Глава 15. Новая жизнь

Я возвращалась домой поздно. Майский вечер в Форксе был тихим и влажным. Дождь перестал около часа назад, и теперь воздух был наполнен той особенной, звенящей свежестью, какая бывает только после долгих осадков. Капли ещё дрожали на кончиках еловых лап, на почтовом ящике, на старой скрипучей калитке. Я постояла минуту у входа, вдыхая запах мокрой земли и ночных цветов, — где-то у соседей распустилась сирень, и её сладкий аромат плыл над всей улицей. В доме Калленов сегодня было тихо. Мы пили чай — я пила, они сидели рядом, — и говорили о пустяках. О школе, которая через неделю заканчивалась. О лете, которое обещало быть дождливым. О том, что Элис сшила новое платье и теперь требовала, чтобы все его оценили. Я смеялась, и Джаспер смотрел на меня тем самым взглядом, который я уже научилась расшифровывать: тепло, покой, тихая радость. Теперь я возвращалась в дом Свонов. Было около десяти. Чарли работал в ночную смену — в участке случилось что-то срочное, и он уехал час назад, оставив на плите записку: «Буду утром. Не ждите». Белла была дома одна. Я вошла через гараж, как всегда. Сняла кеды, поставила их на полку. В доме было тихо, но на кухне горел свет. Я насторожилась. Белла редко сидела на кухне по вечерам — обычно она запиралась у себя и перелистывала страницы учебников, которые не читала. — Алекс? — раздался её голос из-за поворота. — Это ты? — Я. Я вошла в кухню и замерла на пороге. Белла сидела за столом. Перед ней стояли две чашки — белые, с синими цветочками, те самые, что Чарли купил на распродаже. От них поднимался пар. Чай. Рядом — тарелка с печеньем, сахарница, две ложки. Она приготовила всё, как для званого ужина. Только вот лицо у неё было не званое. Не злое, не холодное. Уставшее. Почти смирившееся. — Я ждала тебя, — сказала она. — Садись. Давай поговорим. Я не двинулась с места. — О чём? — О нас. О детстве. О том, что происходит. — Она провела пальцем по краю чашки, и я заметила, что её рука чуть дрожит. — Просто сядь, Алекс. Я не кусаюсь. — Знаю, — ответила я. — Ты не кусаешься. Ты травишь. Её лицо дрогнуло. Всего на мгновение — тень пробежала по лбу и исчезла, — но я заметила. — Сегодня никаких фокусов, — сказала она. — Честно. Я просто хочу поговорить. Как раньше. Когда мы были детьми. Я знала, что это ловушка. Каждая клеточка моего тела кричала: не садись, не трогай, не верь. Но что-то в её голосе — не наигранная теплота, а настоящая, глубокая усталость — заставило меня замешкаться. Я села. Не близко — на другой конец стола, — но села. Чашку не тронула. Печенье не взяла. Просто сложила руки на коленях и стала ждать. Белла долго молчала. Смотрела в свою чашку, будто надеялась прочитать там ответы. Потом заговорила. — Помнишь, как мы ссорились из-за кукол? — спросила она. — У нас была одна на двоих. Старая, с оторванной ногой. Мама говорила: «Играйте по очереди». А ты всегда брала её первой. Всегда. — Это была твоя очередь, — ответила я. Память Алексии подсказала мне эту деталь. — Ты брала её первой. Я ждала, пока ты наиграешься. — Нет. — Она покачала головой. — Ты всегда думала, что я первая. Но это была ты. Ты всегда была первой. Первой начала ходить. Первой заговорила. Первой прочитала книгу. Первой получила пятёрку. Я всё время догоняла. Всю жизнь. Я молчала. Это была не моя боль — боль Алексии, той, настоящей, которая умерла на лестнице. Но я чувствовала её, как свою. — Ты думаешь, я хотела этого? — продолжала Белла, и её голос стал тише. — Думаешь, мне нравилось быть второй? Тенью? Я ненавидела тебя, Алекс. С самого детства. Не за то, что ты делала. За то, что ты просто была. Ты дышала — и крала мой воздух. Ты смеялась — и все смотрели на тебя. Ты плакала — и все тебя жалели. А я... я всегда была «вторая сестра». «Близнец». «Та, что потемнее». — Я не виновата в этом, — сказала я. — Знаю. — Она подняла глаза. — В том-то и дело. Ты не виновата. Но от этого не легче. Она отпила глоток чая. Я смотрела на её руки, на её лицо, на её глаза. В них больше не было той холодной ярости, которую я видела после больницы. Что-то изменилось. Что-то сломалось. Может быть, после Финикса. Может быть, после