глава 14. Изумрудный бал

Выпускной вечер наступил неожиданно. Он подкрался, как подкрадывается всё в Форксе, — тихо, незаметно, за пеленой бесконечных дождей и туманов. Ещё вчера, казалось, я только вошла в школьную столовую с колотящимся сердцем и впервые встретилась взглядом с золотистыми глазами Джаспера. А сегодня на календаре был май, и школа готовилась к ежегодному весеннему балу. После событий в Финиксе прошло несколько месяцев. Жизнь постепенно возвращалась в привычное русло: уроки, домашние задания, дождливые вечера в доме Калленов. Но что-то неуловимо изменилось. Трещина между мной и теми, кто не знал моей тайны — Эдвардом и Элис, — стала чуть меньше. Эдвард больше не смотрел на меня с подозрением — после того, как я помогла спасти Беллу в балетной студии, он держался со мной сдержанно, но вежливо, иногда даже благодарно. Элис, казалось, решила, что если Джаспер мне доверяет, то и она может позволить себе расслабиться. Мы не стали подругами, но перестали быть чужими. Я всё ещё не рассказала им всей правды — всему своё время, — но теперь это ощущалось не как стена, а как дверь, которая ждёт, когда её откроют. И вот теперь — выпускной. — Ты наденешь то самое платье, — заявила Розали, врываясь в мою комнату в четверг днём. Она возникла на пороге без предупреждения — дверь просто распахнулась, и золотоволосая богиня заполнила собой всё пространство. В руках она держала длинный чёрный чехол для одежды, перевязанный серебристой лентой. — Я заказала его три месяца назад. Ткань везли из Италии, портниха работает только с частными клиентами и берёт заказы раз в год. Если ты сейчас скажешь, что передумала, я тебя укушу. — Ты не пьёшь человеческую кровь, — напомнила я, откладывая книгу. — Для тебя сделаю исключение. — Она положила чехол на кровать с таким благоговением, с каким археолог кладёт на стол древний манускрипт, и расстегнула молнию. — Смотри. Я посмотрела. И замерла. Платье было изумрудного цвета — глубокого, насыщенного, переливающегося при свете, как лесная река в солнечный день. Ткань струилась между пальцев, мягкая и прохладная, будто жидкий шёлк. Лиф был простым, без бретелей, с деликатным вырезом, который обещал открыть ровно столько, сколько нужно, и ни дюймом больше. Юбка ниспадала до самого пола лёгкими волнами, и при каждом движении в её складках загорались изумрудные искры. Никаких страз, никакой мишуры — только цвет и линия. Чистая элегантность. — Розали... — У меня перехватило дыхание. — Это... это слишком. — Ничего не слишком. — Она скрестила руки на груди и оглядела меня с видом полководца, оценивающего войска перед битвой. — Изумрудный идеально оттеняет рыжину. Ты будешь единственной в своём роде. Я не для того три месяца общалась с итальянскими поставщиками, чтобы ты сейчас отказалась. Примеряй. — Ты общалась с итальянцами? — У них лучший шёлк. — Розали пожала плечами так, будто речь шла о походе в соседний магазин. — А теперь — живо. Я примеряла. Платье село идеально — будто его шили прямо на мне, что, учитывая вампирские способности Розали к точным измерениям (она как-то на глаз определила мой размер с точностью до миллиметра), было совершенно неудивительно. Когда я повернулась к зеркалу, из отражения на меня смотрела незнакомка. Бледная кожа светилась на фоне глубокого зелёного, волосы горели медью, а глаза — карие, с золотистыми искорками, которых я раньше не замечала, — сияли. — Ну вот, — сказала Розали, и в её голосе прозвучала гордость. Не та, холодная, которой она встречала незнакомцев, а другая — тёплая, почти материнская. — Теперь ты выглядишь как должно. — Спасибо. — Я повернулась к ней и, не думая, обняла. Она замерла. Вампиры не привыкли к спонтанным объятиям — они вообще