Глава 10. Покушения

Конец февраля в Форксе — это не месяц, а состояние души. Дождь шёл почти непрерывно, превращая землю в чавкающее месиво, а воздух — в холодную взвесь, которую вдыхаешь с трудом. Снег, выпавший в январе, давно растаял, и теперь под ногами хлюпала грязная каша из воды, хвои и прошлогодней листвы. Голые ветви деревьев тянулись к серому небу, как вены, и даже в полдень казалось, что стоят вечные сумерки. Я полюбила это время. В прошлой жизни я ненавидела конец зимы за слякоть, за простуды, за бесконечное ожидание весны, которая в Петербурге никогда не торопилась. Здесь, в Форксе, февраль стал моим укрытием. Под серым небом вампиры не сверкали. Лес стоял стеной, защищая от чужих глаз. А постоянный шум дождя заглушал шаги — и это было важно, потому что шаги за спиной я слышала всё чаще. Белла не оставляла попыток. Первая из них случилась во вторник утром, через три дня после ужина у Калленов. Я спускалась по лестнице нашего дома, всё ещё сонная, в одних носках — кроссовки держала в руке, чтобы не шуметь. Чарли уже уехал в участок, оставив на плите остывающий кофе. Белла, как мне казалось, ещё спала. Я ошибалась. Третья ступенька снизу ушла у меня из-под ноги с тихим, почти ласковым треском. Я не успела ничего понять — ни того, что ступенька сломалась, ни того, что лечу. Просто в один миг подо мной было твёрдое дерево, а в следующий — пустота. Мир накренился, как палуба тонущего корабля, и я полетела вперёд, беспомощно вскинув руки в глупой, инстинктивной попытке ухватиться за воздух. Пальцы сжали пустоту. В ушах зашумело. Сердце — глупое, человеческое, хрупкое — пропустило удар и понеслось вскачь. Лестница понеслась навстречу — точно так же, как тогда, в Финиксе. Те же ступеньки, мелькающие перед глазами. То же чувство беспомощности. Тот же холодный ужас, который не просто пугает, а прошивает насквозь, как игла. Но было и отличие. В тот, первый раз, я не понимала, что происходит. Я просто упала — и умерла. Сейчас я видела всё. Каждую ступеньку. Каждую трещину в дереве. Каждую пылинку, взметнувшуюся в воздух. И впереди, внизу, — деревянный пол прихожей, где стоял старый комод с острыми углами. Тот самый, что Чарли купил на распродаже десять лет назад и так и не удосужился заменить. Тяжёлый, дубовый, с резными ручками и безжалостно острыми краями. Я увидела, куда падаю. Виском — прямо в угол комода. И зажмурилась. Не от страха — хотя страх был, липкий, холодный, застилающий глаза, — а от невозможности смотреть. От нежелания видеть собственную смерть во второй раз. Где-то в глубине сознания мелькнула мысль — нелепая, как все мысли в такие секунды: «Только не снова. Пожалуйста. Я не хочу умирать опять. Я только начала жить». А потом — удар. Но не тот, которого я ждала. Вместо жёсткого деревянного пола, вместо острой кромки комода, вместо боли и темноты моё плечо врезалось во что-то твёрдое — но не деревянное. Холодное. Гладкое. Пахнущее розами. Розали. Она подхватила меня в последний миг, за долю секунды до того, как мой висок встретился бы с углом комода. Её руки — сильные, как стальные тросы, — сомкнулись вокруг меня, и мы замерли. Я слышала, как колотится моё сердце — быстро-быстро, испуганной птицей, бьющейся о рёбра. Её сердце, разумеется, не билось вовсе. Время остановилось. Я висела в её руках, прижатая к холодной, неподатливой, но такой надёжной груди, и не могла дышать. Не потому что она сжимала меня слишком сильно — она держала так бережно, будто я была сделана из тончайшего фарфора. Просто воздух застрял где-то между горлом и лёгкими, не в силах пробиться сквозь ужас, ещё не отпустивший меня. — Тихо, — сказала Розали. Её голос, обычно холодный и отстранённый, сейчас звучал иначе — глубже, мягче, почти по-человечески. — Тихо. Я держу тебя. Ты в порядке. Я не ответила. Просто вцепилась в её плечи — глупо, бессмысленно, потому что у меня не было сил удержаться, если