Глава 5. Мёртвая зона

Дом Калленов молчал. Это было особое молчание — не тишина пустого здания, а сдержанное дыхание места, которое привыкло скрывать свои секреты. Белый особняк стоял в глубине леса, в нескольких милях от Форкса, и дорога к нему петляла среди вековых елей так путано, что случайный путник никогда бы не нашёл его без провожатого. Сейчас, в вечерних сумерках, дом светился мягким золотом — огромные окна от пола до потолка пропускали свет изнутри, и на залитой дождём лужайке дрожали длинные жёлтые прямоугольники. В гостиной собрались все пятеро. Эдвард стоял у окна, прижавшись лбом к холодному стеклу. Он не двигался уже минут пятнадцать — только пальцы правой руки иногда сжимались в кулак и разжимались снова, словно он пытался раздавить что-то невидимое. Со стороны могло показаться, что он просто задумался, глядя на дождь. Но семья знала: Эдвард боролся с собой. — Она всё ещё в твоей голове? — спросила Розали, не поднимая глаз от журнала. Она сидела в кресле у камина, закинув ногу на ногу, и листала страницы с таким видом, будто ей не было никакого дела до ответа. Но пальцы, переворачивавшие глянцевые листы, двигались чуть резче обычного. — Которая из? — уточнил Эдвард, не оборачиваясь. — Белла. Та, от которой ты готов выпрыгнуть в окно и бежать на Аляску. Эдвард коротко выдохнул — не то смешок, не то стон. — Её запах… — начал он и осёкся. Подбирать слова было трудно. — Это не просто запах, Розали. Это как если бы я сто лет не пил и вдруг кто-то открыл бутылку лучшего виски у меня под носом. Я не могу находиться рядом с ней. Я не могу думать ни о чём другом, когда она в одной комнате. Я хочу её крови так сильно, что это пугает меня больше, чем всё, что я видел за девяносто лет. Он повернулся, и его золотистые глаза блеснули в полумраке. Лицо было измученным, заострившимся, как у человека, который не спал неделю. — А вторая? — спросила Розали, переворачивая страницу. — Рыжая. Ты что-нибудь слышишь? Эдвард помедлил. — Ничего, — ответил он тихо. — Абсолютно ничего. Как будто она не человек. — Может, она и не человек, — подала голос Элис. Она сидела на диване, поджав под себя ноги и закутавшись в мягкий плед, хотя холод ей был нипочём. Элис всегда куталась во что-нибудь уютное — говорила, что это помогает думать. Сейчас её лицо было непривычно сосредоточенным, а пальцы рассеянно теребили бахрому пледа. — Её мысли недоступны, — сказал Эдвард. — Но это может быть щит. Такой же, как у Беллы. У близнецов иногда бывают схожие способности. — А у этой рыжей способности ещё и запах отключают? — хмыкнул Эмметт. Он сидел на полу, прислонившись спиной к дивану, и крутил в руках старый бейсбольный мяч — подбрасывал и ловил, подбрасывал и ловил, и этот ритмичный звук был единственным, что нарушало тишину. — Потому что я сидел от неё в трёх футах на литературе, и — ничего. Вообще. Как пластик. — Не пластик, — тихо сказал Джаспер. — Хуже. Все повернулись к нему. Джаспер редко говорил на семейных обсуждениях. Не потому что ему нечего было сказать — как раз наоборот, его военный опыт и стратегический ум делали его мнение одним из самых ценных. Но он привык оценивать обстановку молча, и его молчание всегда было весомее чужих речей. Сейчас он стоял у дальней стены, прислонившись плечом к книжному шкафу, и его лицо напоминало маску — спокойную, почти расслабленную, если не считать желваков, которые ходили под скулами. — Что значит «хуже»? — спросила Розали, откладывая журнал. Джаспер оттолкнулся от шкафа и прошёл к центру комнаты. Двигался он плавно, как всегда, но в этой плавности сейчас чувствовалось напряжение туго сжатой пружины. — У Беллы есть запах, — сказал он, останавливаясь у камина. — Он мучает Эдварда, но это нормально. Это объяснимо. Белла — человек, её кровь пахнет, это логично. У рыжей нет запаха. Совсем. Я сидел позади неё целый урок, я вдыхал воздух, которым она дышит, — ничего. Как будто её нет. Он сделал паузу. — Но это не самое странное. Элис подалась вперёд. Эмметт перестал подбрасывать мяч. — Самое странное, — продолжил Джаспер, и его голос упал до шёпота, — это то, что я не чувствую её. Вообще. Повисла