редко прикасались друг к другу, разве что Эмметт вечно тискал Розали, а Эсми иногда гладила Карлайла по плечу. Но уже через секунду холодные руки Розали осторожно легли мне на спину, и она ответила на объятие — сдержанно, но искренне. — Не за что, — сказала она. — Кто-то же должен научить эту семью стилю. — А Элис? Она вроде бы тоже разбирается. — Элис разбирается в аксессуарах, — фыркнула Розали, отпуская меня. — А платья — это моё. У каждого свой фронт. Она заставила меня покрутиться ещё несколько раз, проверила швы, поправила складку на юбке и наконец удовлетворённо кивнула. Затем, уже уходя, задержалась в дверях. — Алекс, — сказала она, и я удивилась: она редко называла меня сокращённым именем, предпочитая полное «Алексия». — Ты заслужила этот вечер. Не думай ни о чём. Просто будь счастлива. — Постараюсь. — Вот и умница. — И она исчезла, оставив после себя запах роз и холодный сквозняк. Вечер бала наступил мягко, без суеты. Солнце — редкий гость в Форксе — выглянуло ближе к закату и залило лес золотистым светом, превратив лужи в зеркала, а мокрую листву — в россыпь драгоценных камней. Я одевалась медленно, смакуя каждую деталь. Серьги — серебро, подарок Элис на день рождения. Она вручила мне их на прошлой неделе со словами: «Изумруды были бы слишком очевидны, а серебро подходит ко всему. Кроме того, лиса у тебя уже есть — серебряная, с изумрудными глазами. Пусть будет гармония». Она была права. Маленькая серебряная лиса, подарок Розали, висела на цепочке поверх платья, и её изумрудные глаза перекликались с цветом ткани. Туфли я выбрала сама — простые, на низком каблуке, потому что танцевать на шпильках я не умела, а падать перед всей школой не входило в мои планы. Розали предлагала купить что-то более эффектное, но я упёрлась, и она сдалась, буркнув: «Удобство — тоже стиль. Иногда». Когда я спустилась вниз, Чарли стоял в гостиной и нервно теребил галстук. Он был в своём единственном парадном костюме — том самом, который надевал на свадьбу, похороны и редкие официальные мероприятия. Увидев меня, он замер. Открыл рот. Закрыл. Снова открыл. — Алекс? — произнёс он наконец, будто не веря своим глазам. — Я сама, пап. — Я улыбнулась и развела руками. — Это всё ещё я. — Выглядишь... — Он покачал головой, мучительно подбирая слово, и наконец выдохнул: — Как леди. Настоящая леди. — Спасибо, пап. — Ты... это... — Он замялся, явно желая сказать что-то ещё, но не зная как. — Твоя мама... ну, бабушка... она бы тобой гордилась. Я почувствовала, как к горлу подступает ком. Чарли редко говорил о своей матери — той самой женщине с рыжими волосами, которую я никогда не видела, но чей цвет носила теперь как знамя. — Правда? — спросила я тихо. — Правда. — Он кашлянул, прочищая горло, и отвернулся — кажется, чтобы скрыть повлажневшие глаза. Я сделала вид, что ничего не заметила. Белла спустилась следом. На ней было тёмно-синее платье — простое, элегантное, купленное в магазине Порт-Анджелеса после долгих уговоров Джессики. Она выглядела почти счастливой. Почти. В её глазах всё ещё пряталась тень — та самая, что появилась после Финикса и не исчезала до конца. Она больше не пыталась меня убить. Может быть, поняла тщетность попыток — после того, как каждая из них провалилась. Может быть, просто отложила до лучших времён. Может быть — и эта мысль была самой пугающей, — она ждала чего-то. Чего — я не знала. — Готова? — спросила она, и её голос был почти нейтральным. — Готова. — Тогда поехали. Чарли ещё раз оглядел нас обеих, вздохнул — не то с гордостью, не то с грустью, — и мы вышли. Школьный спортзал преобразился до неузнаваемости. Ученический комитет постарался на славу: гирлянды из белых огней свисали с потолка, как застывшие