бы она вдруг решила меня отпустить. Но она не отпустила. Она стояла посреди прихожей, окружённая облаком пыли от сломанной ступеньки, и держала меня так, будто я была самым ценным, что ей когда-либо приходилось спасать. Медленно, очень медленно, она опустила меня на пол. Мои ноги коснулись половиц и тут же подогнулись. Розали не убрала рук — она продолжала держать меня за плечи, пристально вглядываясь в моё лицо. — Посмотри на меня, — приказала она. Я подняла глаза. Её лицо — безупречное, как у мраморной статуи, — было в нескольких дюймах от моего. Обычно в нём читалась лишь холодная отстранённость или, в лучшем случае, лёгкое презрение к суетливому человеческому миру. Сейчас в нём не было ни того, ни другого. Золотистые глаза горели яростью — не на меня, нет. На ту, что осталась наверху. — Ступенька, — выдохнула я, и голос прозвучал хрипло, будто я не говорила целую вечность. — Она сломалась. — Она не сломалась, — отрезала Розали. Она наклонилась и провела пальцами по краю сломанной ступеньки. Движение было быстрым, точным, как у хирурга. — Свежий спил. Ровный. Видишь? Я посмотрела. Даже в тусклом утреннем свете, просачивающемся сквозь занавески, было видно: дерево не треснуло от старости, не подгнило от сырости. Его перепилили. Аккуратно, почти профессионально, оставив ровно столько, чтобы ступенька выдержала вес человека — и сломалась ровно в тот момент, когда на неё наступят. — Белла, — прошептала я. — Да. — Розали выпрямилась, отряхивая руки, хотя на них не было ни пылинки. — Она встала рано утром и возилась в гараже. Я слышала. — Ты следила? — Я не знала, плакать мне или смеяться. — Ты сидела всю ночь у нашего дома? — Не всю ночь. Только с четырёх утра. — Розали поправила волосы, будто речь шла о пустяке. — Джаспер просил присмотреть. Я присмотрела. Я прислонилась к стене, чувствуя, как дрожат колени. Не от страха — от ярости. Она снова пыталась. Снова. Прямо здесь, в доме отца, пока Чарли был на работе. — Я убью её, — сказала Розали, и это не было преувеличением. В её золотистых глазах горел тот самый холодный огонь, который пугал даже Эмметта. — Если ты попросишь — я сделаю это. Она не заслуживает жизни. — Не надо, — выдохнула я. — Пока. Ещё не время. Чарли… он не переживёт. — Чарли — хороший человек, которому не повезло с дочерью. — Именно поэтому я не хочу, чтобы он потерял и вторую. Розали долго смотрела на меня. Потом кивнула — коротко, резко. — Тогда будем защищать тебя. Но, Алексия, — она взяла меня за плечи, и её холодные пальцы чуть сжались, — ты должна быть осторожнее. Проверяй всё. Лестницы. Еду. Окна. Не ходи по дому в темноте. Если что-то покажется подозрительным — звони. Мы приедем. — Обещаю. Она отпустила меня и исчезла — просто размылась в воздухе, оставив после себя запах роз и холодный сквозняк. Я постояла ещё минуту, глядя на подпиленную ступеньку, потом пошла на кухню, налила кофе и стала думать. Второй раз случился через пять дней. На этот раз это был чай. Белла приготовила его сама — заботливо, почти нежно поставила чашку передо мной на стол, когда я вернулась из школы. «Ты замёрзла, — сказала она, и её карие глаза смотрели с той самой фальшивой теплотой, которую она так хорошо научилась изображать. — Выпей, согреешься». Я поблагодарила. Поднесла чашку к губам. И замерла. Запах. Чай пах чаем — но под ним, едва уловимо, чувствовалось что-то ещё. Что-то горьковатое, химическое, неестественное. Я бы не заметила, если бы не провела последние недели рядом с вампирами, чьи чувства были в сто раз острее моих. Джаспер учил меня: «Доверяй инстинктам. Если что-то пахнет неправильно — оно неправильное». — Что-то не так? — спросила Белла. Голос ровный, но я заметила, как дёрнулся мускул у неё на скуле. — Нет, всё в порядке. — Я сделала вид, что отпиваю глоток, и опустила чашку на стол. — Просто слишком горячий. Пусть остынет. — Как хочешь. — Она отвернулась, но прежде чем