Глава 9. Семейный ужин

Прошло ещё две недели. За это время многое изменилось. Нет, внешне всё оставалось прежним: Форкс мок под бесконечными дождями, школа гудела обычными подростковыми драмами, Чарли работал в участке и возвращался домой поздно, а Белла чередовала ледяное молчание с наигранной заботой, от которой у меня каждый раз сводило живот. Но под этой привычной оболочкой моя жизнь перевернулась. У меня появилась семья. Не та, в которой я родилась, — Чарли был хорошим отцом, но он не знал и сотой доли того, что происходило в его доме. И не та, в которой я умерла, — Рене осталась в Финиксе, и я была рада этому. Новая семья была другой. Она состояла из семи вампиров, которые не ели, не спали, не старели, но заботились обо мне так, как никто и никогда. Джаспер был моим якорем. Мы не говорили об этом вслух, но каждый день я чувствовала его присутствие спиной — не холод, не угрозу, а какое-то ровное, спокойное тепло, которое не имело отношения к температуре. После уроков мы часто гуляли по лесу, и я узнавала его всё лучше: как он чуть склоняет голову набок, когда слушает; как замолкает на полуслове, если тема задевает что-то глубоко спрятанное; как его голос, обычно сдержанный, становится мягче, когда он говорит о музыке или о тех немногих книгах, которые помнил из человеческой жизни. «Мы шли по лесной тропе — той самой, что вела от задней парковки школы к ручью. Дождь только что перестал, и лес был полон звуков: капли срывались с ветвей и разбивались о папоротники, где-то вдалеке стучал дятел, под ногами хлюпала мокрая хвоя. Джаспер шагал чуть впереди, раздвигая для меня мокрые ветки — машинально, не задумываясь. Я уже привыкла к этому жесту. Как и ко многому другому. — Можно вопрос? — спросила я, перешагивая через замшелый корень. — Ты всегда так говоришь, когда собираешься спросить что-то, что меня смутит, — отозвался он, не оборачиваясь. — Вовсе нет. Иногда я спрашиваю про домашку по биологии. — Это было один раз. — И ты не ответил. — Потому что я не знал ответа. — Он чуть повернул голову, и я увидела край его улыбки. — Я учился в школе семь раз, Алексия. Клеточное деление я уже проходил. В 1912 году. Я фыркнула. — И с тех пор ничего не изменилось? — Митохондрии всё те же. Мы вышли к ручью. Вода в нём поднялась после дождей и теперь бежала быстро, перекатываясь через замшелые камни, — коричневатая от торфа, холодная, шумная. Джаспер остановился у края берега и посмотрел на воду так, будто она могла рассказать ему что-то важное. Я встала рядом, сунув руки в карманы куртки. — Ты обещал, что я могу спрашивать, — напомнила я. — Спрашивай. — Что ты чувствуешь, когда твой дар замолкает? Ну, рядом со мной. Он помолчал. Дятел в лесу смолк, и теперь только ручей шумел между нами и тишиной. — Свободу, — сказал он наконец. — Свободу? — Я ожидала другого слова. «Пустоту». «Тишину». «Странность». Но не свободу. — Ты не представляешь, каково это, — он повернулся ко мне, и его золотистые глаза стали серьёзными, — сто шестьдесят лет слышать всех. Не мысли — мысли слышит Эдвард. Эмоции. Каждый страх, каждую обиду, каждую вспышку гнева, каждый укол зависти. Ты заходишь в комнату — и знаешь, кто в ней ненавидит, кто боится, кто притворяется, что ему весело. Это не отключается. Никогда. Ты привыкаешь — как привыкают к шуму водопада. Но когда водопад вдруг замолкает… — Он сделал паузу. — Это как вдохнуть после того, как целый век дышал через ткань. Я смотрела на него. На его лицо — бледное, неподвижное, но в то же время странно открытое сейчас. На его руки — они не сжимались в кулаки, не теребили монету, просто спокойно лежали в карманах плаща. Он действительно выглядел… свободным. — Значит, я — твой личный водопад, который перестал шуметь, — сказала я. — Вроде того. — Уголок его губ дрогнул. — Только не зазнавайся. — Не буду. — Я помолчала. — А что ты чувствовал до того, как встретил меня? Ну, когда водопад ещё шумел? Он перевёл взгляд обратно на ручей. Вода бежала, переливалась через камни, и её шум заполнял паузу. — Усталость, — ответил он. — Не физическую — вампиры не устают. Другую. Ту, что копится внутри, когда ты всё время на грани. Когда