звёзды, бумажные цветы — белые и сиреневые — украшали стены, превращая казённое помещение в подобие сказочного сада. В углу, на небольшой сцене, играла живая группа — четыре парня из Порт-Анджелеса, которые называли себя «Дождливые сердца» и исполняли медленные баллады с таким чувством, будто родились не в том десятилетии. Воздух пах пуншем, духами и лёгким волнением — тем особенным запахом, какой бывает только на школьных балах, когда все немного нервничают и немного счастливы. Каллены уже были там. Они стояли у стены, всей семьёй, и даже в толпе пёстро одетых подростков выглядели как существа из другого мира. Буквально — они казались картиной, случайно ожившей и помещённой в неподходящую раму. Эдвард — в классическом чёрном смокинге, бледный и сосредоточенный, как всегда. Элис — в серебристом платье, которое мерцало при каждом движении, словно она была сделана из лунного света. Эмметт — огромный, добродушный, в бабочке, завязанной криво и чудесно (Розали, очевидно, завязывала её сама, потому что сам он не справился бы никогда). Розали — в платье цвета шампанского, царственная, как императрица, снизошедшая до простых смертных. Эсми и Карлайл — чуть поодаль, держась за руки и наблюдая за всем с тихой родительской гордостью. И Джаспер. Он стоял чуть в стороне от остальных, и когда я вошла, его глаза нашли меня мгновенно. Вампирское зрение — он, наверное, заметил меня ещё до того, как я переступила порог. Но сейчас он смотрел на меня так, будто видел впервые. Его лицо, обычно такое сдержанное, изменилось. Не улыбка — нет, он не улыбался. Но что-то в его взгляде стало мягче, глубже, теплее. Словно лёд, который тает не снаружи, а изнутри. Он шагнул мне навстречу, и толпа расступилась перед ним, сама того не замечая, — как вода расступается перед пловцом. Он не прокладывал дорогу локтями, не говорил «простите-извините». Он просто шёл — и люди неосознанно убирались с его пути. — Ты... — начал он и осёкся. Подбирал слова — он, проживший сто шестьдесят лет, не мог подобрать слов. — Изумрудный тебе идёт. — Розали выбирала, — сказала я, поправляя складку на юбке. — Я догадался. — Он чуть склонил голову, и тень улыбки скользнула по его губам. — Но носишь его ты. Я почувствовала, как краснею. Чёрт. Вампиры, наверное, видят румянец даже в полумраке. — Ты тоже ничего, — ответила я, пытаясь вернуть самообладание. — Костюм идёт. — Спасибо. — Он помолчал. — Элис выбирала. — Я догадалась. Мы оба чуть улыбнулись — негромко, почти застенчиво, как будто это был наш первый разговор, а не один из многих. — Потанцуешь со мной? — спросил он наконец. — Ты умеешь танцевать? — Я жил в девятнадцатом веке, — ответил он с тенью улыбки. — Тогда это был не просто навык. Это был способ выжить в обществе. Если ты не умел танцевать вальс, ты был никем. — А ты умел? — Я был майором, — сказал он. — Майоры умеют всё. Он протянул руку, и я вложила свою ладонь в его. Танец с вампиром — это странное ощущение. Его тело было твёрдым, как мрамор — не мягким, не податливым, — но при этом он вёл с такой осторожностью, будто я была сделана из стекла. Я чувствовала холод его пальцев на своей талии, даже сквозь ткань платья, и этот контраст с жаром моей собственной кожи заставлял сердце биться чаще. Мы кружились медленно, не в такт музыке, а в своём собственном ритме, и мир вокруг нас становился тише, размытее, дальше. Краем глаза я видела другие пары. Элис и Эдвард танцевали неподалёку, и она что-то шептала ему на ухо — наверное, что-то из своих видений, потому что он слушал очень внимательно, не сводя глаз с Беллы. Белла стояла у стола с закусками, держа в руке стакан пунша, и смотрела на Эдварда. Её лицо было задумчивым, почти печальным. Я знала, о чём она