того, как Эдвард начал отдаляться. А может быть, она просто устала притворяться. — Ты стала другой после падения, — сказала она вдруг. — Я не знаю, что случилось. Может быть, удар головой. Может быть, что-то ещё. Но ты — не ты. Я замерла. — О чём ты? — О том, что моя сестра, — она выделила это слово, — никогда не красила волосы. Никогда не смотрела мне прямо в глаза. Никогда не запирала дверь на ночь. Она была тихой. Послушной. А ты... ты другая. — Люди меняются, — сказала я, стараясь, чтобы голос не дрогнул. — Не так. — Она покачала головой. — Не настолько. Ты двигаешься по-другому. Говоришь по-другому. Смотришь по-другому. Иногда мне кажется, что ты — вообще не моя сестра. Что ты — кто-то другой, кто занял её место. В кухне стало очень тихо. Часы на стене отсчитывали секунды — мерно, безжалостно. Я смотрела на Беллу, и где-то глубоко внутри меня росло странное чувство. Не страх. Скорее, мрачное удовлетворение. Она была ближе к истине, чем думала. Но она никогда не узнает. — Я твоя сестра, — сказала я. — Нравится тебе это или нет. — Может быть. — Она вздохнула и отодвинула чашку. — Может быть. Я машинально потянулась к печенью. Не потому что хотела есть — просто нужно было чем-то занять руки. Взяла одно. Посыпала сахаром. Откусила. Белла смотрела на меня. Смотрела, как я жую. Смотрела, как я глотаю. И в её глазах — впервые за весь вечер — мелькнуло что-то знакомое. Что-то тёмное. Что-то торжествующее. Боль пришла мгновенно. Острая, резкая, она пронзила живот, как раскалённая спица. Я согнулась пополам, хватая воздух ртом, и чашка, которую я не трогала, полетела на пол. Звон. Осколки. Горячий чай разлился по линолеуму. — Белла... — прохрипела я. — Я говорила: никаких фокусов, — ответила она. Её голос был спокойным. Почти ласковым. — И я не солгала. В чае ничего нет. Яд в сахаре. Я попыталась встать. Ноги не слушались. Руки дрожали. Яд был сильнее, чем в прошлый раз. Гораздо сильнее. Он растекался по венам, как жидкий огонь, и я чувствовала, как сердце начинает сбиваться с ритма. — Ты всегда была тенью, — сказала Белла. Она не встала. Просто сидела и смотрела, как я умираю. — А тень должна исчезнуть. Я потянулась к карману. Пальцы не слушались. Телефон. Где телефон? Я нажала кнопку — ту самую, которую Джаспер запрограммировал для экстренного вызова. Нажала и уронила телефон на пол. Он упал экраном вверх, и я увидела, как загорелся значок вызова. — Алло? — Голос Джаспера, далёкий и встревоженный. — Алексия? Я не могла ответить. Только хрип. Только стук сердца, которое замедлялось, замедлялось, замедлялось. — Я не хотела, чтобы так вышло, — сказала Белла, и её голос дрогнул. Впервые за всё время — дрогнул. — Но ты сама виновата. Ты всегда была тенью. А потом я услышала вой. Не человеческий. Вампирский. Он разорвал тишину ночи, как молния, и я поняла: Джаспер уже здесь. Он услышал мой хрип, моё задыхающееся дыхание, моё сердце, которое останавливалось. И он бежал. Дверь слетела с петель раньше, чем я успела моргнуть. В кухню ворвался ветер — и Джаспер. За ним — Карлайл с медицинской сумкой, Эмметт, Розали, Эсми. Последним вошёл Эдвард. Его лицо было белым, как мел. — Она... — начал он и осёкся. Ему не нужно было заканчивать. Он слышал мысли Беллы. Он знал всё. Карлайл уже был рядом со мной. Его холодные пальцы коснулись моего лба, шеи, запястья. Я видела, как его лицо меняется — от сосредоточенного к мрачному, от мрачного к отчаянному. — Яд, — сказал он. — Сильнее прежнего. Слишком большая доза. Я не могу... — Он осёкся. — Человеческая медицина здесь бессильна. — Что? — Голос Джаспера был тихим, но в нём звенела такая ярость, что стёкла в шкафах задрожали. — Что значит «бессильна»? — Есть один способ, — сказал Карлайл, глядя на него. — Ты знаешь какой. Джаспер замер. Я видела его лицо — искажённое мукой. Он помнил. Помнил каждый наш разговор о человеческой жизни. О моём желании прожить её до конца. О морщинах в зеркале. О седых волосах. О детях, которых я мечтала назвать именами, придуманными Розали. — Нет, — прошептал он. — Она не хотела... — У нас нет выбора, — сказал Карлайл. — Либо это, либо она умрёт. Сейчас. Здесь. Я нашла в себе