ты заходишь в школьную столовую и чувствуешь эмоции трёхсот подростков разом. Их волнение, их влюблённости, их обиды, их скуку. Это как быть радио, которое ловит триста станций одновременно. И ты не можешь выключить звук. Только приглушить. — А со мной? — С тобой — тишина. — Он повернулся и посмотрел на меня. — Не пустота. Тишина. Как в лесу после снегопада. Как в доме, когда все уснули. Как… — он замолчал, подбирая слово, — как отдых. Я не знала, что на это ответить. Поэтому просто стояла и слушала ручей. Мне вдруг подумалось, что я никогда не считала тишину подарком. Для меня она была просто отсутствием шума. А для него — спасением. — Ты поэтому согласился мне помочь? — спросила я. — Из-за тишины? — Нет. — Он покачал головой. — Я согласился, потому что ты попросила. Тишина — это… дополнительно. — Как вишенка на торте? — Как патроны к винтовке. Я рассмеялась. Он — нет, но его глаза потеплели, и это было лучше любого смеха. — Ты странная, Алексия Свон, — сказал он. — Ты говоришь это не в первый раз. — Потому что это не перестаёт быть правдой. Ручей шумел. Дятел вернулся и снова застучал где-то в чаще. Мы стояли на берегу — вампир и человек, — и между нами не было ни страха, ни неловкости, ни чужих ожиданий. Только лес, вода и тишина, которую он назвал свободой. — Спасибо, что ответил, — сказала я. — Ты же просила. — Не все отвечают, когда их просят. Он чуть наклонил голову, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на удивление — будто он сам не ожидал, что ответит. А потом он протянул мне руку, помогая перебраться через скользкий камень, и мы пошли дальше по тропе. Разговор не закончился — он просто перетёк в молчание, которое было уютнее любых слов. » Розали стала моей тенью. Светлой, золотоволосой, безупречно одетой тенью, которая заботилась обо мне с той строгой, почти материнской требовательностью, какой я никогда не знала. Она возила меня по магазинам, учила разбираться в тканях и фасонах, показывала, как правильно укладывать волосы, чтобы рыжий цвет играл при разном освещении. Иногда мы просто сидели в её комнате, и она рассказывала о своей человеческой жизни — о том, как мечтала о детях, о семье, о тихом счастье. Я слушала и понимала: мы похожи больше, чем кажется. « Мы сидели в комнате Розали. Это было её личное пространство — святая святых, куда допускались только избранные. Эмметт, конечно. Эсми — иногда. Джаспер — по особым случаям. И теперь, кажется, я. Комната была выдержана в бело-золотых тонах: кремовые стены, тяжёлые портьеры цвета слоновой кости, туалетный столик с овальным зеркалом в серебряной раме. На столике, в идеальном порядке, стояли флаконы духов, баночки с кремами и старая шкатулка для украшений — антикварная, с инкрустацией, явно старше меня на пару веков. У окна, выходившего на задний двор, помещался широкий подоконник с подушками — Розали устроила там что-то вроде уголка для чтения, хотя я не помнила, чтобы видела её с книгой в руках. Я сидела на краю её кровати — огромной, с балдахином, застеленной покрывалом цвета топлёного молока. Розали стояла у туалетного столика и перебирала флаконы, выбирая что-то. Её движения были точными, отточенными, но без напряжения — так двигаются люди, которые наконец-то дома и могут расслабиться. — У тебя тут красиво, — сказала я, оглядываясь. — Как в музее. Но живом. — Благодарю. — Она чуть улыбнулась, не оборачиваясь. — Я люблю красивые вещи. Это моя слабость. — Почему слабость? — Потому что красота — это единственное, что у меня осталось. — Она взяла с полки маленький хрустальный флакон и повернулась ко мне. — Из всего, чего я хотела. Я замолчала. В её голосе не было горечи — только констатация факта. Но именно это делало его таким пронзительным. — Ты рассказывала, — осторожно начала я, — что мечтала о детях. О семье. О тихой жизни. — Да. — Розали села на подоконник, подобрав под себя одну ногу, и посмотрела в окно. За стеклом сгущались сумерки, и лес казался тёмно-синим, почти чёрным. — Я хотела выйти замуж. Не за богатого, не за красивого — за хорошего. За того, кто будет держать меня за руку, когда мне страшно. Я хотела дом с садом. Розы, которые цветут до