думает. Вернее, я знала, что должно случиться дальше. Эдвард уйдёт. Он решит, что так будет лучше для неё. Оставит её — и сломает. А потом, когда ложное известие о её смерти долетит до него, он отправится в Вольтерру просить смерти. Так было в книге. Будет ли так здесь? Я не знала. — О чём ты думаешь? — спросил Джаспер, чуть сжимая мою талию. — О будущем, — ответила я честно. — О плохом? — О разном. Он не стал допытываться. Просто притянул меня чуть ближе — самую малость, на какой-то миллиметр, — и мы продолжили танцевать. Музыка стихла. Мы вышли на террасу. Ночь была прохладной, но небо наконец очистилось от туч, и над лесом висели крупные, яркие звёзды. Такие звёзды бывают только в мае, когда воздух ещё помнит весеннюю свежесть, а лето только-только начинает пробовать голос. Пахло цветущей сиренью — где-то у школьного крыльца рос старый куст, который годами никто не поливал, но он всё равно цвёл, — и мокрой травой. Где-то вдалеке, в лесу, перекликались ночные птицы. — Ты сегодня другая, — сказал Джаспер, останавливаясь у перил. — Другая? В каком смысле? — Не знаю. Более... светлая. — Он чуть нахмурился, подбирая слова. — Я не чувствую твоих эмоций, но я вижу твои глаза. И твою улыбку. Ты улыбаешься чаще, чем обычно. — Наверное, потому что я счастлива, — сказала я. — Сегодня. Сейчас. Я облокотилась на перила и посмотрела в небо. Звёзды здесь были не такими, как в Финиксе, и не такими, как в моей прошлой жизни. Там, в Петербурге, звёзд почти не было — их съедал городской свет. Здесь они рассыпались по небу, как сахар по чёрному столу, — белые, голубоватые, одна даже красноватая. Марс, наверное. Или Юпитер. Я не разбиралась. — О чём ты жалеешь? — спросил вдруг Джаспер. Я повернулась к нему. — Почему ты спрашиваешь? — Потому что у тебя на лице не только счастье. — Он смотрел на меня тем самым долгим, изучающим взглядом. — Есть что-то ещё. Лёгкая грусть. Я не чувствую её, но вижу. Я помолчала. — Я жалею, что у меня нет фотографии, — сказала я наконец. — Фотографии? — Из прошлой жизни. Снимка. Хоть какого-то. Квартиры, в которой я жила. Кошки Марты. Мамы — даже если она была холодной, она была моей. Я помню их лица, но память... она стирается. С каждым днём я всё больше Алексия и всё меньше Александра. Это пугает. Джаспер долго смотрел на меня. Потом сказал: — У меня тоже нет фотографий. Из человеческой жизни. Тогда ещё не изобрели фотографию — во всяком случае, не в Техасе. Я помню лицо матери, но с каждым годом оно становится всё более размытым. Я не могу вспомнить, какого цвета у неё были глаза. — Карие? — предположила я. — Может быть. Или зелёные. — Он покачал головой. — Я не знаю. И это самое страшное в бессмертии, Алексия. Ты теряешь не жизни. Ты теряешь детали. Мы помолчали. Где-то в лесу снова закричала птица — долгий, тоскливый звук. — Но ты помнишь главное, — сказала я. — Что? — Что она пекла кукурузный хлеб. Ты рассказывал мне. Запах ты помнишь. — Запах — да. — Он чуть улыбнулся. — Запах я не забуду. — Вот видишь. Детали стираются, а главное — остаётся. Он повернулся ко мне и взял мои руки в свои — холодные ладони, длинные пальцы, которые могли раздавить камень, но держали мои ладони так бережно, будто я была самым хрупким существом во вселенной. — Когда ты появилась, — сказал он тихо, — я подумал, что это ошибка. Что ты — сбой в системе. Что-то, чего не может быть. Но теперь я думаю иначе. — Он поднял глаза и посмотрел на меня. — Ты — не ошибка, Алексия. Ты — подарок. Мне. Всем нам. Ты подарила мне тишину. — Тишину? — Да. Я сто шестьдесят лет слышу чужие эмоции. Гнев, страх, боль, радость — всё это постоянно, без перерыва, без отдыха. Даже сейчас. — Он чуть повернул голову, прислушиваясь. — В зале — сотня