силы поднять руку. Мои пальцы коснулись щеки Джаспера — холодной, твёрдой, родной. Он посмотрел на меня, и в его золотистых глазах я увидела всё. Любовь. Отчаяние. Надежду. Страх. Я кивнула. И Карлайл сделал укус. --- Боль была невыносимой. Я помнила, как читала об этом в книге: три дня агонии, и каждый миг растягивается в вечность. Но читать — одно. Чувствовать — совсем другое. Это была не просто боль. Это был огонь. Он начинался в том месте, где зубы Карлайла коснулись моей кожи, и растекался по всему телу — по венам, по костям, по каждой клетке. Он сжигал меня изнутри, перестраивал, переделывал, уничтожал ту, кем я была, и создавал кого-то нового. Я не могла кричать. Не могла двигаться. Только лежать и гореть. Время исчезло. Были только образы, обрывки воспоминаний, которые вспыхивали и гасли, как искры в темноте. Я видела Александру. Девушку из Петербурга, которая носила серое пальто и ездила на метро. Которая пила кофе из бумажного стаканчика и гладила рыжую кошку Марту по вечерам. Которая читала «Сумерки» в электричке и думала: «Какая глупая история». Я видела её мать — уставшую женщину в белом халате, которая приходила домой поздно и никогда не говорила «я тебя люблю». Но оставляла ужин на плите. Всегда оставляла. Это было её «я тебя люблю». Я видела Алексию. Девушку из Финикса, которая всегда была второй. Которая ходила на полшага позади сестры, опустив глаза. Которая не красила волосы, не спорила, не запирала дверь на ночь. Которая любила сестру, несмотря ни на что. Которая не поняла, за что её убили. Я прощалась с ними. С обеими. С Александрой — с её одиночеством и книгами, с её тихими мечтами. С Алексией — с её безответной любовью к сестре, с её кротостью. Я отпускала их. И они отпускали меня. Я видела будущее. Не то, что было в книге, — книга теперь была только одним из вариантов, тонкой нитью в огромном гобелене. Я видела Вольтури, стоящих перед домом Калленов. Видела Викторию, бегущую через лес с армией новорождённых. Видела Ренесми — маленькую девочку с бронзовыми волосами, которая держала за руку Эдварда. Видела Джаспера — всё ещё рядом, всё ещё моего, даже спустя столетия. И я видела что-то ещё. Что-то новое. Мой дар — тот самый, что делал меня пустотой, белым шумом, слепым пятном, — он ломался и перестраивался. Я чувствовала, как он меняется, как из пассивной защиты превращается во что-то иное. Во что-то, что я смогу использовать. Во что-то, чем я смогу помогать. Всё это время я слышала голос. Низкий, тягучий, с южным акцентом. Он рассказывал мне о Техасе. О том, как пахнет кукурузный хлеб из печи. О том, как мать пела по вечерам — старую балладу о солдате, который вернулся домой. О том, как он сам проходил через обращение — сто шестьдесят лет назад, в болотах Миссисипи, когда Мария вонзила зубы в его шею и он думал, что умирает. О том, что он чувствовал: ту же боль, тот же огонь. О том, что это пройдёт. Обязательно пройдёт. — Я здесь, — говорил голос. — Я держу тебя. Ты справишься. Ты сильная. Ты самая сильная из всех, кого я знаю. Ты падала с лестницы и вставала. Ты умирала — и возвращалась. Ты смотрела в глаза убийце и не отводила взгляд. Ты справишься. Я знаю. Я верю. Я люблю тебя, Алексия. Я люблю тебя. Я люблю тебя... И я держалась за этот голос, как за якорь. Как за единственную нить, связывающую меня с миром живых. --- На третий день всё закончилось. Боль ушла не сразу — она отступала медленно, как волна, которая разбивается о берег и уползает обратно в море. Сначала исчез жар. Потом — огонь в костях. Потом — дрожь, которая сотрясала тело все эти бесконечные часы. И наконец наступила тишина. Я открыла глаза. Мир взорвался. Нет, мир не изменился — изменилась я. Мои глаза, которые раньше видели только узкий спектр света и тени, теперь различали каждую пылинку в воздухе. Я видела, как они танцуют в солнечном луче, просачивающемся сквозь шторы, — миллионы крошечных частиц, золотых и серебряных, медленно кружащихся в невидимом потоке воздуха. Я видела текстуру потолка — каждую трещинку, каждую неровность, каждый мазок краски, положенный decades назад. Я видела паутину в углу — и паука, который спал в её центре, и