Глава 8. Розали

Дом Калленов встретил меня тишиной и запахом леса. Я стояла на пороге, переминаясь с ноги на ногу, и чувствовала себя до смешного неуместно. Джинсы, кеды, старый свитер — всё это смотрелось нормально в школе, даже уютно, но здесь, перед огромной стеклянной дверью белого особняка, выглядело чужеродно. Как будто я пришла на бал в домашних тапочках. Как будто я — пятно акварели на холсте, написанном маслом. Джаспер стоял рядом. Он не торопил, не подгонял — просто ждал, пока я соберусь с духом. За эти несколько дней после нашего разговора в лесу он стал для меня чем-то вроде тихой гавани. Мы не говорили о важном — негде было, да и незачем, — но он всегда оказывался рядом. В столовой ловил мой взгляд и едва заметно кивал — одно короткое движение подбородком, но от него у меня всякий раз разливалось тепло под рёбрами. На парковке ждал, пока Белла отойдёт, чтобы коротко бросить: «Сегодня вечером. Карлайл и Эсми ждут». И всё. Никаких лишних слов, никаких обещаний, которых он не мог бы сдержать. И вот я здесь. Вечер пятницы. Дождь наконец прекратился — впервые за несколько дней, — и над лесом висело тяжёлое, серое небо, похожее на старое одеяло, которое вот-вот снова прохудится. Я глубоко вдохнула, поправила волосы — мокрые кончики всё равно липли к щекам, — и вошла. Внутри дом оказался именно таким, как я помнила по книге, и одновременно совершенно иным. Книга давала схему, каркас, описание, но она не могла передать ощущения. А ощущение было такое, будто я шагнула внутрь стеклянного шара — хрупкого, наполненного светом и воздухом. Потолки уходили вверх на головокружительную высоту. Стены — белые, почти светящиеся — были фоном для огромных окон от пола до потолка, за которыми стоял лес. Не просто виднелся — стоял, как продолжение дома, как его часть. Ели и сосны подступали к самому стеклу, и казалось, что между гостиной и чащей нет границы. Только тонкая прозрачная плёнка отделяла меня от мокрых стволов и папоротников, с которых ещё капала вода. Мебели было мало — ровно столько, чтобы не казаться пустой, но и не захламлять пространство. Диван молочного цвета с идеально ровными подушками. Низкий столик из светлого дерева, на котором не было ни пылинки. Рояль в углу — чёрный, блестящий, с приоткрытой крышкой, и на пюпитре стояли ноты, раскрытые на середине сонаты. Никаких лишних вещей, никакого беспорядка, ничего случайного. Идеальная чистота, как будто здесь никто не жил — или жили существа, которым чужды пыль и хаос. Но запах был живой. Пахло деревом — старым, благородным, как в дорогой библиотеке. Пахло дождём, который просачивался сквозь щели в рамах, — свежий, холодный, озоновый. Пахло чем-то цветочным — наверное, духами Эсми, лёгкими и ненавязчивыми, как ландыш или сирень. И под всем этим, почти неуловимый, — запах леса, который проникал в дом сквозь стеклянные стены. Не гниль, не сырость, а тот особый лесной аромат, который бывает только после грозы: мокрая хвоя, влажный мох, нагретая за день земля. Я невольно задержала дыхание, чтобы вобрать его целиком. И выдохнула только тогда, когда увидела их. Карлайл и Эсми ждали нас в гостиной. Карлайл поднялся с кресла. Он был именно таким, как я представляла — высокий, светловолосый, с тонкими чертами лица, которые делали его похожим на ожившую картину эпохи Возрождения. На нём был светлый свитер — простой, без претензий, — но даже в нём он выглядел так, будто сошёл со страниц учебника по истории. Золотистые глаза смотрели на меня с