Глава 6. Разговор в лесу

Прошло три дня. Три серых, дождливых, бесконечных дня, в течение которых школа Форкса жила своей обычной жизнью — звонки, домашние задания, сплетни в столовой, — не подозревая, что в её стенах зреет нечто большее, чем подростковые драмы и оценки за контрольные. Для всех остальных мы с Беллой были просто новенькими сёстрами из Финикса — одна рыжая, другая тёмная, одна болтливая, другая молчаливая. Никто не знал, что одна из нас уже пыталась убить другую. Никто не знал, что вторая помнит будущее на годы вперёд. И уж точно никто не знал, что в кабинете биологии, за партой у окна, я сижу в двух футах от бессмертного существа, которое не может меня прочитать. Белла ходила на уроки, как сомнамбула. Она механически переставляла ноги, механически открывала учебники, механически отвечала на вопросы учителей — и при этом почти всё время молчала. Дома она запиралась в своей комнате, и я слышала сквозь стену, как она перелистывает страницы одного и того же учебника — раз за разом, без смысла, без цели, просто чтобы чем-то занять руки. Иногда она огрызалась на мои вопросы — резко, зло, будто я была виновата во всех её бедах. Иногда просто не отвечала, глядя сквозь меня, как сквозь пустое место. Чарли ничего не замечал. Он работал допоздна, возвращался уставший, разогревал пиццу в микроволновке и смотрел телевизор, не задавая вопросов. Напряжение в доме висело, как запах гари — слабый, почти неощутимый, но не выветривающийся. Я чувствовала его кожей, особенно по ночам, когда проверяла замок на двери и клала диктофон под подушку. А я наблюдала. Я наблюдала за Беллой — за тем, как она вздрагивает при звуке открывающейся двери; как замирает в коридоре, когда вдалеке показывается Эдвард; как краснеет до корней волос, когда их взгляды случайно встречаются в столовой. Это было почти завораживающе — смотреть, как книжная героиня проходит свой путь заново, не зная, что за ней наблюдают. Она часами сидела в своей комнате, и я слышала сквозь стену монотонное шуршание страниц — она перечитывала одно и то же, не в силах сосредоточиться, не в силах уснуть, не в силах признаться себе в том, что с ней происходит. Я наблюдала за Калленами — точнее, пыталась. Они были неуловимы, как тени. Появлялись в школе одновременно, всегда вместе, всегда безупречные, всегда чуть в стороне от остальных. На уроках сидели молча, не перешёптывались, не передавали записки, не смотрели ни на кого — кроме, пожалуй, нас с Беллой. А после последнего звонка исчезали мгновенно, будто растворялись в сером воздухе, не задерживаясь ни на минуту. Я пыталась отследить их перемещения, но это было всё равно что пытаться удержать в ладонях туман. И всё же кое-что я замечала. Каждый день на биологии, на втором уроке, я сидела на своём обычном месте у окна. И каждый день на биологии была она. Розали. Из всех Калленов только она и Эдвард взяли этот предмет в этом семестре. Остальные — кто-то на других уроках, кто-то вообще не в школе в эти часы. Эдвард был в другом классе, вместе с Беллой. Но Розали была там. Всегда. Она входила в класс ровно за минуту до звонка — ни секундой раньше, ни секундой позже, — проходила к своему месту у стены с таким видом, будто каждый шаг по скрипучему полу был личным оскорблением. Садилась. Доставала тетрадь. Смотрела в окно. И за весь урок не произносила ни слова. Но я чувствовала её внимание. Не взгляд — она редко смотрела на меня прямо. Скорее, напряжение в воздухе, лёгкое, как статическое электричество перед грозой. Когда