она это сделала, я увидела в её глазах вспышку. Досаду. Злость. Когда Белла ушла наверх, я вылила чай в раковину и долго смотрела, как жидкость стекает в слив. Затем достала из кармана диктофон и тихо наговорила: «Второй случай. Чай. Подозрительный запах. Белла готовила лично». На следующий день я принесла чашку в дом Калленов. Карлайл, как единственный, кто разбирался в химии лучше всех, взял образец и ушёл в свой кабинет. Через полчаса он вернулся — спокойный, но в его глазах стояло что-то, чего я раньше не видела. — Крысиный яд, — сказал он. — Несмертельная для человека доза, но достаточная, чтобы вызвать серьёзное отравление. Рвота, судороги, отказ почек. Ты бы выжила — скорее всего. Но в больнице не сразу догадались бы, в чём дело. Симптомы похожи на кишечную инфекцию. В гостиной стало тихо. Джаспер встал — медленно, плавно, как хищник перед прыжком. Его лицо было бледнее обычного, а глаза потемнели — не от голода, от гнева. Эмметт сжал кулак с такой силой, что деревянный подлокотник кресла хрустнул. Эсми прижала ладонь к губам. Розали не сказала ничего. Она просто посмотрела на меня, и этот взгляд был страшнее слов. — Она пыталась отравить тебя, — произнёс Джаспер. Не спросил — констатировал. — Да. — В твоём собственном доме. Под носом у отца. — Да. Он закрыл глаза. Я видела, как под кожей на его скулах ходят желваки. — Мы должны что-то сделать, — сказала Эсми. — Нельзя оставлять это безнаказанным. — И что вы предлагаете? — спросила я. — Пойти к Чарли? Сказать: «Шеф Свон, ваша дочь пыталась убить сестру, вот доказательства»? Он не поверит. А если поверит — это разобьёт ему сердце. Или вы хотите позвонить в полицию? Чарли сам полиция. В Форксе нет никого главнее него. — Можно позвонить в полицию соседнего округа, — предложил Эмметт без особой уверенности. — И что они сделают? Арестуют образцовую ученицу Беллу Свон на основании показаний её сестры-близнеца, которая недавно пережила тяжёлую травму головы? Меня просто сочтут сумасшедшей. — Алексия права, — сказал Карлайл, вздыхая. — С юридической точки зрения нам нечего предъявить, кроме косвенных доказательств. Суд примет сторону Беллы. — Тогда не юридической, — сказала Розали. И её голос прозвучал так холодно, что даже Эмметт поёжился. — Нет, — сказала я. — Никакого самосуда. Мы не опустимся до её уровня. Кроме того, если она исчезнет — Чарли потеряет обеих дочерей. Я не могу так с ним поступить. — Тогда что? — спросил Джаспер. — Что мы будем делать, Алексия? Я посмотрела на него. На его бледное лицо, на его золотистые глаза, которые сейчас были темнее обычного, на его руки, сцепленные за спиной. — Будем защищаться, — сказала я. — Будем собирать доказательства. Фиксировать каждую попытку. Когда-нибудь она оступится — по-настоящему. И тогда у нас будет достаточно, чтобы упрятать её туда, где она больше никому не причинит вреда. — А до тех пор? — спросила Розали. — До тех пор я буду осторожной. И у меня есть вы. Джаспер медленно выдохнул. Подошёл ко мне, остановился рядом. Его рука легла на моё плечо — не сжала, просто легла. — Мы усилим наблюдение, — сказал он. — Розали берёт ночные смены. Я — дневные. Эмметт и Эсми — когда мы заняты. Она больше не останется с тобой наедине. Никогда. — Я не могу просить вас об этом. — Ты не просишь, — отрезал он. — Это наше решение. Третий раз случился в школе. Я стояла у шкафчиков, доставала учебник по литературе — потрёпанный, с загнутыми уголками и чьей-то забытой закладкой между страниц, — когда кто-то грубо толкнул меня в спину. Это не было случайным касанием, какие бывают в переполненных коридорах, когда кто-то спешит на урок и задевает тебя локтем или рюкзаком. Это был целенаправленный, злой, хлёсткий толчок — точно между лопаток, в то самое место, куда пришёлся удар на лестнице. Я не упала — удержалась, схватившись за край полки, — но по инерции меня швырнуло вперёд, и лоб с глухим, отвратительным