октября. Качели на веранде. И детей. Много детей. — Сколько? — Пятерых. — Она чуть улыбнулась, но улыбка вышла грустной. — Трое мальчиков и две девочки. Я даже имена им придумала. Генри, Чарльз, Уильям, Маргарет и Элинор. Старомодные, да. Но мне нравились. — Красивые имена. — Они так и остались именами. — Розали сложила руки на коленях. — У меня отняли это. Не война, не болезнь, не несчастный случай. Просто один человек решил, что его желание важнее моей жизни. — Она повернулась ко мне. — Ты знаешь эту историю? — Джаспер рассказывал. Не в деталях, но… — Мой жених, — сказала Розали ровным, ледяным голосом, — и его друзья. Они напали на меня после вечеринки. Оставили умирать на улице. Если бы не Карлайл, я бы истекла кровью в канаве. А он сделал меня такой. — Она провела рукой по своему лицу. — Красивой. Вечной. И пустой. — Ты не пустая, — возразила я. — Нет. Сейчас — нет. — Она посмотрела на меня долгим взглядом. — Но тогда — да. Я ненавидела Карлайла за то, что он спас меня. Ненавидела себя за то, что выжила. Ненавидела Эдварда за то, что он был счастлив — ну, насколько он вообще бывает счастлив. Я хотела, чтобы все страдали так же, как я. Это было… не лучшее время. — И что изменилось? — Эмметт. — Её лицо смягчилось при одном упоминании этого имени. — Он появился — большой, шумный, смешливый, — и просто отказался принимать мою ненависть всерьёз. Он говорил: «Рози, ты прекрасна, когда злишься», — и я злилась ещё сильнее, а он смеялся. А потом я поняла, что злюсь всё реже. И что мне нравится, когда он смеётся. — Он тебя спас. — Да. — Она кивнула. — Только не так, как Карлайл. Не от смерти. От чего-то худшего. Я помолчала, переваривая её слова. Потом сказала: — Я никогда не думала, что у нас так много общего. — Я тоже. — Розали спустилась с подоконника и села рядом со мной на кровать. — Пока не услышала твою историю. Сестра, которая тебя ненавидит. Предательство. Смерть. Возвращение. Ты тоже умерла — и вернулась. Только ты осталась человеком. — Это не заслуга. Просто повезло. — Нет. — Она покачала головой. — Ты выбрала. Ты могла бы попросить Джаспера обратить тебя в первую же неделю. Могла бы попросить Карлайла. Могла бы стать одной из нас — вечной, неуязвимой, и тогда Белла никогда бы тебя не достала. Но ты не попросила. — Ты ведь знаешь почему. — Знаю. — Она взяла меня за руку. Её пальцы были холодными, но прикосновение — на удивление нежным. — Ты хочешь прожить свою человеческую жизнь. Свои морщины. Свои седые волосы. Своих детей. Ты хочешь то, чего хотели мы все. И ты имеешь на это право. — Белла не согласна. — Белла, — произнесла Розали таким тоном, каким говорят о чём-то, что прилипло к подошве, — понятия не имеет, что такое право. Она думает, что мир ей что-то должен. Что ты ей что-то должна. Но ты ей ничего не должна, Алексия. Ни своей жизни, ни своей смерти, ни своего счастья. Запомни это. — Запомню. Мы посидели ещё немного в тишине. Розали не отпускала мою руку, и я не отнимала её. За окном совсем стемнело, и в стекле отражались огни её туалетного столика — маленькие, тёплые, как свечи. Пахло духами — ландыш и что-то цитрусовое, — и этот запах смешивался с запахом дождя, просачивающегося сквозь открытую форточку. — Знаешь, — сказала вдруг Розали, — я никогда ни с кем не говорила о том, чего хотела. Об именах. О детях. О розах. Даже Эмметту не рассказывала. — Почему? — Потому что это слишком больно. — Она пожала плечами. — И слишком глупо. Вампирша, которая мечтает о пелёнках и колыбельных. Это смешно. — Это не смешно. — Знаю. — Она чуть улыбнулась. — Но ты первая, кому я это сказала. Я сжала её пальцы. Она ответила таким же лёгким движением — едва заметным, но полным значения. — Спасибо, что доверяешь, — сказала я. — Спасибо, что слушаешь. — Она отпустила мою руку и встала. — А теперь иди к Джасперу. Он там, внизу, делает вид, что читает книгу, а сам, скорее всего, прислушивается к каждому нашему слову. — Он не подслушивает. — Подслушивает, — возразила Розали с лёгкой усмешкой. — Он джентльмен, но не святой. Иди. Я встала и направилась к двери. На пороге обернулась. — Розали? — Да? — Если у меня когда-нибудь будут дети, я