тёплым, изучающим вниманием. Он не разглядывал, не оценивал — он приветствовал. — Алексия, — сказал он, и его голос оказался именно таким, каким я его помнила по книге: мягким, спокойным, с той особой врачебной интонацией, которая успокаивает раньше, чем ты осознаёшь, что нервничаешь. — Рад наконец познакомиться лично. Джаспер много о тебе говорил. Я покосилась на Джаспера. — Надеюсь, хорошего? — Что ты не опасна, — ответил он с лёгкой усмешкой, — и что тебе можно доверять. Для меня этого достаточно. Эсми стояла рядом с Карлайлом, чуть позади, но не потому что робела — просто давала мужу пространство. Она была невысокой, с мягкими округлыми чертами лица и волосами цвета осенней листвы, убранными в простой пучок. От неё исходило то самое тепло, которое невозможно подделать, — тепло матери, бабушки, хранительницы очага. Её улыбка была такой искренней, такой открытой, что у меня на мгновение сжалось сердце. Так смотрела бы мама, которой у меня не было ни в одной из жизней. В прошлой, Александрой, я выросла с холодной, вечно занятой женщиной, которая любила меня на расстоянии. В этой, Алексией, — с Рене, которая сбежала от обязанностей при первой возможности. А эта женщина — вампир, существо, которое не могло иметь детей, — смотрела на меня так, будто я была её долгожданной дочерью. — Проходи, — сказала Эсми, делая шаг навстречу. — Садись, пожалуйста. Я испекла хлеб. Надеюсь, ты голодна. Знаю, что мы не едим, но ты-то человек, тебе нужно есть. — Спасибо, — ответила я, и голос предательски дрогнул. — Честно говоря, я немного нервничаю. — Это нормально. — Эсми улыбнулась ещё шире. — Мы тоже нервничаем. — Вы? — Я удивлённо подняла брови. — Конечно. — Она обменялась взглядом с Карлайлом. — Джаспер никогда никого не приводил. Ни за сто лет. А тебя привёл. Для нас это… важно. Я не нашлась, что ответить. Просто стояла и смотрела на них — на вампиров, которые нервничали перед встречей со мной. С обычной, смертной, рыжей девчонкой. И в этот момент что-то внутри меня окончательно оттаяло. — Спасибо, не нужно. Я лучше сразу к делу. Чтобы не тянуть. И я рассказала. Снова. В третий раз в жизни — после Джаспера в лесу и диктофона в пустой комнате. О мире без магии. О книге. О том, что я заняла тело девушки, которую убила собственная сестра. О будущем, которое я помню. О Вольтури. О Ренесми. Карлайл слушал внимательно, задавал уточняющие вопросы — осторожные, врачебные. Эсми сидела рядом, и её лицо менялось от удивления к сочувствию, от сочувствия — к решимости. Когда я закончила, в гостиной повисла долгая пауза. — Это невероятно, — сказал наконец Карлайл. — Но я верю тебе. У меня нет другого объяснения тому, что ты знаешь. — Спасибо, — выдохнула я. — Я понимаю, как это звучит. — Звучит безумно, — улыбнулась Эсми. — Но мы привыкли к безумному. Добро пожаловать в семью, Алексия. Пусть пока и неофициально. У меня защипало в глазах, и я заморгала. Дурацкая человеческая слабость. Потом пришли Эмметт и Розали. Эмметт влетел в гостиную, как медведь, который очень старается быть аккуратным, но всё равно всё задевает. Он был огромным — даже больше, чем я представляла, — и от него исходила такая волна добродушной энергии, что я невольно улыбнулась. — Так это ты — та самая рыжая штучка, которая свела нашего Джаспера с ума? — прогремел он, протягивая руку. — Эмметт. Можно просто Эм. Или «эй ты, здоровяк», как меня Розали зовёт. — Алексия, — ответила я, вкладывая ладонь в его медвежью лапищу. — Можно Алекс. — Алекс, значит. — Он сжал