тишина. Даже дождь за окном, казалось, притих, прислушиваясь. — Что значит «не чувствуешь»? — уточнила Элис. — Совсем? — Совсем, — повторил Джаспер. — Представь, что ты смотришь на человека и не видишь его тени. Или слышишь, как он говорит, но его голос не отражается от стен. Это… неправильно. У каждого живого существа есть эмоциональный фон. Даже у сдержанных людей, даже у тех, кто умеет владеть собой, есть что-то — слабый ток, тепло, оттенок. У неё — ничего. Пустота. Белый шум. Как радио, настроенное на волну, которой не существует. Он поднял руку и растёр переносицу — жест, который он редко позволял себе при других. Это был жест усталости, почти человеческой, и он красноречивее слов говорил о том, насколько Джаспер выбит из колеи. — Когда я пытаюсь на неё настроиться, — сказал он глухо, — у меня возникает ощущение, что я падаю. Как в те сны, где земля уходит из-под ног, и ты просыпаешься прежде, чем ударишься. Только я не просыпаюсь. Я просто… тону в нигде. Эмметт присвистнул. — Ничего себе. Ты, брат, поэт. — Эмметт, — одёрнула его Розали. Но в её голосе не было злости — скорее, задумчивость. Она смотрела на Джаспера с новым выражением, и что-то в её взгляде смягчилось. Элис поднялась с дивана. Плед соскользнул на пол, но она не заметила. Её глаза — золотистые, с поволокой, — смотрели в пространство, и зрачки чуть расширились. — Я пыталась, — сказала она медленно. — Ещё в школе. Я хотела увидеть её будущее. Хотя бы на пару дней вперёд. И… Она замолчала. — И? — поторопил Эдвард. — Ничего. Точнее, не ничего. Хаос. Картинки рвутся, как старая киноплёнка. Я вижу Беллу — с ней всё ясно, её будущее просматривается, хоть и с помехами из-за щита. Но когда я пытаюсь посмотреть на рыжую — Алексию, — видение рассыпается. Как будто кто-то глушит сигнал. Или как будто… — Элис замялась, подбирая слово, — как будто её будущего ещё нет. Как будто она ещё не выбрала, куда идти. — Такое бывает? — спросил Эмметт. — Ну, чтобы будущего не было? — Нет, — отрезала Элис. — Будущее есть всегда. Просто иногда оно размыто, если человек не принял решение. Но у неё — другое. Я вообще не могу ухватиться. Смотрю на неё — и вижу пустоту, как Джаспер чувствует пустоту. Мы оба слепы с ней. И это не может быть совпадением. Эдвард повернулся от окна и обвёл семью взглядом. — Значит, подведём итоги, — сказал он. — Одна сестра пахнет так, что я едва держу себя в руках. Вторая не пахнет никак, блокирует мой дар, эмоции Джаспера и видения Элис. И обе — близнецы, которые только что переехали в Форкс. Что это значит? — Это значит, — медленно произнёс Карлайл, входя в гостиную, — что нам следует быть осторожными. Он появился неслышно — в домашних брюках и светлом свитере, со стетоскопом, который он, видимо, забыл снять после смены. Карлайл всегда работал допоздна, и семья привыкла, что он присоединяется к разговорам на середине фразы, будто был здесь с самого начала. Эсми шла за ним — её рука легко коснулась плеча мужа, и этот жест был таким привычным, таким нежным, что на мгновение даже напряжение в комнате ослабло. — Осторожность — это разумно, — согласился Джаспер. — Но есть разница между осторожностью и страхом. Я не боюсь её. Я не понимаю её. И это… тревожит. — Ты хочешь понять? — спросила Элис, вглядываясь в его лицо. Джаспер не ответил. Но взгляд, который он бросил на неё, был красноречивее слов. Элис вздохнула. Она знала этот взгляд. Так Джаспер смотрел на загадки, которые отказывались решаться простыми способами, — а он, старый солдат, не привык оставлять загадки неразгаданными. — Я попробую ещё раз, — сказала она, закрывая глаза. — Дай мне минутку. Все замерли. Элис стояла посреди комнаты, тонкая, как тростинка, и её лицо постепенно разглаживалось, словно она засыпала с открытыми глазами. Это был редкий момент — обычно она видела будущее мимолётно, вспышками. Но сейчас она ныряла глубже, сознательно, целенаправленно. Прошла минута. Две. Потом Элис вздрогнула, распахнула глаза, и в них промелькнуло что-то похожее на испуг. — Ничего, — выдохнула она. — Вообще ничего. Как будто её нет в будущем. Но она будет там, я знаю, что