назову одну из дочек Маргарет. В твою честь. Розали замерла. Её лицо, обычно такое сдержанное, на мгновение потеряло всю свою вампирскую непроницаемость. Она не заплакала — вампиры не плачут, — но что-то в её глазах дрогнуло, потеплело, ожило. — Иди уже, — сказала она глухо. — Пока я не передумала и не оставила тебя тут навсегда. Я улыбнулась и вышла.» Эмметт был просто собой — большим, шумным, вечно подшучивающим. Он называл меня «мелкая рыжая» и каждый раз, когда видел, подхватывал в охапку так, что у меня дух захватывало. Однажды он посадил меня на плечи и пробежал через лес со скоростью, от которой слёзы брызнули из глаз, — «чтобы ты знала, каково это, когда мы бежим». Я визжала, смеялась и колотила его по голове, а он только хохотал. « Мы сидели на заднем дворе дома Калленов — я на старом пледе, который дала Эсми, чтобы я не простудилась, Эмметт прямо на траве, которой, кажется, было всё равно, мокрая она или нет. Солнце — редкий гость в Форксе — неожиданно выглянуло из-за туч и залило поляну золотым, почти нереальным светом. Лес искрился, мокрые листья блестели, и где-то над верхушками елей кружил ястреб. Эмметт вертел в руках сосновую шишку. Огромную, размером с его ладонь — а ладонь у него была, как две моих. Он подбросил шишку, поймал, снова подбросил. Я следила за этим движением с лёгкой тревогой — с него сталось бы запустить шишкой в дерево и свалить его. — Эмметт, можно вопрос? — спросила я, подтягивая колени к подбородку. — Валяй, мелкая рыжая. — Он растянулся на траве, закинув руки за голову, и стал похож на огромного довольного кота. Только не кота — медведя. Добродушного, мохнатого медведя, который объелся мёда и теперь греется на солнышке. — Почему ты меня так называешь? «Мелкая рыжая». — Потому что ты мелкая. — Он скосил на меня глаза. — И рыжая. Я простой человек. Вернее, простой вампир. Люблю, когда всё логично. — Я не мелкая. У меня средний рост. — Для человека — может быть. Для меня — мелкая. — Он широко улыбнулся. — Я всех людей называю мелкими. Кроме баскетболистов. — А баскетболистов как? — «Эй, ты, который чуть выше остальных». Я фыркнула и покачала головой. С Эмметтом было невозможно спорить — он переводил любой спор в шутку быстрее, чем я успевала придумать аргумент. — Знаешь, — сказала я, помолчав, — я читала про тебя. В книге. — О, это становится интересно. — Он сел, скрестив ноги, и подался вперёд с выражением ребёнка, которому пообещали сказку на ночь. — И что там про меня писали? — Что ты сильный. Самый сильный из Калленов. Что ты весёлый. Что любишь Розали до беспамятства. И что с тобой никогда не бывает скучно. — Всё правда, — кивнул он с довольным видом. — Кроме одного. — Чего? — Что я самый сильный. — Он понизил голос до заговорщического шёпота. — Я супер-сильный. Мега-сильный. Ультра-сильный. Если бы сила измерялась в пиццах, я был бы пиццей размером с футбольное поле. — С ананасами? — Фу, какая гадость. С пепперони. Двойной. Я рассмеялась. Он тоже — громко, раскатисто, от души. Его смех эхом отозвался от деревьев, и ястреб, круживший над поляной, на всякий случай поднялся выше. — А если серьёзно, — сказал Эмметт, отсмеявшись, — что там, в твоей книге, было про меня серьёзного? Я задумалась. — Что ты очень добрый, — ответила я. — Не просто весёлый, а именно добрый. Что ты никогда никому не отказываешь в помощи. Что ты — тот, кто разряжает обстановку, когда все слишком напряжены. Что Розали с тобой научилась улыбаться. Эмметт замолчал. Он смотрел на меня, и его обычно смешливые глаза стали серьёзными — не грустными, а именно серьёзными, как будто он впервые услышал что-то важное. — Ты правда так думаешь? — спросил он. — Это не я думаю. Это книга. — Книгу писал человек. А человек списал с тебя. — Он ткнул в меня пальцем. — Так что это ты думаешь. — Может быть, — согласилась я. — Но да. Я правда так думаю. — Хм. — Он откинулся обратно на траву и уставился в небо. — Добрый. Никогда не думал о себе так. Сильный — да. Весёлый — да. Люблю Розали — сто процентов. А добрый… Это что-то новенькое. — Тебе не нравится? — Нравится. — Он улыбнулся — не широко, а мягко, почти застенчиво. — Просто непривычно. Я ж