мистер Баннер бубнил про клеточное деление, когда я склонялась над тетрадью, когда поправляла волосы — в эти моменты что-то менялось в пространстве между нами. Она изучала меня. Не как врага — пока нет. Скорее, как уравнение, которое она не могла решить. И это раздражало её. Я видела это по тому, как она хмурила идеальные брови, глядя в окно. По тому, как её пальцы, лежавшие на столе, иногда чуть сжимались — словно она хотела что-то раздавить. По тому, как однажды, когда я случайно уронила ручку и она закатилась под её стул, Розали подняла её — быстро, плавно, даже не глядя, — и положила на край моей парты. Она не сказала ни слова. Но этот жест — простой, машинальный — сказал мне больше, чем целая лекция. Она замечала каждое моё движение. Она следила. Джаспера на биологии не было. У него в этом семестре стоял другой предмет, и наши пути пересекались только в столовой и в коридорах. Но это не значило, что я не чувствовала его присутствия. Наоборот. Каждый раз, когда я входила в столовую, мои глаза сами находили его — за тем же столом у окна, на том же месте с краю. И каждый раз он уже смотрел на меня. Это стало ритуалом. Я вхожу. Он поднимает голову. Мы встречаемся взглядами — на секунду, на две, на три, — а потом я отвожу глаза и иду к нашему столу. Я не знала, что он думал. Не знала, что чувствовал — потому что он не мог чувствовать меня, а я не могла читать его мысли. Но я знала, что с каждым днём напряжение между нами сгущается, как туман перед грозой. Оно росло, пульсировало, требовало выхода. Джессика, конечно, заметила. — Ты ему нравишься, — заявила она на третий день, плюхнувшись на стул рядом со мной в столовой. Её поднос звякнул, и Анджела, сидевшая напротив, поморщилась. — Я серьёзно. Джаспер Хейл ни на кого не смотрит. Вообще. Он как робот. А на тебя смотрит. Постоянно. — Может, у меня просто что-то на лице, — предположила я, откусывая кусок пиццы. — Ничего у тебя на лице нет. Кроме симпатичного лица. — Джессика подпёрла подбородок рукой и мечтательно вздохнула. — Представляешь, если бы он тебя пригласил на зимний бал? Это было бы так романтично… — Джесс, — перебила Анджела, — дай человеку поесть. — А я что? Я ничего. Просто говорю. Белла сидела рядом с Майком и ковыряла салат. При упоминании бала она чуть поморщилась — то ли от того, что тема была ей неприятна, то ли от того, что Майк в очередной раз попытался завести разговор о футболе. Я заметила, что она стала ещё молчаливее, чем обычно. Эдвард на неё почти не смотрел — он вообще, казалось, избегал нашего стола, — но я знала, что это ненадолго. В книге он боролся с собой несколько дней, прежде чем заговорить с ней. Интересно, сколько продлится эта пытка здесь? После уроков на третий день я задержалась у шкафчиков. Белла уехала домой с Чарли, который заехал за ней по пути из участка — редкий случай, когда его смена заканчивалась раньше. Я сказала, что хочу пройтись пешком. На самом деле мне нужно было подумать. Школа опустела быстро — здесь не было никаких кружков, никаких дополнительных занятий. Только ветер, завывающий в щелях, и шорох дождя по крыше. Я стояла у своего шкафчика, крутила в пальцах ключ и думала. Три дня. Три дня я ждала и наблюдала. Три дня я чувствовала на себе взгляды — Розали в классе, Джаспера в столовой, Элис в коридоре. Три дня я собиралась с духом. И теперь ждать больше было нельзя. Потому что я знала, что будет дальше. В книге Каллены обсуждали Беллу — её запах, её щит, её странности. А теперь у них было две загадки: одна пахла, вторая