Глава 7. Тени прошлого и обещание молчания

Ночь тянулась бесконечно. Не та бесконечность, что измеряется часами, — вампиры не смотрят на часы. И не та, что пугает людей, оставшихся один на один с темнотой. Джаспер знал темноту слишком хорошо, чтобы бояться её. Эта бесконечность была другой — внутренней, вязкой, как патока, заполнявшей каждую минуту между закатом и рассветом. Дом Калленов затих. Карлайл и Эсми уединились в кабинете — обсуждали что-то медицинское, судя по приглушённым голосам. Эмметт и Розали уехали на охоту час назад, и он уловил их удаляющийся запах — еловая хвоя, мокрая шерсть оленя, холодный горный воздух. Эдвард был в своей комнате — играл на пианино, но так тихо, что человеческое ухо не различило бы ни ноты. Джаспер слышал. Он всегда всё слышал. Он сидел на широком подоконнике в коридоре второго этажа — не в своей комнате, там было слишком тесно для мыслей такого размера. Спина упиралась в холодное стекло, ноги были вытянуты вдоль деревянной панели. В правой руке он машинально крутил старый серебряный доллар — монету, которую подобрал на поле боя под Геттисбергом. 1863 год. Ему было девятнадцать. Он был человеком. Монета знала каждый изгиб его пальцев. За сто шестьдесят с лишним лет серебро истёрлось до мягкого блеска, орёл и решка почти сгладились, и только по краю ещё угадывались полустёртые звёзды. Джаспер не помнил, как она оказалась у него. Кажется, он просто наклонился и поднял её с земли — машинально, как подбирают камешек или птичье перо. Она лежала среди обрывков мундира и почерневшей от крови травы, и кто-то — мёртвый, безымянный, — потерял её навсегда. Тогда эта монета ничего не значила. Теперь она значила всё. Человеческие привычки умирают последними. Вампирское тело не нуждается в движении — оно может замереть на годы, обратиться в статую, и ни один мускул не дрогнет. Но разум, лишённый сна, еды и усталости, цеплялся за старые ритуалы. Кто-то играл на пианино. Кто-то шил. Кто-то перебирал старые монеты. Джаспер крутил серебряный доллар между пальцев — от мизинца к указательному и обратно, — и это монотонное движение помогало думать. Вампиры не спят. Не едят. Не ходят в туалет. Все эти жалкие, унизительные, прекрасные человеческие слабости остались в прошлом — в той жизни, которая закончилась в техасской ночи, когда Мария вонзила зубы в его горло. Тогда он думал, что умирает. Потом решил, что попал в ад. Потом привык. Теперь его тело было совершенной машиной: вечно бодрствующей, вечно напряжённой, вечно готовой к броску. Кожа — холоднее мрамора. Мышцы — крепче стали. Чувства — острее, чем у любого хищника. Но разум — вот что осталось человеческим. Со всеми его сомнениями, страхами и бесконечной способностью к самокопанию. И этот разум сейчас не знал покоя. Он снова и снова возвращался к разговору в лесу. Воспоминание было ярким — вампирская память не тускнеет со временем. Он мог бы восстановить его посекундно: каждую упавшую каплю дождя, каждый шорох папоротника, каждое движение её губ. Она стояла среди зарослей — тонкая фигурка в насквозь промокшей куртке, — и её рыжие волосы горели в тумане, как маленький костёр. В сером, бесцветном мире Форкса этот цвет был вызовом. Дерзостью. Жизнью. Она смотрела прямо на него. Не боялась — он бы заметил страх, даже не чувствуя эмоций. Не отводила глаз. Не пыталась казаться меньше, тише, незаметнее. Она говорила спокойно и ровно, как говорят о доказанных фактах, и от этого спокойствия у него мурашки бежали по спине — такой, какой она была до обращения, когда он ещё мог чувствовать холод. «Я не из этого мира. Там, откуда я, ваша семья и всё, что происходит в Форксе, — это книга». Он до сих пор не знал, верит ли ей до конца. Не умом — умом он