стуком впечатался в дверцу шкафчика. Перед глазами вспыхнули искры — белые, колючие, как фейерверки под веками. На секунду мир исчез, растворился в боли — резкой, пульсирующей, расходящейся от лба к вискам горячими волнами. Я зажмурилась, прижала ладонь к ушибленному месту и почувствовала, как под пальцами уже набухает шишка — маленькая, но злая. В коридоре было шумно: хлопали дверцы шкафчиков, звенел смех, кто-то кричал «Эй, подожди меня!» через головы. Но в эту секунду всё отступило на задний план. Я слышала только своё дыхание — неровное, сбитое, — и стук крови в ушах. Медленно, очень медленно, я обернулась. Белла стояла в нескольких шагах от меня. Она прижимала книги к груди — стопку учебников, — и её лицо было воплощением невинности. Глаза широко распахнуты, брови чуть приподняты, губы сложены в ту самую извиняющуюся полуулыбку, которая должна была означать: «О Боже, я такая неловкая, прости меня, пожалуйста». Любой другой человек купился бы на это выражение мгновенно. Оно было идеальным — отрепетированным до мелочей. — Ой, прости! — воскликнула она, и её голос прозвучал так искренне, так тепло, что стоявшая рядом девятиклассница посмотрела на неё с сочувствием. — Я споткнулась. Тут пол мокрый после дождя, ты же знаешь, какая я неуклюжая… Ты в порядке? Я молчала. Потёрла ушибленный лоб и посмотрела на неё. Не на маску — на то, что пряталось под ней. На её руки. Они не дрожали. Ни капли. Если бы она действительно споткнулась, испугалась, — пальцы подрагивали бы, пусть едва заметно. Но её пальцы спокойно лежали на корешках учебников — ровные, белые, неподвижные. На её глаза. В них плясали бесенята — крошечные, юркие, торжествующие. Она смотрела на меня и ждала. Реакции? Слёз? Обвинений? Я не знала. Но я знала этот взгляд. Так смотрят кошки на мышь, которую только что прихлопнули лапой, но ещё не добили. Ей нравилось. Нравилось видеть меня растерянной. Нравилось чувствовать свою власть. — В порядке, — сказала я наконец. Голос прозвучал ровно, хотя внутри всё кипело. — Ничего страшного. Просто шишка. — Хорошо. — Она улыбнулась — той самой улыбкой, от которой у меня мурашки бежали по спине. Медленной, сладкой, как патока, и такой же липкой. — Будь осторожнее, Алекс. Тут иногда толкаются. Всякое бывает. Она развернулась и пошла по коридору — не спеша, плавно покачивая бёдрами, — и толпа расступилась перед ней, как расступается вода перед носом лодки. Никто не видел. Никто не понял. Для всех остальных это была просто неловкая школьная сцена: одна сестра случайно толкнула другую, извинилась, всё в порядке. Обычные будни обычной школы. Я стояла у шкафчика, прижимая ладонь ко лбу, и смотрела ей вслед. Шишка пульсировала. Искры перед глазами погасли, оставив после себя только глухую, ноющую боль и ещё кое-что. Ледяное, спокойное осознание: она не остановится. Никогда. Лестница, чай, гвоздь в кроссовке, а теперь — коридор, полный свидетелей. Она играла со мной, как кошка с полумёртвой мышью, и получала от этого удовольствие. Я захлопнула шкафчик — громче, чем собиралась. Учебник по литературе был всё ещё у меня в руках. Я сжимала его так крепко, что костяшки побелели. Через секунду рядом со мной возник Джаспер. Он был на другом конце коридора, я это знала, — но вампиры передвигаются быстро. — Я видел, — сказал он, не глядя на меня. Его взгляд был прикован к удаляющейся фигуре Беллы. — Это было нарочно. — Конечно, нарочно. Я даже не сомневаюсь. — Ещё немного — и я… — Джаспер. — Я взяла его за руку. Его пальцы были холодными и твёрдыми. — Не здесь. Не сейчас. Она этого и ждёт. Он посмотрел на меня. Долго. Потом кивнул и отступил. Я уже собиралась идти на урок, но не успела сделать и трёх шагов, как чья-то холодная ладонь легла мне на плечо. — Стой. Он обошёл меня и встал напротив, заслонив собой шумный коридор, галдящих учеников и любопытные взгляды. Его лицо было спокойным — слишком