не пахла совсем. Одна была открытой книгой — пусть и с вырванными страницами, — а вторая была слепым пятном. И если я не объясню им, кто я и почему я такая, они могли сделать неправильные выводы. Вампиры не любят аномалий. А я была ходячей, дышащей, рыжеволосой аномалией. Я сжала ключ в ладони и посмотрела в окно. Дождь усилился, барабанил по стеклу с такой силой, будто хотел разбить его. Лес за школой стоял чёрной стеной, мокрый и неприветливый. Там, в этом лесу, я впервые заговорю с Джаспером. Не в школе — там было слишком много глаз. Не по телефону — у меня не было его номера. А там, где нас никто не увидит и не услышит. Я знала, что он ездит этой дорогой. Знала, что он иногда задерживается после уроков — старая военная привычка, проверка периметра. Знала, что сегодня он будет один. И я знала: пора. Я спрятала ключ в карман, накинула капюшон и вышла через заднюю дверь — туда, где парковка переходила в мокрую траву, а трава — в тёмный лес. В лицо ударил ветер, холодный, пахнущий хвоей и сыростью. Волосы, выбившиеся из-под капюшона, тут же намокли и прилипли к щекам. Я засунула руки в карманы — левый, с диктофоном, и правый, с серебряным кулоном-лисой, который я теперь всегда носила с собой, — и пошла к лесу. Пора. Я больше не могла ждать. Не могла притворяться, что ничего не происходит, пока вампир с золотистыми глазами пытался понять, почему он не чувствует моих эмоций. Не могла делать вид, что я просто новенькая из Финикса, пока Розали сверлила меня взглядом на биологии. Не могла ходить по дому на цыпочках, вздрагивая от каждого скрипа, пока за стеной моя сестра — моя убийца — перелистывала страницы учебника. Я должна была сделать первый шаг. И я знала, кому его сделать. Джаспер Хейл — стратег, солдат, бывший командир армий новорождённых — первым заметил аномалию. Его дар молчал, когда он смотрел на меня, и это молчание было громче любого крика. Он придёт. Он не сможет не прийти. Потому что загадки — это его хлеб, а я была самой большой загадкой, с которой он сталкивался за сто шестьдесят лет. Я встала под старой елью на краю парковки и стала ждать. Дождь шуршал в ветвях. Где-то далеко заурчал мотор — «вольво» Калленов. Я закрыла глаза, глубоко вдохнула и приготовилась к разговору, который изменит всё. Пора. Не «пора» в смысле «может быть, когда-нибудь потом». Пора — сейчас. Сегодня. Дольше тянуть было нельзя, потому что каждая секунда неопределённости делала моё положение опаснее. Каллены обсуждали меня — я была уверена. Элис пыталась увидеть моё будущее — и не могла. Эдвард пытался прочитать мои мысли — и не мог. Джаспер пытался почувствовать мои эмоции — и не мог. Три дара, три слепых пятна, три причины для паранойи. Если я не объясню им, кто я и почему я такая, они могут решить, что я угроза. А вампиры решают такие вопросы радикально. Нет, я не боялась, что Джаспер убьёт меня. Я боялась другого: что он не убьёт, но и не станет слушать. Что Элис убедит его держаться подальше от аномалии, которую невозможно просчитать. И тогда я останусь одна — без защиты, без союзников, без того единственного человека в этом мире, который мог бы понять. Поэтому в четверг, когда последний урок закончился и Каллены потянулись к парковке, я не пошла за Беллой. Я сказала ей, что забыла книгу в раздевалке, и нырнула в боковой коридор, ведущий к заднему выходу. Сердце колотилось где-то между горлом и животом, когда я выскользнула на воздух и быстро пошла вдоль стены школы, огибая здание. Я знала, что «вольво» Калленов паркуется