охотником был. Ну, до того как вампиром стал. Жил в лесу, ставил силки, рубил деревья. Дровосеком работал — представляешь? С топором. Огроменным. Как в сказках про Поля Баньяна, только без синего быка. А охотники и дровосеки… они не злые, нет. Но и не добрые. Они другие. Они знают, что природа — она не добрая и не злая. Она просто есть. Волк ест зайца, ястреб ест мышь, дерево падает и ломает кусты. Это не жестокость. Это жизнь. — Звучит немного сурово. — Сурово, — согласился он. — Но и просто. В лесу всё просто. Выжил — молодец. Не выжил — извини. Никто не злится, никто не мстит. Просто так устроено. — А тут? — Я обвела рукой поляну, дом, лес за ним. — У Калленов? — А тут сложнее. — Он улыбнулся, но уже задумчиво. — Тут есть правила. Чувства. Ответственность. Когда ты один в лесу с топором — ты отвечаешь только за себя. А когда у тебя есть семья — ты отвечаешь за всех. Это… непривычно было. Поначалу. Но я привык. — И тебе нравится? — Спрашиваешь. — Он повернул голову и посмотрел на меня. — У меня есть Рози. У меня есть братья и сёстры. У меня есть дом, в котором я живу не один, а с целой кучей народу. И теперь у меня есть ты — мелкая рыжая, которая задаёт слишком много вопросов. Это лучше, чем любой лес. Лучше, чем любая охота. Лучше, чем всё. Я не нашлась, что ответить. Эмметт, заметив моё смущение, широко улыбнулся и поднялся на ноги — легко, пружинисто, как будто не весил несколько сотен фунтов. — Ладно, философский разговор окончен, — объявил он. — Теперь практическая часть. — Какая практическая часть? — Я обещал показать тебе, как мы бегаем. В прошлый раз ты визжала и колотила меня по голове, так что, думаю, тебе понравилось. Хочешь ещё? — Эмметт, нет. — Эмметт, да! — Он уже подхватил меня на руки, как пушинку, и я поняла, что спорить бесполезно. — Держись крепче. И не визжи слишком громко — распугаешь всех оленей в радиусе десяти миль. — Ты невыносим! — Знаю, — ответил он с довольной ухмылкой и рванул с места. Лес превратился в размытую полосу. Ветер ударил в лицо, выбивая слёзы, и я действительно завизжала — не от страха, а от чистого, незамутнённого восторга. Эмметт бежал, и мир вокруг нас превращался в сказку: деревья мелькали, как спицы в колесе, солнечные пятна сменялись тенями, и я чувствовала себя птицей, которую подхватил ураган. Когда он наконец остановился — на том самом месте, откуда мы стартовали, — я едва могла дышать от смеха. Волосы растрепались, щёки горели, и сердце колотилось где-то у самого горла. — Ну как? — спросил Эмметт, ставя меня на землю. — Как будто я заново родилась! — Отлично. — Он хлопнул в ладоши. — Значит, будем повторять. Раз в неделю. Для поднятия боевого духа. — Договорились. Я поправила волосы и вдруг, сама не зная зачем, обняла его — насколько хватило рук. Он замер на секунду, а потом осторожно, почти невесомо приобнял меня в ответ. От него пахло лесом и ветром, и его огромная ладонь легла мне на макушку. — Ты хорошая, мелкая рыжая, — сказал он тихо. — Не давай никому себя в обиду. — Не дам, — пообещала я в его плечо. — Вот и правильно. Он отпустил меня, взъерошил мне волосы и, насвистывая что-то бодрое, направился к дому. А я ещё постояла, глядя ему вслед и улыбаясь. У меня была странная, невозможная, собранная из осколков семья. Но она была моей.» Эсми заботилась обо мне так, будто я всегда была её дочерью. Она не могла есть, но помнила, как готовить, и каждый раз, когда я приходила в дом, на столе стояло что-то тёплое: суп, запеканка, домашний хлеб. Она говорила: «Тебе нужно хорошо питаться, ты ещё растёшь», — и я не спорила. Однажды она показала мне свой сад — розы, которые цвели даже в октябре, — и рассказала, как сажала их вместе с Розали тридцать лет назад. Карлайл был для меня источником мудрости, к которому я могла обратиться с любым вопросом. Он никогда не осуждал, не давил, не требовал. Просто слушал и задавал вопросы, которые помогали мне самой найти ответ. И всё это было прекрасно. Но была одна тонкость. Эдвард и Элис. Они не знали моей тайны. Джаспер сдержал слово — он не рассказал им ни слова сверх того, что они видели сами. Карлайл, Эсми, Розали и Эмметт тоже молчали. И от