спокойным, — и только желваки на скулах ходили туда-сюда, выдавая напряжение. — Дай посмотрю. — Ничего страшного, просто шишка… — Дай. Посмотрю. Я вздохнула и убрала ладонь со лба. Шишка была уже приличной — горячей, пульсирующей, наливающейся синевой. Джаспер склонился ближе. Его глаза — золотистые, с тёмными крапинками вокруг зрачков — изучали ушиб так пристально, будто это была карта поля боя. На секунду мне показалось, что воздух между нами сгустился. — Больно? — спросил он. — Терпимо. — Значит, больно. — Он чуть нахмурился. — Не двигайся. Он поднял руку — медленно, плавно, давая мне время отстраниться, если захочу. Я не отстранилась. Его ладонь легла мне на лоб. Холод был резким, но не обжигающим. Как снег, приложенный к ушибу, как ледяная вода из ручья в жаркий день. Я тихо выдохнула — сама не заметила, как задержала дыхание. Его пальцы, длинные и чуткие, как у пианиста, охватили ушибленное место, не надавливая, а просто покрывая его собой. Холод проникал под кожу, успокаивал воспалённые ткани, замедлял кровь, которая уже рвалась к поверхности, чтобы нарисовать синяк. — Ты слишком тёплая, — сказал он тихо. — Горячая. Как печка. — Это у тебя руки ледяные. — Знаю. — В его голосе мелькнуло что-то похожее на улыбку. — Поэтому и держу. Мы стояли так, наверное, целую минуту. Коридор постепенно пустел — звонок на урок уже прозвенел, и все разбежались по классам. Мы остались вдвоём: я — прижавшись спиной к холодным шкафчикам, он — заслонив меня от всего мира. Его ладонь на моём лбу. Моё дыхание, которое постепенно выравнивалось. — Ты не можешь исцелять, — сказала я. — Это не твой дар. — Нет. Но холод помогает. Замедляет отёк. Если повезёт, синяка почти не будет. — Где ты этому научился? — В полевых госпиталях. — Он не отводил глаз от моего лба, но я чувствовала: он не просто смотрит. Он думает. О чём-то тяжёлом. О чём-то далёком. — Во время войны, когда не было ни льда, ни лекарств, мы прикладывали к ранам холодные камни. Я запомнил. Я молчала. Под его ладонью боль утихала — не уходила совсем, но отступала, как волна, разбившаяся о берег. Оставалась только прохлада. И странное, почти невесомое чувство — как будто вместе с холодом он передавал мне что-то ещё. Спокойствие. Защиту. Обещание. — Она больше тебя не тронет, — сказал он. Голос был тихим, но в нём звенела сталь. — Джаспер… — Не сегодня. Не сейчас. Но я говорю тебе: она больше тебя не тронет. Я этого не допущу. Я подняла глаза. Он смотрел на меня в упор, и в его золотистых глазах стояло то самое выражение, которое я уже видела однажды — в лесу, когда он узнал правду о моей смерти. Не гнев. Не жажда мести. Что-то другое. Что-то, чему я пока не могла подобрать названия. Он убрал руку. Медленно, нехотя, будто отпускать меня ему не хотелось. Я тут же почувствовала, как тёплый воздух коридора касается лба, и по коже побежали мурашки. — Спасибо, — сказала я. — Стало легче. — Хорошо. — Он чуть отступил, давая мне пространство. — Тебе нужно на урок. — Ты идёшь? — Да. Я провожу тебя. — Я могу сама. — Можешь, — согласился он. — Но я провожу. Я не стала спорить. Мы пошли по пустому коридору — я впереди, он чуть позади, — и в этом молчании было больше слов, чем в иных разговорах. Лоб всё ещё саднил, но под прохладой, оставленной его ладонью, боль утихала. И синяка, как он и обещал, почти не осталось. До кабинета биологии мы дошли быстро. С недавнего времени Джаспер зачастил на этот урок, и я уже перестала удивляться. В первый раз я списала его появление на случайность: может, его собственный предмет отменили. Во второй — на совпадение. В третий — поняла: он приходит ради меня. Сегодня он сел позади, как обычно, и я чувствовала его присутствие острее обычного. Не как стену, за которой можно спрятаться. Как обещание. Обещание, что, когда придёт время, он будет рядом. Вечером того же дня я сидела в своей комнате, скрестив ноги на кровати, и перебирала