с восточной стороны, и знала, что Джаспер, в отличие от остальных, никогда не спешит. Он всегда выходит последним — задерживается на минуту-другую, проверяет периметр, старая военная привычка, от которой он не мог избавиться даже в мирном Форксе. Я ждала у края парковки, там, где асфальт переходил в гравий, а гравий — в мокрую траву и кусты папоротника. Дождь моросил, оседая на волосах мелкой серебряной пылью. Я натянула капюшон, но толку от него было мало — ветер всё равно задувал капли под куртку, и спина уже промокла. Но мне было всё равно. Я увидела их. Элис выпорхнула первой, что-то напевая себе под нос. Эдвард шёл быстро, ссутулив плечи, словно нёс на спине невидимый груз. Розали и Эмметт — рядом, она что-то говорила, он смеялся. А Джаспер… Джаспер шёл последним. Медленно. Плащ расстёгнут, руки в карманах. Ветер трепал его светлые волосы, но он этого, казалось, не замечал. Он смотрел прямо перед собой — и вдруг замер. Заметил меня. Я стояла в тени старой ели, наполовину скрытая кустами, и всё равно он заметил. Его золотистые глаза сузились, но лицо осталось неподвижным. Он не улыбнулся, не нахмурился — просто смотрел. Я шагнула вперёд. — Джаспер, — сказала я. Голос прозвучал тихо, но я знала: он услышит. Он слышал всё, что происходит в радиусе пятидесяти футов. — Можно тебя на минутку? Каллены у машины обернулись. Элис замерла, её глаза расширились. Эдвард нахмурился. Джаспер поднял руку — короткий, успокаивающий жест, адресованный семье, — и медленно направился ко мне. Когда он подошёл ближе — на расстояние двух шагов, не больше, — я почувствовала знакомый запах. Лес, дождь, сухие цветы. И холод. От него не исходило тепла, как от человека, но это не пугало. Это просто было. — Алексия, — сказал он. Моё имя в его устах прозвучало иначе, чем в столовой. Тогда он пробовал его. Теперь — знал. — Что-то случилось? — Нет. То есть да. То есть… — я запнулась и выругалась про себя. Соберись. Ты знаешь, что сказать. Ты репетировала это три дня. — Мне нужно с тобой поговорить. Наедине. Это важно. Он изучал моё лицо. Пытался понять, что я чувствую, — я знала, что он пытается. И знала, что у него ничего не выходит. Это читалось по тому, как чуть дрогнули его ноздри, как едва заметно напряглись желваки. — О чём? — спросил он. — Не здесь. — Я покосилась на парковку, где стояли остальные Каллены, делая вид, что не смотрят на нас. — В лесу. Тут есть тропа, которая ведёт к ручью. Я знаю, где это. Джаспер моргнул. Что-то промелькнуло в его глазах — не подозрение, скорее острый интерес. — Откуда ты знаешь про тропу? — спросил он. — Ты в Форксе четвёртый день. — Поэтому и хочу поговорить. Пожалуйста. Повисла пауза. Дождь шуршал в ветвях, и где-то далеко, за деревьями, каркнула ворона. Потом Джаспер кивнул — медленно, словно принимая решение, которое ему не совсем нравилось, но которое он считал необходимым. — Хорошо. Идём. Он махнул рукой семье — ещё один жест, на этот раз означавший «всё в порядке, уезжайте». Элис колебалась, переводя взгляд с Джаспера на меня и обратно. Эдвард что-то тихо сказал ей, и она неохотно села в машину. Через минуту «вольво» выехала с парковки и скрылась за поворотом. Мы остались вдвоём. Тропа начиналась у восточного края парковки и уходила вглубь леса — узкая, заросшая папоротником, но всё ещё заметная под ногами. Джаспер шёл первым, раздвигая ветки, которые тут же смыкались за его спиной. Я шла следом, стараясь не поскользнуться на мокрых корнях. Лес вокруг был тёмным и влажным, и в этом полумраке его