подростков. Половина из них влюблены и боятся в этом признаться. Четверть — завидуют тем, кто танцует. Один парень в углу думает, что недостаточно хорош для своей девушки. Девушка у стола с закусками переживает, что её платье выглядит дёшево. Я слышу всё это. Всегда. Но когда я с тобой... — Он сжал мои пальцы. — Всё замолкает. Ты — как тихая гавань. Я не знаю, почему это работает. Может быть, это твоя чужеродная природа. Может быть, что-то другое. Но когда ты рядом, я могу просто быть собой. Не солдатом, не вампиром, не тем, кто убивал. Просто Джаспером. — Джаспер — это хороший вариант, — сказала я. — Мне он нравится. Он чуть склонил голову. В лунном свете его лицо казалось вырезанным из мрамора, но в глазах горело что-то живое, тёплое, настоящее. — Мне тоже, — сказал он. — Рядом с тобой — нравится. Мы стояли так долго. Музыка из зала доносилась приглушённо, как сквозь толщу воды. Где-то там, внутри, танцевали Эдвард и Белла, Элис и Эмметт, Розали с кем-то из одноклассников, кого она согласилась удостоить танцем. — Знаешь, — сказала я вдруг, — мне кажется, я начинаю понимать, зачем я здесь. — Зачем? — Не чтобы спасти мир. Не чтобы изменить сюжет. Просто... чтобы быть. Жить. Чувствовать. Любить. — Я помолчала. — Звучит банально, да? — Нет. — Он покачал головой. — Звучит правильно. Он смотрел на меня — долгим, изучающим взглядом, — и в его золотистых глазах происходило что-то, чего я не могла расшифровать. Луна вышла из-за туч и залила террасу серебристым светом. Где-то вдалеке, в лесу, снова закричала ночная птица, но здесь, наверху, было тихо. Только мы. Только звёзды. Только холодный ветер, который трепал мои волосы и не мог растрепать его — вампиры всегда оставались безупречными. — Алексия, — произнёс он, и моё имя в его устах прозвучало иначе, чем обычно. Не как обращение. Как признание. — Я должен тебе кое-что сказать. Я замерла. Его голос — низкий, с южной тягучестью, сейчас чуть дрожал. Джаспер Хейл, бывший майор, бывший командир армий новорождённых, вампир, проживший сто шестьдесят лет, — волновался. Я слышала это по тому, как он замолкал между словами, как его пальцы чуть сильнее сжали мои ладони. — Я не умею говорить такие вещи, — начал он. — Я не Эдвард. Я не читаю стихов. Я не играю на пианино. Я — солдат, Алексия. Я всю жизнь отдавал приказы, а не признания. Но сейчас... — Он глубоко вдохнул — привычка, оставшаяся от человеческой жизни, ненужная, но помогающая собраться. — Сейчас я хочу сказать то, что чувствую. Даже если это звучит глупо. Даже если ты не ответишь тем же. Я должен. — Джаспер... — Подожди. — Он чуть сжал мои ладони. — Дай мне закончить. Если я прервусь, я, возможно, не смогу начать снова. Я замолчала. Сердце колотилось где-то в горле. — Когда я встретил тебя, — продолжил он, и его голос стал тише, интимнее, — ты была загадкой. Аномалией. Ты была пустотой в моём даре, и эта пустота пугала меня. Я не понимал, кто ты. Я не понимал, почему я ничего не чувствую. Но потом, когда ты рассказала мне свою историю, когда ты посмотрела на меня и сказала, что знаешь всё моё прошлое — и всё равно здесь... — Он покачал головой. — Я понял, что ты — первая за сто шестьдесят лет, кто увидел меня. Не вампира. Не солдата. Не чудовище, которым я был. Меня. — Я увидела тебя с первой страницы, — прошептала я. — Знаю. — Он чуть улыбнулся — нежно, застенчиво, почти по-человечески. — И это пугает меня больше всего. Ты знаешь всё. И всё равно стоишь здесь. Смотришь на меня так, будто я... будто я достоин. — Ты достоин. — Дай мне закончить. — Его голос дрогнул. — Я люблю тебя, Алексия. Мир замер. Звёзды перестали мерцать. Ветер стих. Даже музыка из зала, казалось, отступила на задний план, превратилась в