биение его крошечного сердца. Звуки. Раньше мир был тихим — насколько тихим может быть мир для человека. Теперь он был наполнен симфонией. Я слышала, как ветер шевелит ветви елей за окном, и каждая иголка издавала свой собственный, неповторимый шорох. Я слышала, как вода капает из крана в ванной на первом этаже — размеренно, ритмично, как метроном. Я слышала, как дышат люди в этом доме: Эсми — ровно и спокойно, Розали — поверхностно (вампиры не нуждаются в дыхании, но привычка осталась), Джаспер... Джаспер не дышал. Он сидел рядом со мной, и его дыхания не было слышно, потому что его не было. Но я слышала другое — шорох ткани, когда он чуть сместился, звук его ладони, сжимающей мою руку, тихий, почти неслышный скрип половиц под его стулом. Я слышала всё. Запахи. Лес за окном пах так, будто я стояла посреди чащи, а не в комнате второго этажа. Мокрая хвоя, прелая листва, влажный мох, грибы, растущие у подножия старой ели. Сладковатый аромат сирени, доносящийся откуда-то издалека. Химический запах чистящих средств, которыми Эсми протирала кухонные столешницы неделю назад. И — люди. Я чувствовала их всех: Чарли, который сидел в гостиной и пах табаком, кофе и горем; Эсми, пахнущую ландышами и книжной пылью; Розали — розами, конечно, но под ними — металлом и холодом; Джаспера — лесом, дождём и сухими цветами. И голод. Он пришёл не сразу. Сначала было только восхищение новым миром. Но потом я почувствовала его — сухость в горле, жжение, которое не имело ничего общего с огнём обращения. Жажда. Она пульсировала где-то в глубине, как второе сердце, и требовала, требовала, требовала. Кровь. Человеческая кровь. Тёплая, живая, бьющаяся. Я слышала, как течёт кровь в венах Чарли, — отдельный звук, влажный и ритмичный, — и этот звук был одновременно прекрасным и ужасающим. Я зажмурилась. Нет. Нет. Я не стану. Я не буду. Я — не чудовище. — Тише, — раздался голос. Джаспер. Его холодная ладонь легла мне на лоб. — Тише. Это нормально. Это пройдёт. Не борись с ней — просто позволь ей быть. Не поддавайся. — Джаспер... — Мой голос прозвучал иначе. Чище, звонче, музыкальнее. Как колокольчик. — Я здесь. Я рядом. Я открыла глаза снова — на этот раз медленно, осторожно, — и посмотрела на него. Он сидел на стуле у моей кровати, подавшись вперёд. Его лицо было бледнее обычного — хотя куда уж бледнее, — а под золотистыми глазами залегли тени. Не те, что бывают у людей от недосыпа, — вампиры не спят. Другие. Тени тревоги. Тени трёх дней, проведённых у постели той, кого он любил. — Сколько... — начала я и осёклась. Горло саднило. Не от боли — от жажды. — Три дня, — ответил он. — Почти ровно. Сейчас утро. — Ты всё это время... — Конечно. — Его голос дрогнул. — Я бы никуда не ушёл. Я попыталась сесть. Движение вышло слишком резким — моё тело, новое, вампирское, ещё не знало своей силы. Я вскинула руку и случайно ударила ладонью по спинке кровати. Дерево треснуло. — Осторожнее, — сказал Джаспер, и тень улыбки скользнула по его губам. — Ты теперь сильнее, чем думаешь. В первый год мы все такие. Привыкнешь. Я посмотрела на свою руку. На бледную, сияющую кожу. На пальцы, которые стали длиннее и тоньше — или мне просто казалось? Я поднесла ладонь к глазам и увидела, как она сверкает. Не просто блестит — сверкает. Как будто под кожей рассыпали миллионы крошечных бриллиантов. — Я... — Я замолчала, подбирая слова. — Я больше не человек. — Нет. — Джаспер взял мою ладонь в свои руки. — Но ты всё ещё ты. — Откуда ты знаешь? — Потому что я вижу твои глаза. Я замерла. — Какие они? — Красные. — Он произнёс это спокойно, без отвращения, без страха. — Как у всех новорождённых. Пройдёт несколько месяцев, и они станут золотыми. Если ты будешь придерживаться нашей диеты. — Я буду. — Я знаю. — Он чуть сжал мои пальцы. — Я в тебе не сомневался. Я сидела на кровати — на сломанной кровати, — держала Джаспера за руку и пыталась осознать, что произошло. Я умерла. В третий раз. И воскресла. Снова. Только теперь я была не человеком, занявшим чужое тело. Теперь я была вампиром. Настоящим. Со сверкающей кожей, красными глазами и жаждой, которая пульсировала в горле, как второе сердце. И ещё кое-что