мою руку — осторожно, но я всё равно почувствовала, какая в нём сила. — Джас сказал, ты из другого мира. Это круто. Как в комиксах. — Примерно. — А у меня в том мире была своя сюжетная арка? — Была. Ты раздавил пару врагов и много шутил. — Отлично! — Он хлопнул в ладоши. — Значит, я в порядке. Рози, иди сюда, познакомься. И вот тут всё стало сложнее. Розали вошла следом за Эмметтом, но если он ворвался, то она — вплыла. Высокая, золотоволосая, с лицом греческой богини и осанкой королевы, которая знает, что она королева, и не собирается ни перед кем отчитываться. На ней было светлое платье — простое, но явно дорогое, — и её золотистые глаза смотрели на меня с плохо скрываемым холодом. — Розали, — представилась она, не протягивая руки. Голос был красивым, музыкальным, но лишённым тепла. — Значит, ты та, кого Джаспер не чувствует. — Я та, кого никто из вас не чувствует, — поправила я спокойно. — Но да. — И ты хочешь, чтобы мы тебе поверили. — Я хочу, чтобы вы выслушали. Верить или нет — ваше дело. Она чуть склонила голову, разглядывая меня так, как разглядывают любопытный экспонат. Потом села в кресло у окна, закинула ногу на ногу и приготовилась слушать. Я повторила свою историю в четвёртый раз — уже короче, потому что устала говорить, но всё ещё достаточно подробно, чтобы Эмметт присвистнул, а Розали… Розали не шелохнулась. Только когда я дошла до Беллы, до лестницы, до толчка в спину, её лицо изменилось. — Она столкнула тебя? — спросила Розали тихо. — С лестницы? — Да. — И ты выжила. — Я умерла. — Я посмотрела ей прямо в глаза. — Настоящая Алексия умерла. А я заняла её тело. Но Белла не знает этого. Она думает, что я просто выжила после падения. И она до сих пор пытается… Я замолчала. Слова вдруг кончились — не потому что нечего было сказать, а потому что горло перехватило. Розали смотрела на меня в упор, и в её золотистых глазах я видела не просто внимание — я видела понимание, которое рождается не из вежливости, а из общей боли. Она не перебивала. Не задавала наводящих вопросов. Просто ждала, пока я соберусь с духом. — Поэтому у тебя замок на двери, — сказала она тихо. Я моргнула. — Откуда вы… — Джаспер рассказал. — Розали чуть склонила голову, и в этом жесте не было ни осуждения, ни праздного любопытства. Только констатация факта. — О замке. О диктофоне. О том, что ты проверяешь перила каждое утро. О том, что ты не ешь и не пьёшь ничего, что побывало в руках Беллы. Он рассказал не для того, чтобы выдать твои секреты. Он попросил нас присматривать за тобой. Я перевела взгляд на Джаспера. Он стоял у дальней стены, и его лицо было мрачнее тучи. Не злость — это было бы проще, понятнее, — а что-то глубже. Застарелое, как боль от старой раны. Он встретил мой взгляд и едва заметно кивнул, и в этом кивке я прочитала: «Я сделал то, что должен был. И не жалею». Розали чуть прищурилась и продолжила: — Это не паранойя, верно? То, что ты делаешь. Замки. Диктофон. Проверка перил. Это опыт. — Да. — Расскажи. Я выдохнула. Грудь сдавило, но я заставила себя говорить. Медленно, ровно, будто зачитывала протокол. — Первый раз — через два дня после больницы. Третья ступенька на лестнице в нашем доме. Она была подпилена. Аккуратно, почти незаметно. Я наступила — и провалилась. Меня поймала… — я запнулась, — случайность. Просто удачно схватилась за перила. — Это не случайность, — вставила Розали. — Ты проверяла ступеньки. — Проверяла. После первого раза стала проверять. Второй раз — через неделю. Чай. Белла заварила