далёкий, неразличимый шёпот. — Я люблю тебя, — повторил он, и в этот раз голос прозвучал твёрже. — Не потому что ты — аномалия. Не потому что рядом с тобой мой дар замолкает. Не потому что ты знаешь будущее и можешь помочь семье. А потому что ты — это ты. Рыжая, упрямая, храбрая. Девушка, которая умирала дважды и всё равно не сломалась. Девушка, которая проверяет перила каждое утро и носит диктофон в кармане, но всё равно находит силы смеяться. Девушка, которая пришла ко мне в лес и сказала правду, хотя могла бы спрятаться. Я люблю тебя. И если ты не чувствуешь того же — я пойму. Я просто хотел, чтобы ты знала. Я молчала. Не потому что не знала, что ответить, — я знала. Я знала уже давно. Может быть, с того самого момента, как он приложил холодную ладонь к моему лбу в школьном коридоре. Может быть, раньше — когда он впервые подошёл ко мне в столовой и назвал «необычной». Просто слова застряли в горле, и всё, что я могла делать, — это смотреть на него и чувствовать, как по щекам бегут слёзы. — Алексия? — В его голосе появилась тревога. — Я расстроил тебя? Прости, я не хотел... — Нет. — Я вытерла щёки свободной рукой и улыбнулась — мокро, глупо, счастливо. — Ты не расстроил. Ты... Джаспер, я тоже тебя люблю. Он замер. Его лицо, обычно такое сдержанное, стало открытым, уязвимым, живым. — Правда? — Правда. — Я шагнула ближе. — Я люблю тебя. Не персонажа из книги. Не вампира с золотыми глазами. Тебя. Того, кто вертит в пальцах серебряный доллар, когда волнуется. Кто учил меня драться и говорил, что моя цель — не победить, а выжить. Кто прикладывал холодную ладонь к моему лбу, чтобы не было синяка. Кто поверил мне тогда, в лесу, хотя мог бы счесть сумасшедшей. Я люблю тебя. И мне страшно. Потому что я — человек. Потому что я смертна. Потому что... Он не дал мне закончить. Его губы коснулись моих — холодные, твёрдые, но невероятно нежные. Это был не поцелуй-ураган, не поцелуй-страсть, а поцелуй-вопрос. Осторожный, почти робкий, как будто он боялся, что я исчезну, если он надавит сильнее. Его руки отпустили мои ладони и легли на талию — холод сквозь ткань платья, — а мои руки сами собой поднялись и обхватили его шею. Я чувствовала, как его пальцы чуть дрожат — Джаспер Хейл, который разрывал новорождённых голыми руками, дрожал, прикасаясь ко мне. Поцелуй длился, наверное, всего несколько секунд, но мне показалось, что прошла вечность. Когда он отстранился, его глаза горели тем самым огнём, который я видела в них лишь однажды — в лесу, когда он сказал: «Ты подарила мне тишину». — Прости, — прошептал он. — Я должен был спросить разрешения. — Ты спросил, — ответила я, всё ещё чувствуя холод его губ на своих. — Глазами. — И что ты ответила? — Я ответила «да». Он улыбнулся — по-настоящему, широко, открыто, — и в этот момент он не был вампиром. Он не был солдатом. Он не был чудовищем, которым себя считал. Он был просто мужчиной, который только что услышал «да» от женщины, которую любил. — Я боюсь, — сказала я тихо, прижимаясь лбом к его груди. Она была холодной и твёрдой, и сердце за ней не билось. Но мне было всё равно. — Я боюсь потерять тебя. Боюсь, что Вольтури придут раньше, чем мы успеем подготовиться. Боюсь, что Белла снова попытается меня убить. Боюсь, что книга окажется сильнее меня. — Книга больше не властна над тобой, — ответил он, гладя меня по волосам. — Ты изменила её в тот момент, когда выжила после падения. Ты пишешь свою историю, Алексия. И я буду рядом. Всегда. — Всегда — это очень долго. — Я никуда не тороплюсь. — Он приподнял моё лицо за подбородок и заглянул в глаза. — Я люблю тебя. И я подожду. Хоть год, хоть десять, хоть всю твою человеческую жизнь. А потом, если ты захочешь, — он чуть запнулся, — я буду