изменилось. Мой дар. Раньше он был пассивным. Я была пустотой, белым шумом, слепым пятном. Я ничего не делала — просто существовала, и вампиры не могли прочитать меня. Теперь я чувствовала, что эта пустота превратилась во что-то иное. Во что-то, чем я могу управлять. Я сосредоточилась. Закрыла глаза. И почувствовала, как от меня расходится волна — мягкая, тёплая, успокаивающая. Она коснулась Джаспера, и я увидела, как его плечи чуть расслабились. Как тени под глазами стали чуть менее глубокими. Как его губы дрогнули в удивлённой улыбке. — Что это? — спросил он. — Не знаю. — Я открыла глаза. — Кажется, мой дар изменился. Раньше я была тишиной. А теперь я могу... дарить тишину. — Ты можешь успокаивать, — сказал он задумчиво. — Не менять эмоции, как я. А просто... успокаивать. — Похоже на то. Джаспер долго смотрел на меня. Потом взял мою ладонь и прижал к своей груди — туда, где должно было биться сердце. — Ты всегда была моей тишиной, — сказал он. — А теперь ты можешь дарить её другим. Это прекрасный дар, Алексия. — Спасибо. Он наклонился и коснулся губами моего лба. Холодное, лёгкое прикосновение. Но от него по всему телу разлилось тепло — то самое, которое греет изнутри и не имеет ничего общего с температурой. — Я люблю тебя, — сказал он. — Я знаю. Я тоже тебя люблю. Мы посидели ещё немного. Потом я встала — осторожно, медленно, боясь сломать что-нибудь ещё. Мои ноги коснулись пола, и я почувствовала каждую ворсинку ковра, каждую трещинку в половицах, каждое движение воздуха. — Я хочу увидеть остальных, — сказала я. — Они ждут тебя. --- Я спускалась по лестнице медленно, держась за перила. Не потому что боялась упасть — вампиры не падают, — а потому что боялась сломать перила. Каждое движение требовало концентрации. Я чувствовала себя слоном в посудной лавке: слишком сильной, слишком резкой, слишком... новой. В гостиной были все. Карлайл и Эсми стояли у камина, держась за руки. Розали сидела в кресле у окна, выпрямив спину, как статуя. Эмметт маячил за её плечом, и его лицо, обычно такое весёлое, было серьёзным. Элис сидела на диване, поджав под себя ноги, и её глаза — золотистые, ясные — смотрели на меня с нескрываемым любопытством. Эдвард стоял у дальней стены, скрестив руки на груди, и его лицо было трудно прочитать. И Чарли. Мой отец сидел на диване, сгорбившись, и выглядел так, будто постарел на десять лет за эти три дня. Его глаза были красными — не вампирской краснотой, а человеческой, от недосыпа и слёз. Когда я вошла, он поднял голову. Посмотрел на меня. На мою сверкающую кожу. На мои красные глаза. На то, как я двигаюсь — слишком плавно, слишком бесшумно. — Алекс? — прошептал он. — Это я, пап. Он встал. Подошёл ко мне — медленно, неуверенно. Протянул руку и коснулся моей щеки. Его пальцы были тёплыми и шершавыми, и от них пахло табаком. Я замерла, боясь его напугать. Боясь, что он отдёрнет руку. Но он не отдёрнул. — Ты холодная, — сказал он. — Знаю. — И кожа... светится. — Знаю. — И глаза... — Красные. — Я опустила взгляд. — Это временно. Через несколько месяцев они станут золотыми. Чарли долго молчал. Потом вздохнул — тяжело, глубоко, по-стариковски. — Я не понимаю, что произошло, — сказал он. — Карлайл пытался объяснить. Что-то про яд, про обращение... Я не всё понял. Но я понял главное. — Он посмотрел мне в глаза. — Ты жива. И ты всё ещё моя дочь. Я обняла его. Осторожно. Очень осторожно. Он был хрупким — человеком, которого я могла бы сломать одним неловким движением. Но я не сломала. Он обнял меня в ответ, и мы стояли так посреди гостиной — вампир и человек, отец и дочь. Потом подошла Розали. Она остановилась передо мной, и я увидела, как её лицо — обычно такое сдержанное, такое холодное — на мгновение потеряло всю свою обычную броню. Она не плакала — вампиры не плачут. Но она прижала ладонь к губам и закрыла глаза. Когда она открыла их снова, в них стояло что-то, чего я раньше никогда не видела. Что-то очень тёплое. — Ты жива, — сказала она. Это прозвучало почти как молитва. — Жива. Она пересекла разделявшее нас расстояние и обняла меня — крепко, по-настоящему, не сдерживая силы. Я обняла её в ответ, всё ещё привыкая