этого между нами пролегла невидимая граница — не враждебная, но ощутимая. Элис всё чаще смотрела на меня с лёгким недоумением, когда думала, что я не вижу. Эдвард, поглощённый своей борьбой с запахом Беллы, кажется, вообще не замечал ничего вокруг, но иногда в его взгляде мелькало удивление — почему вся его семья вдруг так привязалась к странной рыжей девчонке? Надо было что-то делать. Нельзя было вечно прятаться. И Карлайл предложил ужин. — Просто семейный ужин, — сказал он, когда мы обсуждали это в его кабинете. Джаспер стоял у двери, Розали сидела в кресле у камина. — Никакой официальной повестки. Мы собираемся все вместе — то, что и так делаем каждый вечер. Ты сядешь с нами. Поговорим. Никаких допросов, никаких разоблачений. Просто… вечер. — Я не ем человеческую еду, — напомнила я с улыбкой. — В смысле, я ем, но вы-то нет. — А мы и не будем, — улыбнулся Карлайл. — Посидим, поговорим. Эдвард и Элис увидят, что ты — часть семьи. Без объяснений, которые ты пока не готова дать. Пусть привыкнут к твоему присутствию. — Думаете, сработает? — Думаю, это первый шаг, — сказала Розали. — Мои брат и сестра не глупы. Они видят, что мы тебя приняли. Со временем они примут тоже. — А если начнут задавать вопросы? — Ответь честно на те, на которые можешь ответить, — сказал Джаспер. — А на остальные скажи, что пока не готова. Они поймут. Я не была так уверена. Но выбора не было. И вот я здесь. Пятничный вечер. Дом Калленов сиял огнями — огромные окна светились в темноте леса, как золотые квадраты, подвешенные в воздухе. Я собиралась зайти в дом, поправляя рукава нового свитера — того самого, бордового, который мы купили с Розали. Волосы я вымыла и уложила по всем правилам, которым она меня научила, и даже накрасилась — чуть-чуть, как она велела: тушь, капля румян, бальзам на губы. На шее поблёскивал серебряный кулон. Лиса. Дверь открылась прежде, чем я успела постучать. — Ты рано, — сказал Джаспер. Он стоял на пороге в простой серой рубашке, и его золотистые глаза отражали свет из дома. — Волнуешься? — Немного. — Не стоит. — Он отступил, пропуская меня внутрь. — Мы все за тебя. В гостиной уже собрались почти все. Карлайл и Эсми сидели на диване, о чём-то тихо беседуя. Эмметт раскинулся в кресле, закинув ноги на подлокотник, и листал какой-то автомобильный журнал. Розали стояла у камина, и, когда я вошла, она чуть заметно кивнула мне — коротко, но тепло. Элис сидела в углу дивана, поджав под себя ноги. Она была одета в сиреневый кардиган и выглядела так, будто только что сошла со страницы модного каталога. Её глаза — золотистые, ясные — тут же остановились на мне. — Алексия! — Она вскочила и подлетела ко мне прежде, чем я успела моргнуть. — Я так рада, что ты наконец пришла. Все только о тебе и говорят, а я тебя почти не знаю. Это надо исправлять. — Я тоже рада, Элис, — ответила я, стараясь, чтобы голос звучал искренне. И я действительно была рада. Просто… осторожно. Эдвард стоял у окна, как обычно. Он повернулся, когда я вошла, и вежливо кивнул. Но его лицо было напряжённым — мысли явно блуждали где-то далеко. — Привет, Алексия, — сказал он. — Рад видеть. — Взаимно, Эдвард. Он снова отвернулся к окну. Я не обиделась. Я понимала: он думает о Белле. О её запахе, который сводит его с ума. О том, как ему сидеть с ней в одной столовой завтра и послезавтра и всю следующую неделю. Ему было не до меня. — Все в сборе, — сказал Карлайл, поднимаясь с дивана. — Вернее, почти все. Эсми, дорогая, у нас всё готово? — Готово то, что может быть готово для гостя, который ест человеческую пищу, — улыбнулась Эсми. — Я испекла хлеб. — Ты испекла хлеб, — повторил Эмметт мечтательно. — Я помню, как пах хлеб. Сто лет назад. Вернее, не сто, а больше, но… Мне нравился этот запах. — Тебе нравился запах пиццы, — поправила Розали. — Хлеб — это почти пицца. Только без начинки. — Логика Эмметта, — прокомментировала Розали и закатила глаза, но в её голосе была нежность. Мы расселись в гостиной. Никакого стола — просто кресла и диваны, сдвинутые в круг. Эсми принесла поднос с хлебом, сыром и фруктами — только для меня, — и поставила на низкий столик в центре. Я взяла кусочек