Джаспере. Старалась — и не могла. После уроков я стояла на парковке, ждала Беллу. Дождь снова зарядил — мелкий, противный, — и я натянула капюшон. Каллены садились в свою «вольво». Эдвард почти бежал — он явно торопился убраться подальше от Беллы. Элис скользнула на заднее сиденье, Розали села за руль. Эмметт, проходя мимо, вдруг обернулся и подмигнул мне — нагло, весело, — и я чуть не рассмеялась в голос. А Джаспер задержался. Он стоял у открытой дверцы и смотрел на меня через парковку. Дождь оседал каплями на его волосах, на плечах, на ресницах. Я смотрела в ответ, не отводя глаз. Мы стояли так, наверное, целую минуту — два существа из разных миров, разделённые мокрым асфальтом и сотней чужих секретов. Потом Белла возникла рядом со мной и буркнула: — Поехали. Я села в пикап, захлопнула дверцу и посмотрела в окно. Джаспер всё ещё стоял у «вольво» и смотрел нам вслед. Всю дорогу домой я молчала и улыбалась. Первый день в школе Форкса закончился. Я выжила. И у меня появилась первая зацепка — тонкая, как серебряная нить, — которая связывала меня с вампиром с золотистыми глазами. Дальше будет интереснее.