к тому, как по-новому ощущается мир. — Я же говорила, — прошептала Розали. — Кто-то же должен научить эту семью стилю. Я рассмеялась — впервые после обращения. И этот смех прозвучал по-новому: чище, звонче, но всё ещё по-человечески. Потом меня окружили остальные. Эсми — с объятиями и словами о том, как она волновалась. Карлайл — с доброй, врачебной улыбкой и вопросом о том, как я себя чувствую. Элис — с восторженным щебетанием о том, что я «наконец-то одна из нас» и что теперь мы сможем вместе ходить по магазинам. Эмметт — с медвежьими объятиями и криком: «Я знал! Я всегда знал, что ты станешь крутой!» Даже Эдвард подошёл — сдержанно, но искренне, — и сказал: — Добро пожаловать в семью. По-настоящему. И я стояла посреди этой гостиной, окружённая вампирами, которых когда-то считала вымышленными персонажами, и чувствовала себя... дома. Позже, когда все немного успокоились, я вышла на крыльцо. Солнце только вставало над лесом — майское, нежное, золотое. Его лучи коснулись моей кожи, и она засверкала, как миллионы бриллиантов. Я подняла руку и стала смотреть, как свет играет на моих пальцах, на запястье, на предплечье. Это было красиво. Неестественно, но красиво. Джаспер вышел следом. Встал рядом, взял мою ладонь в свою. Его кожа тоже сверкала — но мягче, приглушённее, как старая монета. — Ты говорила, что хочешь прожить человеческую жизнь, — сказал он, глядя на лес. — Мне жаль, что так вышло. — Не жалей. — Я сжала его пальцы. — Я выбрала. Не обращение — я выбрала тебя. Остальное — детали. Он повернулся ко мне. Его красные глаза — нет, теперь они были золотыми, — встретились с моими. — Навсегда? — спросил он. — Навсегда, — ответила я. И мы стояли на крыльце дома Калленов, держась за руки, пока солнце поднималось над лесом. Две пары золотистых глаз. Две вечности. Одна история, которая только началась. --- Я всё ещё привыкала к новому телу. Каждое утро начиналось с тренировок: Джаспер учил меня дозировать силу, не ломать дверные ручки, не раздавливать чашки. Эмметт был моим спарринг-партнёром — он мог выдержать любой удар и только смеялся, когда я случайно впечатывала его в стену. «Отлично, мелкая рыжая! — орал он. — Ещё раз!» Розали взяла на себя мой гардероб. Вся моя человеческая одежда теперь казалась грубой, тусклой, неприятной на ощупь. Она возила меня по магазинам — теперь уже не только в Порт-Анджелес, но и в Сиэтл, — и учила выбирать ткани, которые не раздражали новую, слишком чувствительную кожу. Карлайл и Эсми помогали мне с жаждой. Мы ездили на охоту вместе — сначала я, потом Джаспер, потом ещё кто-то из семьи. Я училась выслеживать оленей, нападать, пить. В первый раз меня чуть не вывернуло — не от вкуса (вкус был... странным, но не отвратительным), а от осознания того, что я делаю. Но голод был сильнее. И с каждым разом становилось легче. Элис, наконец-то, перестала видеть во мне загадку. Когда я стала вампиром, мой «чужеродный код» исчез — или, скорее, трансформировался. Я больше не была слепым пятном. Элис могла видеть моё будущее — не всегда чётко, но гораздо лучше, чем раньше. Это её несказанно радовало. Эдвард держался в стороне. Он не был враждебен — просто тих. После разоблачения Беллы и её отъезда в Финикс он стал ещё молчаливее обычного. Я понимала. Он любил женщину, которая оказалась убийцей. И даже если он остался с ней до конца — даже если он не бросил её в тот страшный вечер, — это не значило, что он простил. Это значило только то, что он не мог уйти. В тот вечер мы все были в гостиной. Эмметт и Розали играли в шахматы — вернее, Эмметт пытался играть, а Розали его разгромила в четвёртый раз подряд и теперь снисходительно объясняла, где он ошибся. Эсми читала книгу. Карлайл просматривал медицинский журнал. Джаспер сидел рядом со мной на диване, и мы просто наслаждались тишиной — той самой, которая теперь была не только моим даром, но и нашей общей реальностью. Внезапно Элис замерла. Она сидела у камина, поджав ноги, и вдруг выпрямилась. Её глаза расширились, зрачки сузились — она видела видение. Через несколько секунд она моргнула и посмотрела на Эдварда. — У нас будет гостья, — сказала она. — Кто? — спросил