будет, просто я не могу увидеть. Это… — Слепое пятно, — закончил за неё Джаспер. — Да. Я знаю. Их взгляды встретились. Элис отвела глаза первой. — Мне это не нравится, — сказала Розали, поднимаясь с кресла. — Мы не знаем, кто она такая. Мы не знаем, на что она способна. А она сидит в школе, в нескольких футах от нас, и улыбается, как ни в чём не бывало. Это может быть ловушка. — Или нет, — возразил Эмметт. — Может, она просто странная. Бывают странные люди, Розали. Вот мы, например, — странные. — Мы не люди, — отрезала Розали. — Тем более. Карлайл поднял руку, призывая к тишине. Жест был мягким, но в нём чувствовался авторитет главы семьи. — Мы не будем делать поспешных выводов, — сказал он спокойно. — Девушка не проявляла агрессии. Она не пыталась причинить вред ни нам, ни кому-либо ещё. Да, её природа необычна, но это не делает её врагом. Я предлагаю наблюдать. Без паники, без паранойи. Просто наблюдать. — Я согласен, — сказал Джаспер, и все посмотрели на него с удивлением. Обычно именно он настаивал на максимальных мерах предосторожности. — Я хочу за ней понаблюдать. Вблизи. — Вблизи? — переспросила Элис, и в её голосе прозвучала едва уловимая тревога. — Джаспер, ты уверен? Если ты не чувствуешь её эмоций, это может быть опасно. Ты не сможешь вовремя заметить угрозу. — Я смогу заметить всё остальное, — ответил он. — Язык тела. Интонации. Глаза. Я не разучился читать людей по старинке, Элис. — Но зачем? — Розали скрестила руки на груди. — Зачем тебе подходить к ней? Если она опасна, ты подставишься. Если нет — какой смысл? Джаспер помолчал. Он мог бы ответить многое. Мог бы сказать, что странность этой девушки — вызов его стратегическому чутью, которое веками не знало провалов. Мог бы сказать, что пустота, которую он ощущает рядом с ней, одновременно пугает его и манит, как манит край обрыва. Мог бы сказать, что в мире, где он чувствует всё и всех, встретить кого-то, кто не поддаётся его дару, — всё равно что после вечной какофонии услышать тишину. Оглушительную, невозможную, драгоценную. Но он не сказал ничего этого. — Потому что я так решил, — ответил он коротко. Элис прикусила губу. Она смотрела на Джаспера долгим, изучающим взглядом, и что-то в её лице менялось — медленно, незаметно для остальных. Она не видела будущего с этой девушкой. Но она видела Джаспера, и в его будущем появилась какая-то новая линия — тонкая, дрожащая, едва различимая, но несомненно настоящая. И Элис не знала, радоваться этому или бояться. — Хорошо, — сказала она тихо. — Наблюдай. Только будь осторожен. — Я всегда осторожен. Элис не ответила. Она знала, что это неправда. Семейное обсуждение постепенно сошло на нет. Эмметт включил телевизор — какой-то старый фильм с перестрелками, — и Розали, закатив глаза, пересела к нему, чтобы комментировать каждую нелепую боевую сцену. Эдвард остался у окна, но теперь не смотрел на дождь — он смотрел внутрь себя, в ту тёмную комнату, где жили его страх и его жажда. Элис ушла на кухню, где Эсми уже заваривала травяной чай — ритуал, оставшийся с человеческих времён и не имевший практического смысла, но даривший уют. А Джаспер вышел на крыльцо. Дождь усилился. Он стоял под козырьком и смотрел на лес — чёрный, мокрый, бесконечный. Капли барабанили по листьям, стекали по водосточной трубе, разбивались о камни дорожки. Пахло землёй, хвоей, сыростью — запахами, которые Джаспер знал так же хорошо, как собственное имя. Он думал о рыжей девушке. Алексия. Алекс. Она смотрела на него в столовой — прямо, не отводя глаз, — и в этом взгляде не было ни страха, ни кокетства, ни вызова. Было что-то другое. Что-то, чего Джаспер не мог расшифровать. Она смотрела на него так, будто уже знала. Будто ждала этой встречи. Будто — невероятная мысль, от которой хотелось отмахнуться, — она знала его раньше. — Кто ты такая? — прошептал он в дождливую ночь. Лес молчал. Джаспер простоял на крыльце до рассвета. Он не замёрз — холод ему был нипочём, — но внутри него что-то замёрзло. Точнее, наоборот: что-то внутри него впервые за много лет начало оттаивать. И это пугало его больше, чем война. Больше, чем жажда. Больше, чем всё.