фигура казалась частью пейзажа — такая же бледная, как туман, такая же беззвучная, как тени деревьев. Мы прошли минут десять, прежде чем вышли к ручью. Он журчал внизу, в овраге, перекатываясь через замшелые камни. Над водой стелился туман — низкий, густой, как пар над горячим чаем. Джаспер остановился на небольшой поляне, где тропа расширялась, и повернулся ко мне. В этом тумане, среди мокрых стволов и папоротников, он казался нереальным — как картина, которую вот-вот смоет дождём. — Мы здесь одни, — сказал он. — Никто не услышит. Говори. Я глубоко вдохнула. Воздух пах прелой листвой, водой и чем-то острым — не то грибами, не то диким чесноком. Сердце стучало так громко, что, будь Джаспер человеком, он бы наверняка услышал. — Ты ведь чувствуешь, что со мной что-то не так, — начала я. Он не ответил, но и не отрицал. — Твой дар не работает на мне. Ты не можешь уловить мои эмоции. Для тебя я — пустота. Белый шум. Как радио, которое не может поймать волну. Теперь в его глазах что-то изменилось. Он больше не изучал меня — он слушал. По-настоящему слушал, впервые. — Откуда ты знаешь про мой дар? — спросил он тихо. В голосе не было угрозы, но была сталь. — Мы никому не рассказываем. Даже в семье не все знают детали. — Я знаю многое, Джаспер. — Я смотрела ему прямо в глаза, не отводя взгляда, хотя внутри всё дрожало. — Я знаю, что ты чувствуешь эмоции и можешь менять их. Знаю, что Эдвард читает мысли. Знаю, что Элис видит будущее. Я знаю, кто вы такие. Все вы. Он замер. Совсем замер — так, как умеют только вампиры: ни дыхания, ни движения, ни единого биения сердца. Только ветер шевелил его волосы и туман обнимал его плечи. — Кто мы? — переспросил он. — Вампиры, — сказала я просто. — Я знаю, что вы — вампиры. Что вы не пьёте человеческую кровь, что вы живёте среди людей и скрываетесь. Я знаю про Карлайла и про то, как он создал семью. Я знаю про Вольтури и про то, что они казнят тех, кто нарушает правила. Я знаю всё. Джаспер отступил на шаг. Это было почти незаметно — просто его тело сместилось, словно он перераспределял вес перед боем. Но я заметила. — Кто ты? — спросил он. Голос стал жёстче. — Ты не человек. — Человек, — возразила я. — Полностью человек. Просто… не из этого мира. Он нахмурился. — Что значит — не из этого мира? Я провела рукой по волосам, собираясь с мыслями. Туман цеплялся за пальцы, холодный и влажный. Где-то в лесу снова закаркала ворона, и этот звук показался мне смехотворно обыденным — как будто мир напоминал, что жизнь продолжается, несмотря ни на что. — Там, откуда я, — сказала я, — нет вампиров. Нет оборотней. Нет магии. Совсем другой мир, Джаспер. И в этом мире ваша семья и всё, что происходит в Форксе, — это книга. — Книга. — Да. Вымысел. История, которую кто-то написал, а я прочитала. — Я постаралась улыбнуться, но улыбка вышла кривоватой. — Представь, что ты прожил всю жизнь в одном мире, а потом в одно мгновение очнулся в другом. В книжном. Там, где всё знакомо, потому что ты знаешь сюжет, но в то же время — бесконечно чуждо, потому что персонажи вдруг стали живыми. Джаспер молчал. Дождь усилился, зашелестел по листве, забарабанил по воде ручья. Потом он медленно покачал головой. — Этого не может быть. Ты ошибаешься. Ты могла увидеть что-то, услышать… — Я знаю твоё прошлое, — перебила я. Он застыл. — Я знаю, что ты родился в Техасе в 1844 году. Что ты был майором Конфедерации. Что тебя обратила вампирша по имени Мария, которая создавала армии новорождённых. Ты был её командиром, Джаспер. Ты тренировал