понимал, что она не лжёт. Слишком много деталей, слишком точные попадания в прошлое, которое она никак не могла знать. Мария. Шарлотта. Война. Имена новорождённых, которых он тренировал и терял. Такое не угадывают. Такое не подслушивают. Такое либо знают — либо нет. Но что-то глубоко внутри, в том месте, где жили остатки человеческой души, всё ещё сопротивлялось. Книга. Вымысел. Он — персонаж? Его жизнь, его боль, его выборы — всё это было чьей-то фантазией? Кем-то придумано? Кто-то сидел за столом, грыз карандаш и решал: «А пусть Джаспер Уитлок будет майором, а пусть его обратит Мария, а пусть он потом раскается и найдёт семью»? От этой мысли хотелось то ли смеяться, то ли крушить стены. Он выбрал первое — потому что второе было бы неуважением к дому, который построил Карлайл. И всё же. Девушка не лгала. Это он чувствовал не даром — дар молчал, когда дело касалось неё, и в этой тишине было что-то почти оглушительное. Нет, он определял правду по-старинке, как учился ещё при жизни. По тому, как человек дышит — ровно, без заминок. По тому, как движутся зрачки — не бегают, не прячутся, смотрят прямо. По тому, как бьётся пульс на шее — ровно, спокойно, без скачков. У Алексии пульс бился ровно. Дыхание было спокойным. Взгляд — прямым, как стрела. Она говорила правду. По крайней мере, ту правду, в которую верила сама. И этого было достаточно. Джаспер перевёл взгляд на монету, замершую между указательным и средним пальцами. Орёл. Символ свободы, силы, войны. Он перевернул её — решка. Символ удачи, случая, судьбы. Он подбросил монету в воздух, поймал и не посмотрел, что выпало. Какая разница? Вся его жизнь была чередой случайностей, которые кто-то — если верить Алексии — назвал сюжетом. «Ты не персонаж», — сказал он себе. — «Ты тот, кто ты есть. Твои поступки — твои. Твоя боль — твоя. Твоя семья — настоящая. А книга… книга — это просто ещё одна версия. Одна из многих». Он перестал крутить монету и сжал её в кулаке. Холод серебра напомнил ему о другом холоде — о ледяной воде лесных озёр, в которых он купался мальчишкой. О руках матери, которые были прохладными даже летом. О том, как пахнет кукурузный хлеб из печи. Странно. Сто шестьдесят лет он не вспоминал этот запах. А сейчас — вспомнил. Из-за неё. Из-за рыжей девчонки, которая появилась из ниоткуда и перевернула его мир одним разговором. Джаспер разжал кулак, посмотрел на монету — орёл, — и убрал её в нагрудный карман рубашки. Затем откинул голову на стекло и закрыл глаза. Не для того чтобы уснуть — сна не было. Для того чтобы остаться наедине с тишиной, которую подарила ему Алексия, и наконец, впервые за много лет, просто подумать. Не о битвах. Не о жажде. Не о прошлом. О будущем. О её будущем. И о том, что он, Джаспер Хейл, бывший майор Конфедерации, бывший палач, бывший чудовище, хочет быть частью этого будущего. Эта мысль не испугала его. И это, пожалуй, было самым странным за всю эту бесконечную ночь. И она знала его прошлое. Мария. Шарлотта. Армии новорождённых. Всё то, что он прятал даже от семьи. Она выложила это просто и бесстрастно, как зачитывают статью из энциклопедии, — без осуждения, без ужаса, без жалости. «Просто история человека, который прошёл через ад и выбрался». Никто и никогда не говорил с ним так о его прошлом. Даже Карлайл, при всей его мудрости и врачебном такте, не мог скрыть сочувствия в глазах. Даже Элис, с её безусловной любовью, иногда смотрела на него так, будто ждала, что он вот-вот сломается. А эта рыжая девчонка, которая провела в Форксе четыре дня, просто пожала плечами и сказала: «Я знаю каждую страницу. И всё равно здесь». Всё равно здесь. Он сжал монету так, что серебро нагрелось в пальцах, и заставил себя думать рационально. Факты. У