Карлайл. — Не знаю. Я не видела её раньше. Но она... важная. Прежде чем кто-то успел задать следующий вопрос, в дверь постучали. Карлайл поднялся и пошёл открывать. Мы все замерли — вампиры не нуждаются в том, чтобы замереть, но привычка осталась. Я слышала, как открылась дверь. Слышала незнакомый голос — низкий, мелодичный, с лёгким акцентом, который я не сразу определила (позже оказалось — испанский, но очень старый, almost вымерший). Слышала, как Карлайл отвечает: «Да, конечно. Проходите». И она вошла. Девушка была высокой. Выше меня, выше Розали, почти вровень с Джаспером. У неё были тёмно-каштановые волосы — не чёрные, как у Элис, а именно каштановые, с медным отливом, — заплетённые в простую косу, которая спускалась до пояса. Коса была немного растрёпана, из неё выбивались пряди, и это придавало её облику что-то живое, несовершенное, настоящее. Лицо — зрелое, с тонкими чертами и высокими скулами. Ей было около тридцати на момент обращения, и это чувствовалось: в уголках глаз залегли лёгкие морщинки, которые вампирская природа заморозила, но не стёрла. Она была красива, но не той холодной, статуарной красотой Розали, а другой — тёплой, земной, как осенний лес. Одета она была просто: дорожный плащ тёмно-зелёного цвета, затёртый на плечах, сапоги, потрёпанный рюкзак за спиной. Видно было, что она провела в пути много дней, а может, и недель. Но главное — её глаза. Они были красными. Ярко-красными, как у новорождённого. Но она не была новорождённой. Она была старой — очень старой, — и её красные глаза говорили о том, что она никогда не отказывалась от человеческой крови. В гостиной стало тихо. Эмметт напрягся. Розали прищурилась. Джаспер чуть сместился, заслоняя меня плечом — старая привычка, от которой он не мог избавиться. — Меня зовут Исабель, — сказала она. Её голос звучал спокойно, но в нём чувствовалась усталость. Не физическая — вампиры не устают. Другая. Та, что копится столетиями. — Я кочевница. Живу одна больше двухсот лет. Я услышала о вас от Лорана — он сказал, что есть семья, которая не охотится на людей. Мне стало любопытно. Я пришла... посмотреть. Если вы позволите. — Лоран? — переспросил Карлайл. — Вы знакомы? — Мы встретились несколько месяцев назад. Он рассказал о вас. О вашей диете. О том, что вы живёте среди людей и не поддаётесь жажде. — Она чуть улыбнулась — устало, но искренне. — Я не была уверена, что это возможно. Я хотела увидеть своими глазами. Карлайл кивнул. — Вы голодны? — спросил он. — У нас нет человеческой крови, но... — Я знаю. — Исабель покачала головой. — Лоран предупредил. Я не жду, что вы мне предложите... то, к чему я привыкла. Но я бы хотела попробовать. Ваш образ жизни. Хотя бы на время. Я устала скитаться. — Добро пожаловать, — сказал Карлайл. — Оставайтесь столько, сколько захотите. Исабель шагнула в гостиную — и в этот момент Эдвард поднял глаза. Я видела, как это случилось. Он стоял у дальней стены, скрестив руки, и смотрел куда-то в пол, погружённый в свои мысли. Но когда Исабель вошла, когда её голос раздался в комнате, он поднял голову. Их взгляды встретились — красные глаза и золотые, — и мир замер. Эдвард не дышал. Он просто смотрел на неё, и его лицо — обычно такое напряжённое, такое измученное — вдруг стало спокойным. Безмятежным. Как у человека, который долго блуждал в темноте и наконец увидел свет. — Я не слышу её, — прошептал он. — Что? — Карлайл повернулся к нему. — Её мысли. Я не слышу их. — Эдвард говорил медленно, будто сам не верил в то, что говорит. — Это не щит. Не как у Беллы. Это другое. Её сознание... оно как река. Глубокая, спокойная. Я не могу войти в него. Я могу только стоять на берегу и смотреть. Исабель посмотрела на него. Её красные глаза чуть расширились — она тоже что-то почувствовала. — А ты, — сказала она, и её голос прозвучал мягче, чем раньше. — Ты читаешь мысли. — Да. — И мои — нет. — Нет. Она долго смотрела на него. Потом улыбнулась — иначе, чем раньше. Не устало, а задумчиво. — Это приятно, — сказала она. — Быть закрытой книгой. Элис на диване тихонько рассмеялась. Она видела это. Конечно, видела. Джаспер чуть сжал мою ладонь. Я повернулась к нему, и он