новорождённых, ты вёл их в бой, ты убивал. Годами. Десятилетиями. Ты ненавидел это, но не знал, как остановиться, пока не встретил Элис. С каждым словом его лицо менялось. Оно не стало злым или испуганным — оно стало старым. Древним. Таким, каким, наверное, было на самом деле, под маской вечного двадцатилетнего юноши. — Откуда… — начал он и осёкся. Его голос охрип. — Никто не знает. Только Элис. Только Карлайл. Даже мои братья и сёстры не знают деталей. — А я знаю. — Я сделала шаг к нему. — Потому что читала. Потому что в моём мире твоя история — это страницы. Просто история человека, который прошёл через ад и выбрался. Он смотрел на меня. Дождь стекал по его лицу, запутывался в ресницах, но он не моргал. Я чувствовала, что он пытается прощупать меня своим даром — и снова проваливается в никуда. — Зачем ты мне это рассказываешь? — спросил он наконец. — Потому что я не хочу врать, — ответила я. — Потому что ты единственный, кто способен понять, даже если не верит до конца. Потому что твой дар наткнулся на мою аномалию, и ты имеешь право знать, почему. И ещё… Я запнулась. Сейчас. Самый важный момент. — И ещё потому, что я знаю, что будет дальше. Я помню сюжет. И в этом сюжете есть опасности, которые могут навредить всем нам. Твоей семье. Моей семье. Я могу помочь. — Помочь? — В его голосе мелькнула горькая усмешка. — Ты — человек. Обычный хрупкий человек. Что ты можешь? — Знать. Предупредить. Подготовить. — Я смотрела на него, не отводя глаз. — Ты солдат, Джаспер. Ты понимаешь ценность разведданных. А у меня есть разведданные на ближайшие несколько лет. Я знаю, кто придёт, когда и зачем. Я знаю, кто из них опасен, а кто нет. Я знаю, как избежать худших исходов. Но я не справлюсь одна. Мне нужен кто-то, кто поверит. Он долго смотрел на меня. Так долго, что я успела сосчитать капли, упавшие с кончика его волос на плечи. Десять. Одиннадцать. Двенадцать. — Допустим, я поверю, — сказал он медленно. — Допустим, всё, что ты говоришь, — правда. Почему ты пришла именно ко мне? Почему не к Эдварду? Не к Карлайлу? — Потому что ты — единственный, кто не может прочитать меня, но при этом уже понял, что я отличаюсь. Эдвард просто не слышит моих мыслей и не пахнет — он списал это на наследственный щит, как у Беллы. Элис не видит моего будущего — она пока считает это сбоем. Но ты, Джаспер… ты почувствовал пустоту. И она тебя зацепила. Я видела, как ты смотрел на меня в столовой. Ты не успокоишься, пока не поймёшь. Он не ответил, но что-то в его выражении изменилось — едва заметно, на уровне тени, скользнувшей по лицу. Может быть, он нехотя соглашался. — И ещё, — добавила я тише, — я знаю, каково это — быть чужим. Иметь прошлое, которое ты не выбирал. Жить среди тех, кто не может тебя понять. Ты и я… мы в этом похожи. Повисла тишина. Даже ручей, казалось, журчал тише, прислушиваясь. Потом Джаспер шагнул ко мне — один шаг, плавный, неслышный. Он поднял руку и осторожно, почти невесомо коснулся пряди моих волос, намокших от дождя. Его пальцы были холодными, но прикосновение — странно нежным. — Рыжие, — сказал он задумчиво. — В них что-то есть. Я не знала, что ответить. Просто стояла и смотрела, как он разглядывает мои волосы, будто в них скрывалась разгадка. — Если ты лжёшь, — сказал он, опуская руку, — я узнаю. Может, не сейчас, но узнаю. Я читаю людей не только даром. Я делал это всю жизнь. — Я не лгу. — Посмотрим. — Он отступил на шаг и вдруг спросил: — Что будет завтра? Я улыбнулась. — Завтра ты снова будешь смотреть на меня в