него есть факты. Факт первый: Алексия Свон — аномалия. Её эмоции не читаются. Её кровь не пахнет. Её мысли недоступны Эдварду. Её будущее не видит Элис. Она — слепое пятно в мире, который до этого был предсказуем и понятен. Факт второй: она знает то, что знать невозможно. Не просто детали жизни Калленов, которые можно было бы выведать шпионажем или случайной болтовнёй, — нет, она знает прошлое, которое Джаспер не рассказывал никому. Имена. Даты. Чувства. Она знает даже про Вольтури — про их стражей, про их законы, про то, что они придут через несколько лет. Факт третий: она просит о помощи и предлагает помощь в ответ. Разведданные на ближайшие годы. Знание опасностей, которые ещё не наступили. Союз. И факт четвёртый, самый важный: она попросила сохранить тайну от Эдварда и Элис — и он дал слово. Джаспер сунул монету в карман и встал. Хватит сидеть. Нужно действовать — но действовать осторожно. Он обещал Алексии, что не расскажет о её происхождении. Но он не обещал молчать о ней совсем. Он спустился вниз. Карлайл был в кабинете — просматривал медицинские журналы, делал пометки карандашом. На столе горела лампа, отбрасывая жёлтый круг на дубовые панели стен. Услышав шаги Джаспера, он поднял голову и сразу всё понял: по лицу, по тому, как Джаспер переступил порог, по тому, как он закрыл за собой дверь — тихо и плотно. — Что случилось? — спросил Карлайл, откладывая карандаш. — Мне нужно поговорить. Наедине. Карлайл кивнул и жестом пригласил садиться. Джаспер сел — не в кресло, а на стул с прямой спинкой, как садятся перед командиром. — Ты помнишь Алексию Свон? — спросил он. — Рыжая сестра Беллы. Та, чьих эмоций ты не чувствуешь. Да, я помню. — Я говорил с ней сегодня. Она сама подошла ко мне после школы. Попросила поговорить наедине. Мы ушли в лес. Карлайл нахмурился, но ничего не сказал — ждал. — Она знает о нас, — продолжил Джаспер. — О том, кто мы. Она знает про дары — мои, Эдварда, Элис. Она знает про Вольтури. И она… не опасна. — Ты уверен? — Я не могу почувствовать её эмоции, — признал Джаспер. — Но я сто шестьдесят лет читаю людей по лицам, по голосу, по языку тела. Она не лжёт. Она не желает нам зла. Более того — она хочет помочь. — Помочь в чём? Джаспер помедлил. Алексия просила не рассказывать о книге, о знании будущего, о её истинном происхождении. Но что-то он мог сказать. Что-то, что не нарушит слово, но убедит Карлайла. — Она знает о грядущих опасностях, — сказал он осторожно. — О тех, что ждут нас в ближайшие месяцы и годы. Не спрашивай откуда — я дал слово, что не расскажу всех деталей. Но этой информации можно доверять. Я в этом уверен. Карлайл снял очки, потёр переносицу. Этот жест выдавал возраст — не физический, а тот внутренний, который накапливается за триста лет. — Ты хочешь, чтобы я поверил на слово? — спросил он без упрёка. — Я хочу, чтобы ты встретился с ней. Выслушал. И решил сам. — Джаспер подался вперёд. — Она не просит слепой веры. Она готова говорить — с тобой, с Эсми. С теми, кому я доверяю безоговорочно. Но она не хочет, чтобы знали Эдвард и Элис. Пока. — Почему? Джаспер коротко изложил причины — те, что назвала Алексия. Эдвард слишком хрупок, чтобы нести груз знания о собственном будущем. Элис может увидеть в Алексии угрозу, если её видения начнут давать сбои. Карлайл слушал молча. Потом встал, подошёл к окну и долго смотрел в ночь. — Она права насчёт Эдварда, — сказал он тихо. — Я люблю его, но он всегда был склонен к самобичеванию. Если он узнает, что его будущее предопределено и в нём есть тьма… он может не справиться. — А Элис? — Элис сложнее. — Карлайл повернулся к Джасперу. — Ты ведь понимаешь, что держать её в неведении — значит, обманывать самого близкого тебе человека? — Элис