едва заметно кивнул — мол, «вот так бывает». Эдвард шагнул вперёд. — Добро пожаловать, — сказал он. И в его голосе — впервые за долгое время — прозвучала надежда. --- Три недели спустя мы узнали новость. Был вечер. Мы только вернулись с охоты — я, Джаспер, Эмметт и Розали. Исабель оставалась с нами всё это время. Она всё ещё пила человеческую кровь, но реже. Гораздо реже. Карлайл помогал ей, как когда-то помогал Джасперу, и она делала успехи. А ещё она проводила много времени с Эдвардом. Говорила, что он напоминает ей кого-то из её прошлого. Не уточняла, кого. Я была на кухне, когда зазвонил телефон. Чарли. — Алекс? — Его голос был глухим. Не просто уставшим — убитым. — Пап? Что случилось? — Белла. — Он замолчал. Я слышала, как он дышит — тяжело, с трудом. — Она... Она попала под машину. В Финиксе. Сегодня утром. Я замерла. Мир вокруг сузился до одной точки — до голоса отца в телефонной трубке. — Она... — Я не могла произнести это слово. — Она умерла. — Чарли выдохнул, и этот выдох прозвучал как стон. — Водитель был пьян. Несчастный случай. Рене позвонила мне час назад. Я... Я не знаю, что делать, Алекс. — Я сейчас приеду. — Не надо. — Он помолчал. — Сиди дома. Я сам... Я сам справлюсь. — Пап... — Я люблю тебя, Алекс. Просто... помни это. Ладно? — Я люблю тебя, пап. Он повесил трубку. Я стояла на кухне, прижимая телефон к уху, хотя там уже звучали гудки. За окном шумел дождь — очередной форкский дождь, бесконечный, монотонный. В гостиной смеялся Эмметт. Розали что-то говорила ему — наверное, опять ругала за шахматы. Жизнь продолжалась. А где-то в Финиксе, на залитом солнцем перекрёстке, Белла Свон перестала существовать. Я не знала, что чувствовать. Радость? Нет. Облегчение? Отчасти. Горе? Немного — по той девочке, которой она когда-то была, до того как ненависть сожрала её изнутри. Но больше всего — пустоту. Тишину. Ту самую, которую я когда-то дарила Джасперу. — Алексия. Я обернулась. Джаспер стоял в дверях кухни. Он, конечно, всё слышал — вампирский слух не пропускает ничего. — Белла умерла, — сказала я. — Я знаю. — Её сбила машина. В Финиксе. Несчастный случай. — Я знаю. Он подошёл и обнял меня со спины. Его холодные руки сомкнулись на моей талии, и я откинулась назад, прижимаясь к его груди. Он ничего не говорил — просто держал. И этого было достаточно. — Я не хотела её смерти, — прошептала я. — Знаю. — Я просто хотела, чтобы она перестала пытаться меня убить. — Знаю. — А теперь... теперь всё кончилось. — Да. — Он поцеловал меня в макушку. — Кончилось. Мы стояли так долго. За окном шумел дождь. В гостиной затих смех — кажется, остальные тоже узнали новость. Тишина в доме стала глубже, плотнее, почти ощутимой. А потом я выдохнула — и отпустила. Беллу. Прошлое. Страх. Всё, что держало меня в напряжении все эти месяцы. Это закончилось. Не так, как я думала. Не так, как было в книге. Но закончилось. Я была вампиром. У меня была семья. У меня был Джаспер. И впереди была вечность. Я вышла на крыльцо. Дождь уже перестал, и небо на востоке начало светлеть. Солнце ещё не взошло, но звёзды уже гасли одна за другой, уступая место серой предрассветной дымке. Лес стоял мокрый, притихший, и в его тишине было что-то торжественное. Джаспер вышел следом. Встал рядом, взял меня за руку. — О чём ты думаешь? — спросил он. — О том, что книга закончилась, — ответила я. — А история продолжается. — И куда она пойдёт дальше? — Не знаю. — Я посмотрела на него и улыбнулась. — Но мы пойдём вместе. Он улыбнулся в ответ. В предрассветном сумраке его лицо казалось вырезанным из мрамора, но в золотистых глазах горело что-то живое. Что-то тёплое. Что-то вечное. Мы стояли на крыльце дома Калленов и смотрели, как солнце поднимается над лесом. Его первые лучи коснулись верхушек елей — и те засверкали, как будто их посыпали бриллиантовой крошкой. Ещё немного — и свет доберётся до нас. До нашей кожи. До наших глаз — золотых и красных. Где-то вдалеке, в лесу, запела первая утренняя птица. За ней — вторая. Третья. Лес просыпался. И мы стояли на пороге нового дня. Новой жизни. Новой истории, которую ещё предстояло написать. — Готова? — спросил Джаспер. — Всегда готова.