столовой. Эдвард будет сидеть как можно дальше от Беллы. Элис попытается ещё раз увидеть будущее и снова не сможет. А после уроков ты подойдёшь ко мне. Не потому, что я попрошу. Просто захочешь. Джаспер чуть склонил голову набок. Его губы дрогнули — не улыбка, но почти. — Уверена? — Абсолютно. Он хмыкнул. — Хорошо, Алексия Свон. Или как там тебя звали в твоём мире? — Александра Войевская, — ответила я. — Но здесь я — Алексия. Просто Алексия. — Алексия, — повторил он. — Допустим, я тебе верю. Чего ты хочешь прямо сейчас? Я задумалась. Чего я хочу? Чтобы меня не убили. Чтобы Белла не повторила попытку. Чтобы квилеттские волки не решили, что я угроза. Чтобы Вольтури не пришли за мной. Чтобы всё кончилось хорошо — хотя бы лучше, чем в книге. — Я хочу, чтобы ты никому не рассказывал, — сказала я. — Пока. Особенно Эдварду и Элис. — Почему? — С Эдвардом сложно. — Я отвела взгляд. — Я знаю, что с ним будет. Через несколько месяцев он пройдёт через такое, что сломало бы любого. Он будет винить себя, он захочет уйти, он почти уничтожит себя чувством вины. Если я расскажу ему сейчас, если он узнает, что я знаю его будущее и его ошибки… это разрушит его. Я не хочу быть причиной. Пусть он дойдёт до своего счастья сам, без карты, которую я ему вручу раньше времени. Джаспер нахмурился. — А Элис? — Элис… — Я вздохнула. — Элис я не доверяю. Его брови взлетели вверх. — Это смелое заявление. Она моя семья. — Я знаю. И я не говорю, что она плохая. Но она видит будущее и всегда действует в интересах «большой картины», как она её понимает. Что, если она решит, что я — опасная переменная? Что, если её видения начнут сбоить, и она решит, что меня нужно контролировать или устранить? Я не могу так рисковать. Пока я не узнаю её лучше — не могу. Джаспер молчал, переваривая. Потом кивнул — коротко, по-военному. — Я не стану рассказывать Эдварду и Элис, — сказал он. — Но я расскажу Карлайлу и Эсми. И, возможно, Розали и Эмметту, если сочту нужным. Это не обсуждается. Я не держу секретов от семьи, которые могут повлиять на их безопасность. Карлайл и Эсми — основа. Они должны знать. Я кивнула. Это было справедливо. — Хорошо. Карлайлу и Эсми. И, может быть, Розали. — Розали? — У нас с ней будет… взаимопонимание. Джаспер посмотрел на меня долгим взглядом, в котором читалось что-то новое — не подозрение, не любопытство, а нечто среднее. Уважение? Интерес? Я не могла сказать точно. — Ты странная, Алексия Свон, — сказал он. — Я знаю. — И ты понимаешь, во что ввязываешься? — Более чем. Он кивнул — теперь уже не по-военному, а просто по-человечески. — Тогда идём обратно? Ты замёрзнешь. Я вдруг осознала, что действительно продрогла. Дождь промочил куртку насквозь, пальцы онемели, губы посинели. Но внутри, глубоко под холодной кожей, горел тёплый огонёк. Надежда. — Идём, — сказала я. Мы пошли обратно по тропе. Теперь Джаспер шёл рядом, а не впереди, и иногда придерживал ветки, чтобы они не хлестали меня по лицу. Мы не разговаривали, но молчание было уютным — не то тяжёлое, давящее молчание, что висело у нас дома, а спокойное, как пауза в хорошем разговоре. У края леса, где тропа выходила к парковке, Джаспер остановился. — Как ты поняла, что я тебя не чувствую? — С тебя всё началось. В столовой, в первый день. — Я посмотрела ему прямо в глаза. — Ты замер. Ты смотрел на меня так, будто увидел привидение. Нет — будто увидел то, чего не может быть. Я читала о тебе, Джаспер. Я знаю, что ты чувствуешь эмоции всех вокруг. Всегда. Это твой дар — и твоё проклятие. Ты не