его лично, принесла мне в комнату. Сказала: «Ты замёрзла, выпей». Я почуяла запах. Горький. Химический. Крысиный яд был. Третий раз — гвоздь в кроссовке. Не ржавый — просто острый, подсунутый под стельку так, чтобы проткнуть пятку, когда наступишь. Я заметила, прежде чем надеть. — Четвёртый, — сказал Джаспер от стены, и его голос прозвучал как удар колокола, — окно. Она оставила его открытым на ночь, когда шёл дождь. Температура упала почти до нуля. Если бы Алексия не проснулась от холода, к утру у неё было бы воспаление лёгких. — Мелочи, — сказала я, пожимая плечами. — Их было больше. Что-то я замечала, что-то — нет. Один раз Белла «случайно» толкнула меня у шкафчиков в школе. Другой раз «забыла» предупредить, что в душе сломалась ручка и вода идёт кипятком. Прям было, что положила мне на стул кнопку — не остриём вверх, а так, чтобы я села и не заметила, а потом весь день ходила с царапиной на бедре. Это всё по отдельности — ерунда. Но вместе… — Вместе это система, — закончила Розали. Её голос стал жёстче, холоднее. — Не паранойя. Опыт выживания. Ты живёшь с человеком, который методично пытается тебя уничтожить, и единственное, что стоит между тобой и смертью, — это замок на двери и твоя собственная бдительность. — Да. Повисла пауза. В гостиной стало так тихо, что я слышала, как за окном ветер шевелит ветви елей. Капли дождя — снова зарядившего, пока мы говорили, — барабанили по стеклянной крыше. Эмметт перестал улыбаться. Впервые за весь вечер его лицо, обычно такое открытое и добродушное, стало серьёзным — почти суровым. Я видела, как его огромные руки, лежавшие на коленях, сжались в кулаки. Джаспер стоял у дальней стены, и его лицо было бледнее обычного, а в золотистых глазах стояло что-то, чему я не могла подобрать названия. Карлайл и Эсми переглянулись — без слов, как переглядываются люди, прожившие вместе столетия. А Розали смотрела на меня. И что-то в её глазах медленно таяло — та ледяная корочка, которой она всегда защищалась от людей. Сначала — по краям, как весенний лёд на реке. Потом — глубже, теплее. Она смотрела на меня так, будто впервые увидела. Не новенькую из Финикса, не сестру Беллы, не странную рыжую девчонку, которую взял под крыло Джаспер. Она увидела меня. — Ты не хочешь становиться вампиром, — сказала она. Это был не вопрос. Утверждение. Констатация факта. — Да. — Я выдержала её взгляд. — Я хочу прожить человеческую жизнь. Сколько получится. — Почему? Я задумалась. Этот вопрос мне задавали не впервые — Джаспер спрашивал, — но сейчас, глядя в глаза Розали, я понимала: ответ должен быть другим. Не про книгу, не про знание будущего, не про то, что я хочу успеть сделать до того, как стану бессмертной. Она спрашивала не об этом. Она спрашивала о том, что болело у неё самой. — Потому что я уже умирала, — сказала я. — Дважды. Один раз — там, в своём мире. Второй раз — здесь, с лестницы. И оба раза это было… не завершено. Не правильно. Я не успела ничего. Ни влюбиться по-настоящему, ни вырастить детей, ни увидеть, как седеют мои волосы, ни узнать, каково это — просыпаться утром и понимать, что ты прожил целую жизнь и тебе есть что вспомнить. Я хочу успеть. Хочу почувствовать солнце на коже, не боясь засверкать, увидеть свои первые морщины в зеркале — и рассмеяться, а не испугаться, прожить эту жизнь до конца. Не вечность — полноту. Понимаете? Розали долго молчала. Потом встала. Подошла к окну и замерла спиной ко всем нам. За стеклом шумел дождь, и капли, стекавшие по