мне не пара, — сказал Джаспер твёрдо. — Мы с ней не связаны брачными узами. Мы друзья, семья — да. И я люблю её. Но не так, как ты любишь Эсми. И она, по-моему, тоже. Карлайл долго смотрел на него. Затем медленно кивнул. — Я это знаю. Просто никогда не был уверен, что ты это понимаешь. — Я понимаю. — Джаспер выдержал его взгляд. — И поэтому я прошу тебя: встреться с ней. Завтра, после школы. Я приведу её. Она расскажет всё, что сможет. А ты решишь, заслуживает ли она нашего доверия. — А ты? — спросил Карлайл. — Ты уже решил? Джаспер опустил взгляд на свои руки — бледные, неподвижные, всё ещё сжимавшие невидимую монету. — Я решил, что она не враг. И что я хочу её защищать. Остальное узнаем. Карлайл улыбнулся — мягко, но с какой-то новой ноткой. — Хорошо. Приводи её завтра. Мы с Эсми будем ждать. Джаспер кивнул и поднялся. — Спасибо. — Не за что. — Карлайл тоже встал и вдруг положил руку на плечо Джаспера — редкий жест, который позволял себе только с теми, кого обратил сам, с кем делил вечность. — Я доверяю твоим инстинктам. Всегда доверял. Если ты говоришь, что девушка заслуживает шанса, — она его получит. Джаспер молча кивнул и вышел из кабинета. В коридоре было тихо. Эсми в гостиной листала книгу — она подняла голову, встретилась с ним глазами, и он едва заметно качнул головой: «Позже». Она поняла и кивнула в ответ. Он поднялся наверх, но в свою комнату не пошёл. Вместо этого остановился у двери в комнату для шитья на третьем этаже — небольшое помещение, которое Элис давно превратила в личную мастерскую. Дверь была приоткрыта, и оттуда падал мягкий, тёплый свет настольной лампы. Элис сидела за длинным столом у окна, склонившись над отрезом серебристой ткани. Вокруг неё царил творческий беспорядок: катушки ниток всех цветов, булавки, воткнутые в подушечку-игольницу, выкройки, набросанные на кальке быстрыми, уверенными штрихами. Старая швейная машинка с золочёной табличкой стояла у стены, но сейчас Элис работала вручную — в её пальцах мелькала игла, и стежки ложились один к одному, ровные, микроскопически точные, какие не смог бы сделать ни один человек. Это было её ночное уединение. Она шила. Создавала одежду, которой не было ни в одном магазине, — платья, юбки, блузы, — и раздаривала их семье или вешала в шкаф, чтобы надеть однажды, когда подвернётся случай. Она говорила, что шитьё помогает ей думать. Что-то в ритмичном движении иглы, в шорохе ткани, в том, как из бесформенного куска материи рождается вещь, успокаивало её и проясняло мысли — почти как медитация. Джаспер постоял минуту, прислонившись плечом к дверному косяку. Элис не обернулась — она была слишком увлечена своей работой. Серебристая ткань струилась под её пальцами, как жидкий лунный свет, и на мгновение ему показалось, что она шьёт платье из самой ночи. Он не мог рассказать ей. Не сейчас. Но это не значило, что ему было всё равно. Это значило только то, что он должен быть осторожен — ради Алексии, ради семьи, ради себя. Он оттолкнулся от косяка и бесшумно пошёл дальше по коридору. Элис так и не узнала, что он стоял у её двери этой ночью. Она продолжала шить — игла мелькала, стежки ложились один к одному, — и тихая музыка её мыслей была слышна только ей одной. В своей комнате он снова сел на подоконник и уставился в лес. Монета лежала в кармане, больше не нужная. Он думал о рыжих волосах. О карих глазах, которые не боялись. О голосе, который дрогнул только раз — когда она говорила о сестре. Слова Алексии всё ещё звучали у него в голове. Не голосом — голос он помнил отдельно: тихий, но твёрдый, с лёгкой хрипотцой от волнения, — а самим смыслом, который ворочался в сознании, как осколок стекла под кожей. «Белла толкнула меня с лестницы. Она