можешь отключиться от него. Ты привык к постоянному шуму чужих чувств. — И что? — Его голос был спокойным, но я видела, как напряглись желваки на скулах. — И вдруг ты смотришь на меня — и ничего. Тишина. Белый шум. Ты не чувствуешь моих эмоций, Джаспер. Ни одной. Я поняла это по твоему лицу. Ты был не удивлён — ты был потрясён. Солдат, проживший сто шестьдесят лет, не удивляется просто так. Ты столкнулся с аномалией. Со мной. Он молчал. Дождь шумел в ветвях, и где-то далеко, за пеленой тумана, прокричала птица. — А Эдвард? — спросил он наконец. — С Эдвардом сложнее. — Я чуть улыбнулась. — Он не так очевиден, как ты. Он смотрит на меня редко — у него есть забота поважнее. Белла. Её запах сводит его с ума, и большую часть времени он занят тем, что пытается не убить мою сестру. Но иногда он смотрит на меня — и я вижу в его глазах недоумение. Понимаешь? Не голод, не жажду, не раздражение. Недоумение. Как будто он ждал услышать что-то — и не услышал. Я помолчала, подбирая слова. — Эдвард слышит мысли всех людей. Он привык к этому шуму, как ты привык к эмоциям. Для него мир — это постоянный поток чужих мыслей. И вдруг я. Тишина. Молчание. Как радио, которое не ловит волну. Он, наверное, думает, что у меня такой же щит, как у Беллы, — наследственный, близнецовый. Но я знаю, что это не щит. Это другое. Это то, что я — чужая. — И ты поняла это только по его взгляду? — Не только. — Я покачала головой. — В книге Эдвард пытается читать мысли Беллы и не может — и это его завораживает. Он впервые сталкивается с человеком, чьи мысли закрыты. А тут я — вторая сестра, с тем же эффектом. Но я вижу: он не заворожён мной. Он озадачен. Сбит с толку. Он не понимает, почему не слышит меня, но и не пытается понять. Он слишком занят Беллой. И это пока спасает меня от лишних вопросов. Джаспер медленно кивнул. Его лицо оставалось непроницаемым, но я видела, как в глубине его глаз что-то меняется. Он слушал — не просто как солдат, оценивающий разведданные, а как человек, который хочет понять. — А Элис? — спросил он. — Как ты поняла про неё? Я вздохнула. С Элис было труднее всего. — Элис — это другое. Она не смотрит на меня так, как ты. Она вообще старается не показывать, что что-то не так. Улыбается, здоровается, ведёт себя как обычно. Но есть мелочи. — Какие? — Первое: она не подходит. — Я пожала плечами. — В книге Элис — самый дружелюбный член вашей семьи. Она первой знакомится с новенькими, она любопытна, она обожает быть в центре событий. Но со мной она держится на расстоянии. Не игнорирует — просто наблюдает издалека. Как будто ждёт, когда я сделаю что-то, что подтвердит или опровергнет её подозрения. Джаспер чуть нахмурился, но не перебил. — Второе: я видела, как она пытается смотреть в будущее. У неё становится расфокусированный взгляд, она замирает на секунду. И каждый раз после этого она хмурится. Не сильно, но я замечаю. Как человек, который ожидал увидеть картинку, а увидел только снег на экране. Помехи. Пустоту. Фыркнув — звук, который можно было принять за смех, если очень постараться, — он развернулся и исчез в лесу. Без звука, без следа, как и полагается вампиру. Только туман колыхнулся на том месте, где он только что стоял. Я постояла ещё с минуту, глядя ему вслед. Потом поправила капюшон и пошла к пикапу, где меня уже ждала Белла — с ледяным взглядом и вопросом «где ты была?», который я проигнорировала. Всю дорогу домой я сидела, прижавшись лбом к холодному стеклу, и не могла перестать улыбаться. Первый шаг сделан. Теперь — дальше.