стеклу, рисовали на её лице прозрачные дорожки — будто слёзы, которых вампиры не могут плакать. Когда она заговорила, её голос был глуше обычного. — Я хотела того же. — Она не обернулась, но я видела, как дрогнули её плечи. — Детей. Семью. Внуков. Маленький дом с садом, где розы цветут до октября. Я хотела увидеть, как седеют мои волосы, и знать, что за спиной — целая жизнь. Не идеальная, не лёгкая, но моя. У меня это отняли. А ты можешь выбрать. И ты выбираешь жизнь. — Да. Она повернулась. Её лицо было спокойным, но в золотистых глазах стояла старая, незаживающая боль — та самая, которую она носила в себе с той ночи, когда жених и его друзья оставили её умирать на улице. — Тогда мы похожи больше, чем я думала, — сказала она и, прежде чем я успела что-то ответить, добавила: — Я не позволю ей отнять у тебя это. У тебя будет твоя человеческая жизнь. Долгая. Счастливая. Наполненная. Обещаю. Она подошла ко мне — шаг, другой, — и вдруг коснулась моих волос. Её пальцы были холодными, но прикосновение — почти нежным. Интересно, почему всех так и тянет потрогать мои волосы? В них есть какая-то своя магия что ли? Я моргнула. — Рыжий тебе идёт, — сказала она. — Но уход никуда не годится. Кончики секутся. Ты пользуешься хоть каким-то кондиционером? — Э-э-э… из аптеки? — Ужас. — Она фыркнула, и в этом фырканье мне почудилась тень улыбки. — Завтра же поедем в Порт-Анджелес. Я знаю там хороший магазин. И косметика у тебя… ты вообще красишься? — Тушью, — призналась я. — Иногда. — Катастрофа. — Но теперь она почти улыбалась. — Придётся учить. Эмметт за моей спиной издал странный звук — не то кашель, не то смешок. — Кажется, Рози нашла себе проект, — прошептал он Джасперу. — Похоже на то, — ответил тот. И в его голосе мне послышалось облегчение. Вечер закончился неожиданно тепло. Эсми напоила меня чаем — настоящим, горячим, с травами, которые она нашла далеко в горах. Мы сидели в гостиной, и я отвечала на вопросы: Эмметта интересовали битвы (я рассказала ему про новорождённых, оставив детали для Джаспера), Розали — мода и стиль (я честно призналась, что ничего не понимаю, и она тут же начала составлять мысленный список магазинов), Карлайл расспрашивал о биологии вампиров в моём мире — совпадает ли она с реальностью, а Эсми просто сидела рядом и иногда накрывала мою ладонь своей. Когда я наконец засобиралась домой, было уже поздно. Джаспер вызвался подвезти. — Они поверили, — сказала я, когда мы вышли на крыльцо. Ночь была прохладной, пахло мокрой землёй и хвоей. — Я боялась, что они примут меня за сумасшедшую. — Моя семья видела вещи и постраннее, — ответил Джаспер. — Просто не все в этом признаются. — Он помолчал. — Розали ты понравилась. — Правда? — Я знаю её полвека. Она редко кому позволяет к себе прикасаться. А тебе она уже запланировала шопинг. Это практически объяснение в любви. Я рассмеялась — легко, впервые за вечер по-настоящему легко. Когда мы уже подъехали к дому, я не спешила выходить. — Спасибо, Джаспер. За всё. — Не за что. — Он чуть наклонил голову. — Спокойной ночи, Алексия. — Спокойной ночи, Джаспер. Прошла неделя. Розали сдержала слово. Мы съездили в Порт-Анджелес, и она провела меня по магазинам с методичностью генерала, планирующего военную кампанию. Сначала — средства для волос (специальная линейка для окрашенных, маска с аргановым маслом, несмываемый спрей). Потом — косметика. Розали лично перебрала десяток тональных средств, прежде чем нашла то, которое подходило к моему бледному оттенку кожи, и