рядом и в вечности. — Ты просишь меня стать вампиром? — прошептала я. — Нет. — Он покачал головой. — Я прошу тебя быть со мной. В любой форме. В любом мире. В любой жизни. Остальное — не важно. Я не ответила. Просто встала на цыпочки и поцеловала его снова — на этот раз увереннее, смелее. И он ответил. Его руки сомкнулись вокруг меня, и мир за пределами террасы перестал существовать. Не было ни бала, ни Форкса, ни Вольтури. Только он. Только я. Только бесконечная, невозможная, прекрасная тишина. Когда мы наконец отстранились, где-то вдалеке, в лесу, запела первая утренняя птица. Рассвет ещё не наступил, но небо уже начало светлеть — обещание нового дня. И в этом новом дне мы были вместе. Когда мы наконец вернулись в зал, Элис поймала мой взгляд и подмигнула. Розали оглядела моё платье с видом собственницы и удовлетворённо кивнула. Эмметт прокричал что-то вроде «Наконец-то, Джас, я уж думал, ты никогда не решишься!», за что получил тычок локтем от Розали и рассмеялся так, что гирлянды закачались. Карлайл и Эсми подошли ко мне, когда Джаспер отошёл за пуншем (который он, конечно, не пил, но держал стакан для вида). — Ты прекрасно выглядишь, Алексия, — сказала Эсми, и её тёплая улыбка была как объятие. — Розали превзошла себя. — Розали всегда превосходит себя, — заметил Карлайл. — Но дело не только в платье. Ты светишься. Это заметно. — Спасибо, — ответила я, чувствуя, как краснею. — За всё. За то, что приняли меня. За то, что терпите мои странности. — Странности — это то, что делает семью семьёй, — сказала Эсми. — У нас у всех свои странности. — Даже у меня, — добавил Карлайл с лёгкой улыбкой. — Я, например, до сих пор не понимаю современную музыку. Мне кажется, что Бетховен был последним, кто умел писать мелодии. — Карлайл, — вздохнула Эсми, — ты безнадёжен. — Я просто стар, — ответил он, и они оба рассмеялись. Ближе к полуночи мы вышли на школьное крыльцо. Каллены разъезжались — кто-то домой, кто-то на ночную охоту (Эмметт объявил, что после бала ему «нужен настоящий ужин» и подмигнул мне). Белла стояла рядом с Эдвардом, и он держал её за руку так, будто боялся, что она исчезнет. — Увидимся завтра, — сказал Джаспер, останавливаясь у моего пикапа. — На биологии? — улыбнулась я. — На биологии, — подтвердил он. — Сяду позади тебя. Как всегда. — Предсказуемо. — Я этого хочу. — Он помолчал. — Спокойной ночи, Алексия. — Спокойной ночи, Джаспер. Я села в пикап, завела мотор и поехала домой по пустым лесным дорогам. Фары выхватывали из темноты стволы елей, мокрые папоротники, иногда — блестящие глаза какого-то зверька, который тут же исчезал в чаще. Всю дорогу я молчала и улыбалась. В моих волосах всё ещё путался ветер с террасы, на губах всё ещё дрожала музыка, а в груди горел тот самый тёплый огонёк, который я впервые почувствовала, когда вышла из салона красоты с рыжими волосами и новой жизнью. Я была Алексией Свон. Попаданкой. Аномалией. Девушкой, которая умерла дважды и воскресла единожды. Сестрой той, что пыталась её убить, и другом тех, кто когда-то был всего лишь строками в книге. Впереди были «Новолуние», «Затмение», «Рассвет». Вольтури. Виктория. Ренесми. Битвы. Потери. Выборы. Я знала, что будет трудно. Знала, что некоторые страницы этой истории ещё не написаны — и их придётся писать самой. Но сегодня — сегодня я была счастлива. И это счастье было настоящим. Не книжным, не заимствованным, не выдуманным. Моим. Подъезжая к дому, я заглушила мотор и ещё минуту сидела в темноте, глядя на звёзды через ветровое стекло. Тишина была полной — только где-то далеко шумел лес, да ветер шевелил ветви старой ели у гаража. Финальный кадр. Рыжие волосы развеваются на ветру. Вдалеке — огни Форкса. Нет. Не финальный. Первый.