хлеба, чтобы чем-то занять руки. Хлеб был ещё тёплым и пах так, что у меня заурчало в животе. — Итак, — сказала Элис, глядя на меня с лёгким прищуром, — ты уже почти месяц в Форксе. Как тебе наш дождливый рай? — Мне нравится, — ответила я честно. — Тихо. Лес. Воздух. После Финикса это как другой мир. — Финикс — это ад, — заявила Розали. — Жара, пыль и кактусы. Никакой эстетики. — Зато там солнце, — вздохнула Элис. — Я скучаю по солнцу. — Ты скучаешь по солнцу, под которым не можешь выйти к людям? — уточнил Эмметт. — Отличный план: пойти в город и сверкать, как диско-шар. — Я не это имела в виду! Разговор потёк легко, почти беззаботно. Розали рассказывала о новом проекте — она восстанавливала старый «кадиллак» 1953 года и жаловалась, что запчасти приходится заказывать из трёх разных штатов. Эмметт встревал с шутками. Эсми говорила о саде — этой осенью её розы зацвели позже обычного, и она переживала, что морозы ударят раньше, чем они отцветут. Карлайл рассказывал о новом оборудовании в больнице и о том, как трудно убедить администрацию выделить бюджет на то, что кажется им «излишеством». Джаспер сидел рядом со мной и молчал, но это было уютное молчание — молчание человека, которому не нужно заполнять паузы словами. Я постепенно расслаблялась. То, что сначала казалось мне огромным, пугающим событием, становилось просто вечером с людьми, которые — несмотря на все их странности — были мне ближе, чем кто-либо. А потом Элис наклонила голову набок и посмотрела на меня своим особенным взглядом — тем самым, который появлялся у неё, когда она пыталась заглянуть в будущее. — Знаешь, Алексия, — сказала она задумчиво, — я всё пытаюсь тебя увидеть. Ну, в своих видениях. В гостиной стало тише. Не так, чтобы разговоры оборвались на полуслове, — но что-то изменилось в воздухе. Розали замерла у камина. Джаспер чуть заметно напрягся. — И как? — спросила я, стараясь, чтобы голос звучал нейтрально. — Никак. — Элис нахмурилась, и её лоб прорезала тонкая морщинка. — Я вижу всех. Карлайла, Эсми, Розали, Эмметта, Джаспера, Эдварда. Даже твою сестру иногда вижу — правда, там всё размыто, но хоть что-то. А тебя — вообще ничего. Как будто ты не существуешь. Или как будто у тебя нет будущего. — Может, я просто непредсказуемая, — предположила я. — Непредсказуемость даёт размытые варианты, — возразила Элис. — Разные пути, которые ветвятся и меняются. А у тебя — ничего. Вообще. Как слепое пятно. — Она поджала губы. — Это странно. — Я тоже это заметил, — неожиданно подал голос Эдвард. Он стоял у окна, но теперь повернулся к нам и смотрел на меня с тем же выражением, что и в первый день: настороженность, любопытство, лёгкое раздражение. — Её мысли я не слышу. Совсем. Ни единого слова. — Ты слышишь всех в этой комнате? — спросила я. — Всех, — подтвердил он. — Кроме тебя. — И ты думаешь, это странно. — Я думаю, что это невозможно, — сказал Эдвард. — Даже у Беллы есть что-то — её мысли я не слышу, но запах чувствую. Её присутствие ощущается. А ты… — Он осёкся, подбирая слово. — Ты как будто нарисованная. — Эдвард! — одёрнула его Эсми. — Я не хочу никого обидеть. Я просто констатирую факт. — Он скрестил руки на груди. — Алексия — аномалия. И вы все это знаете. В комнате повисла пауза. Карлайл и Эсми переглянулись. Розали поджала губы. Эмметт отложил журнал и теперь смотрел на меня с выражением, которое я не могла расшифровать. — Хорошо, — сказала я, откладывая хлеб на тарелку. — Вы хотите честности. Я могу дать вам честность — но не всю. — Почему? — спросила Элис. — Потому что есть вещи, которые я пока не готова рассказывать. Не потому что не доверяю вам, а потому что… это сложно. Очень сложно. И я боюсь, что, узнав всё сразу, вы сделаете неправильные выводы. Элис нахмурилась ещё сильнее, но промолчала. — Что ты можешь рассказать? — спросил Эдвард. Я глубоко вдохнула. — Я могу сказать, что я не обычный человек. Что со мной случилось кое-что, что изменило мою природу. Поэтому вы не чувствуете мой запах, Эдвард. Поэтому ты не слышишь моих мыслей. Поэтому Элис не видит моего будущего, а Джаспер не чувствует эмоций. Я — аномалия. Вы правы. И я сама не до конца понимаю, как это