заставила меня купить карандаш для бровей, тени, румяна и три помады. — Ты не красишься, как попугай, — наставляла она, пока продавщица упаковывала наши покупки. — Яркие волосы — это акцент. Всё остальное должно быть сдержанным. Подчёркивать, а не кричать. — Есть, сэр, — отвечала я, и она закатывала глаза. Но потом, когда я вышла из примерочной в бордовом свитере, который подчеркнул и рыжину, и глаза, Розали замерла. Посмотрела. Кивнула. — Хорошо. Берём. И я поняла, что прошла какой-то невидимый экзамен. Вечером того же дня мы сидели в её комнате — просторной, элегантной, с туалетным столиком, уставленным флаконами, и гардеробной, которой позавидовал бы голливудский стилист. Розали расчёсывала мои волосы — она сама предложила, и я не смогла отказаться, — и её холодные пальцы двигались осторожно, почти нежно. — У тебя красивые волосы, — сказала она. — Густые. Здоровые. Если бы ты не мучила их аптечным шампунем, были бы ещё лучше. — Я исправлюсь. — Уж постарайся. — Она отложила расчёску и вдруг спросила: — Почему ты пришла к нам? Ты могла бы просто жить свою человеческую жизнь. Не лезть в наши дела. Не рисковать. Я помолчала, собираясь с мыслями. — Потому что я знаю, что будет дальше, — ответила я. — И в этом будущем есть опасности, которые угрожают не только вам, но и мне. Вольтури придут в любом случае, независимо от того, влезу я в ваши дела или нет. А одна я против них не выстою. Мне нужны союзники. — Друзья, — поправила Розали. — Не союзники — друзья. — Друзья, — согласилась я. Она кивнула, и что-то в её лице смягчилось. Потом она встала, подошла к туалетному столику и достала маленькую бархатную коробочку. — Это тебе, — сказала она, протягивая её мне. Я открыла. Внутри лежал серебряный кулон — маленькая лиса с изумрудными глазами. — Лиса — потому что рыжая, — пояснила Розали. — Изумруд — потому что он идёт к твоему цвету волос. И потому что ты хитрая. Раз знаешь будущее и не сходишь с ума — значит, хитрая. Я сжала кулон в ладони. Металл был холодным, но на сердце стало тепло. — Спасибо, Розали. — Носи, — сказала она. — И никому не давай себя в обиду. Даже сестре. — Особенно сестре. — Особенно ей. — Розали помрачнела. — Тема отнятой воли и погубленной жизни мне слишком близка. Я не позволю, чтобы Белла Свон сломала тебя так же, как меня сломали когда-то. Ты заслуживаешь лучшего. Я не нашлась, что ответить. Мы просто сидели рядом — вампирша и человек, — и в этом молчании было больше понимания, чем в иных долгих разговорах. С того дня Розали стала моей негласной телохранительницей и подругой. Она не говорила об этом вслух, но я замечала. Когда Белла оказывалась рядом, Розали всегда была поблизости. Когда я спотыкалась на лестнице — чьи-то холодные пальцы подхватывали меня за локоть прежде, чем я успевала упасть. — Когда-нибудь она доиграется, — сказала Розали, глядя ей вслед. — Когда-нибудь — да. Но пока я не хочу скандала. Чарли не переживёт. — Чарли — хороший человек. — Розали поправила манжету. — Ему не повезло с одной из дочерей. — Ему не повезло с женой, если уж на то пошло. Розали хмыкнула — почти смешок. И однажды вечером, сидя на подоконнике в своей комнате и глядя, как дождь барабанит по стеклу, я поймала себя на мысли, что больше не боюсь. Не боюсь Беллы. Не боюсь будущего. Не боюсь умереть во второй раз. Потому что теперь я была не одна. Я надела кулон — лису с изумрудными глазами, — посмотрела на своё отражение в тёмном стекле и улыбнулась. Рыжая, упрямая, живая. И готовая ко всему.