накопившиеся записи. Диктофон лежал рядом, учебники были отодвинуты в сторону. Я достала блокнот, открыла страницу и внимательно перечитала то, что записывала последние несколько недель. Покушение № 1. Подпиленная ступенька на лестнице. Розали предотвратила. Покушение № 2. Крысиный яд в чае. Обнаружено по запаху, образец передан Карлайлу, подтверждено. Покушение № 3. Толчок в спину у шкафчиков. Джаспер — свидетель. Дополнительно: Попытка запереть меня в подвале (не удалось — я не пошла). Гвоздь в кроссовке (заметила, прежде чем надеть). Окно в моей комнате оставлено открытым на ночь в дождь (промокли учебники, сама не заболела). Я перечитала список. Он рос, как снежный ком, и конца этому видно не было. Я понимала, что когда-нибудь это должно прекратиться. Нельзя вечно жить с убийцей за стенкой. Белла действовала хитро, но она была импульсивна. Рано или поздно она ошибётся — по-настоящему, так, что её вина станет очевидной. И тогда мне придётся решать. Что делать? Вынести сор из избы? Рассказать всё Чарли? Или уйти из дома, оставить всё и поселиться у Калленов? Я не знала. Но я знала другое: я записываю всё. Диктофон хранит голоса. Блокнот хранит даты. Когда-нибудь эти записи станут оружием. И я использую его — только тогда, когда придёт время. Я закрыла блокнот, спрятала его под матрас и погасила свет. Той ночью я проснулась от шороха. Кто-то был у моей двери. Я услышала тихое дыхание — неровное, человеческое, — и скрип половицы. Затем ручка двери дёрнулась. Раз. Другой. Замок держал. Я лежала в темноте, прижимая к груди диктофон, и слушала. Сердце колотилось так громко, что, казалось, его было слышно на весь дом. Ручка дёрнулась в третий раз — сильнее. Затем наступила тишина. Шаги удалились по коридору. Хлопнула дверь спальни Беллы. Я выдохнула. Замок спас меня. В который раз. На следующее утро, когда я спустилась на кухню, Белла сидела за столом и пила апельсиновый сок. Вид у неё был сонный и безобидный. — Доброе утро, — сказала она, поднимая глаза. — Доброе. — Плохо спала? У тебя круги под глазами. Я налила себе кофе, стараясь, чтобы руки не дрожали. — Нормально. Просто кошмары. — Бедняжка. — Она сочувственно покачала головой. — Может, тебе к врачу? Вдруг это из-за падения? — Может быть. Я смотрела, как она допивает сок и встаёт из-за стола. Смотрела на её тонкие пальцы, на аккуратный хвостик, на безупречную школьную блузку. Никто бы не заподозрил. Никто. Даже я, знавшая правду, иногда сомневалась — а не паранойя ли это? Не придумала ли я всё? Но подпиленная ступенька. Отравленный чай. Толчок в спину. Замок, который держал мою дверь. Нет. Не паранойя. Когда Белла ушла, я достала диктофон и сделала ещё одну запись. Короткую, на одном дыхании: «Ночью кто-то пытался открыть мою дверь. Замок выдержал. Подозреваю Беллу. Свидетелей нет, но факт фиксирую». Я убрала диктофон в карман и допила кофе. Затем взяла сумку и пошла к пикапу. Через полчаса я уже была в школе. На парковке меня ждал Джаспер. Он стоял, прислонившись к своей «вольво», и смотрел, как я паркуюсь. Когда я вышла, он сразу заметил что-то в моём лице. — Что случилось? — Ничего нового, — сказала я. — Просто очередная попытка. На этот раз — ночью. — Дверь? — Замок держал. Джаспер сжал челюсти, но ничего не сказал. Вместо этого он молча пошёл рядом со мной к входу в школу. И всю дорогу до кабинета биологии он держался так близко, что наши плечи почти соприкасались. Сегодня он сел позади меня, как всегда. Но в этот раз я чувствовала его присутствие острее обычного. Не как стену, за которой можно спрятаться. Как обещание. Обещание, что, когда придёт время, он будет рядом. И я знала: это время придёт. Белла не остановится. И однажды мне придётся встретиться с ней лицом к лицу. Не через замки и диктофоны — лично. Я ждала этого дня. Со страхом. С надеждой. С готовностью. Потому что у меня была семья. И эта семья не даст меня в обиду.