работает. — Но ты знаешь, почему это случилось? — спросила Элис. — Знаю. Но рассказать пока не могу. — Почему? — Потому что я ещё не готова. — Я посмотрела ей прямо в глаза. — Элис, я знаю, ты привыкла полагаться на свои видения. Знаю, что ты не любишь неизвестность. Но моя история — она не простая. И если я расскажу её сейчас, когда мы едва знакомы, это может всё испортить. Мне нужно, чтобы ты мне доверяла. Хотя бы немного. Хотя бы настолько, чтобы дать мне время. Элис долго смотрела на меня. Её глаза — золотистые, проницательные — казалось, пытались прожечь дыру в моей маске. Затем она перевела взгляд на Джаспера. — Ты знаешь? — спросила она. — Ты знаешь, что с ней? — Знаю, — ответил Джаспер спокойно. — И я считаю, что она имеет право сама выбирать, когда и кому рассказывать. — Ты ей доверяешь. — Полностью. Элис вздохнула. Потом, неожиданно, улыбнулась — не широко, но искренне. — Ты никогда никому не доверял полностью, — сказала она. — Даже мне. А ей доверяешь. Значит, что-то в ней есть. — Что-то есть, — согласился Джаспер, и его голос прозвучал теплее обычного. Эдвард не был так легко убеждён. Он стоял у окна, скрестив руки, и его лицо было мрачным. — Я не понимаю, — сказал он. — Ты приходишь в нашу жизнь, ты знаешь наши секреты — потому что ты явно знаешь, раз говоришь о наших способностях, — ты просишь доверия, но не даёшь ничего взамен. Почему я должен на это соглашаться? — Потому что твоя семья уже согласилась, — ответила я. — Карлайл, Эсми, Розали, Эмметт, Джаспер — они все знают. Может, не всё, но достаточно, чтобы дать мне шанс. Я не прошу тебя верить мне слепо. Я прошу просто… принять моё присутствие. Дать мне возможность доказать, что я не враг. Эдвард смотрел на меня долго. Целую минуту — я считала про себя, чтобы успокоиться. Десять секунд. Двадцать. Сорок. — Хорошо, — сказал он наконец. — Я не буду допытываться. Пока. Но если ты причинишь вред моей семье… — Не причиню. — Посмотрим. И он отвернулся обратно к окну. Остаток вечера прошёл спокойнее. Элис, казалось, решила принять мои условия — по крайней мере, на время. Она больше не задавала острых вопросов и даже предложила мне помочь с выбором украшений («Розали, конечно, мастер, но у меня глаз на аксессуары!», на что Розали фыркнула: «У тебя глаз на всё, что блестит»). Эдвард молчал, но ушёл не сразу — остался в гостиной, сел в дальнее кресло и слушал общий разговор. Это уже было маленькой победой. Когда я наконец засобиралась домой, было далеко за полночь. Джаспер, как всегда, вызвался подвезти меня.. — Ты справилась, — сказал он, когда мы стояли у дома. Ночь была прохладной, но небо наконец очистилось от туч, и над лесом висели крупные, яркие звёзды. — Едва справилась, — поправила я. — Элис смотрела так, будто пыталась просверлить во мне дырку. — Элис не любит, когда что-то ускользает от её дара. Но она умная. Она поймёт, что давление ничего не даст. — А Эдвард? — Эдвард… — Джаспер помолчал. — Ему сейчас трудно. Запах твоей сестры сводит его с ума. Честно говоря, я удивлён, что он вообще заметил что-то кроме неё. Обычно, когда он так сосредоточен на ком-то, весь остальной мир перестаёт для него существовать. — Знаю, — сказала я. — В книге было так же. Мы помолчали. Я смотрела на звёзды, он — на лес. Потом он повернулся ко мне. — Ты не рассказала им про Беллу, — заметил он. — Про то, что она пыталась тебя убить. — Нет. Эдвард и без того на грани. Если я скажу ему, что его объект одержимости — не просто неуклюжая девушка, а хладнокровная убийца… Не знаю. Он может не справиться. А Элис… — Я вздохнула. — Элис пока не готова к таким откровениям. Пусть сначала привыкнет к тому, что я просто существую. — Разумно, — кивнул Джаспер. — Белла — это моя проблема. Не их. Я справлюсь. — Мы справимся, — поправил он. Я улыбнулась. — Спокойной ночи, Джаспер. — Спокойной ночи, Алексия. Запри дверь, когда вернёшься домой. — Всегда запираю. Он кивнул и отступил в темноту. Я ехала домой по пустым лесным дорогам, слушала шум мотора и думала о том, что сегодня мы перешли ещё один невидимый рубеж. Эдвард и Элис пока не стали моими союзниками. Но они перестали быть чужими. А это уже кое-что.