убила меня. А я вернулась». Джаспер сжал кулаки. Он сидел на подоконнике в своей комнате, прижавшись спиной к холодному стеклу, и смотрел, как за окном медленно гаснут последние звёзды. Дождь стих около часа назад, и теперь лес стоял мокрый, притихший, будто затаивший дыхание перед рассветом. Ветви елей, отяжелевшие от влаги, клонились к земле. Где-то вдалеке, в самой глубине чащи, неуверенно пробовала голос первая птица — чирикнула и замолчала, словно сама удивилась собственной смелости. В комнате было тихо. Джаспер не нуждался в тишине — он привык к шуму чужих эмоций, как другие привыкают к шуму моря за окном. Но сейчас тишина была другой. Она была внутри. Там, где обычно пульсировали отголоски чужих страхов, чужих радостей, чужой боли, сейчас не было ничего. Только он сам и его мысли — тяжёлые, вязкие, как смола. Он думал о ней. Об Алексии. О том, как она стояла перед ним в лесу — промокшая, замёрзшая, но с прямой спиной и ясным взглядом. О том, как она рассказывала свою историю: без слёз, без жалоб, без попыток вызвать жалость. Она говорила о своей смерти так же просто, как говорят о погоде. «Меня убили. Я вернулась». Два коротких предложения, за которыми стояла бездна. И он думал о Белле. Он видел её каждый день в школе — бледную, молчаливую, с тем же лицом, что у Алексии, но с другими глазами. У Алексии в глазах горел огонь — упрямый, живой, рыжий. У Беллы в глазах стоял холод. Джаспер не чувствовал её эмоций так же ясно, как чувствовал эмоции других людей, — близнецы вообще были странными, — но он знал этот тип людей. Он видел их сотни раз. Зависть. Злоба. Уверенность в том, что мир им что-то должен, а сестра — особенно. Что сестра украла у неё внимание, любовь, место под солнцем. Что сестра — тень, от которой нужно избавиться. И она попыталась. Столкнула с лестницы. Убила. Хладнокровно, расчётливо, без тени сомнения. Джаспер сжал кулаки сильнее. Суставы побелели, хотя белее они уже не могли стать. Жажда — та, другая, которую он подавлял годами, десятилетиями, всей своей бессмертной жизнью, — на мгновение поднялась в горле. Не голод. Не потребность в крови. Это была другая жажда — старая, человеческая, почти забытая. Жажда справедливости. Та самая, что когда-то заставила его, девятнадцатилетнего мальчишку из Техаса, записаться в армию. Та самая, что горела в нём на полях сражений, пока Мария не выжгла её дотла. Он думал, что она исчезла. Думал, что после всего, что он сделал, после всех смертей, которые он причинил, он потерял право на это чувство. Но вот оно — вернулось. Горячее, яростное, почти неконтролируемое. Ты убивал сам, — напомнил он себе безжалостно. — Ты убивал больше, чем она. Ты хуже, чем она. Но тут же другая мысль, более тихая, но и более настойчивая, возразила: Ты убивал на войне. Ты выполнял приказы. Ты был солдатом. А она — сестра. Она смотрела в глаза своей близняшке и толкнула её в спину. Это другое. Это хладнокровно. Это предательство. Джаспер заставил себя разжать кулаки. Медленно, палец за пальцем. Он не имел права на эту ярость. Он не был судьёй. Он не был палачом — больше не был. Но он мог быть защитником. Никто не тронет эту девушку, пока я рядом. Эта мысль пришла не как решение — как факт. Простая констатация истины. Никто. Ни Белла. Ни Вольтури. Ни даже сама судьба, которую Алексия знала наперёд, как прочитанную книгу. Он не мог изменить её прошлое — ту лестницу в Финиксе, то падение, ту смерть, — но он мог изменить будущее. Он мог стоять рядом. Мог прикрыть её спину. Мог научить её драться — не потому что она станет воином, а потому что умение защищаться даёт уверенность, а уверенность даёт свободу. Свободу, — повторил он мысленно. — Она заслуживает свободы. Она уже умирала дважды. Пусть теперь живёт. Дождь за окном стих. Последние капли срывались с карниза и разбивались о подоконник с тихим, ритмичным звуком. Над лесом медленно светлело небо — не рассвет ещё, а та серая предрассветная дымка, которая обещает, что ночь закончилась. Деревья проступали из темноты, как проступают из тумана очертания кораблей. Птица, которая пробовала голос раньше, зачирикала снова — увереннее, громче. Ей ответила другая. Джаспер сидел и смотрел, как тьма отступает перед серым светом наступающего утра. Впервые за много лет он не чувствовал ни тревоги, ни скуки, ни того глухого, вечно грызущего чувства вины, которое было его постоянным спутником. Вместо этого внутри теплилось что-то другое. Что-то, что он не сразу узнал. Надежда? Он мысленно произнёс это слово, пробуя на вкус. Надежда. Он не надеялся ни на что уже очень, очень давно. Он жил — дышал (хотя и не нуждался в дыхании), охотился, ходил в школу, играл в бейсбол, любил свою семью. Но он не надеялся. Надежда — это для живых. Для тех, у кого впереди — годы, десятилетия, целая жизнь. А у него впереди была вечность — и в вечности нет места надежде, потому что вечность сама по себе безнадёжна. Но сейчас — сейчас он чувствовал что-то очень похожее. Покой? Нет, не совсем. Покой — это когда ничего не тревожит. А его тревожило. Тревожило прошлое, которое Алексия знала. Тревожило будущее, которое она помнила. Тревожила Белла, которая спала сейчас в том же доме, что и Алексия, и могла в любой момент попытаться снова. Ожидание? Пожалуй. Ожидание. Он ждал завтрашнего дня. Не просто как очередного дня в бесконечной череде одинаковых серых дней, а как дня, который что-то изменит. Завтра он снова увидит её. Завтра она войдёт в кабинет биологии — с мокрыми от дождя волосами, с упрямым подбородком, с серебряной лисой на шее, — и сядет за свою парту у окна. И он сядет позади неё. Не на биологии — на биологии у него другой предмет, — но в столовой, в коридоре, на парковке после уроков. Где угодно. Он найдёт повод. Завтра он приведёт её к Карлайлу и Эсми. Не для того чтобы выдать её тайну — нет, он обещал молчать, — а для того чтобы она сама рассказала им то, что сочтёт нужным. Пусть они увидят её, услышат, поймут. Пусть она почувствует, что она не одна. Она не одна. Она больше не одна. Джаспер заметил, что его губы чуть дрогнули — не улыбка, но тень улыбки. Странное чувство. Непривычное. Но приятное. Он перевёл взгляд на окно. Стекло было холодным — он чувствовал этот холод спиной, плечами, затылком, — но внутри, где-то глубоко под рёбрами, разливалось тепло. Не физическое — вампиры не чувствуют физического тепла, если только не пьют горячую кровь. Другое. То самое, которое греет изнутри, когда ты смотришь на огонь. Когда ты слышишь хорошую музыку. Когда ты ждёшь чего-то важного. Ты ждёшь её, — сказал он себе. — Просто признай это. Ты ждёшь её. Ты хочешь её увидеть. Ты хочешь быть рядом с ней. Не потому что она аномалия. Не потому что его дар замолкает рядом с ней. Не потому что она знает будущее и может помочь семье выжить. А потому что она — Алексия. Рыжая, упрямая, живая. Девушка, которая умерла и вернулась. Девушка, которая смотрит на него без страха. Девушка, которая знает всё его прошлое — и всё равно стоит рядом. Кто ты такая? — спросил он у темноты за окном. — И почему я чувствую это? Темнота не ответила. Но где-то в лесу запела третья птица, и небо над верхушками елей начало медленно, неохотно наливаться светом. Рассвет. Ещё один рассвет в череде тысяч — но этот почему-то казался другим. Джаспер сидел на подоконнике и ждал. Не двигаясь, не дыша, не чувствуя ни холода, ни усталости. Просто ждал. Завтрашнего дня. Её рыжих волос. Её голоса. Её присутствия. Завтра.