Глава 6

Я от крови дракона, — думала она. — Если они чудовища, то и я тоже. Джордж Мартин. Танец с драконами.

***

128 год от Завоевания Эйгона

Её покои были одними из самых больших на Драконьем Камне — не королевские, разумеется, но достаточно просторные, чтобы вместить и высокое ложе с резным балдахином, и дубовый стол, заваленный книгами. Находились они в непосредственной близости от покоев матери — принцессы Рейниры, — и это соседство всегда казалось Эймме чем-то средним между защитой и надзором. Она любила сама зажигать свечи. Любила этот неспешный, священный ритуал: подносить тонкую восковую палочку к огню камина, ждать, пока фитилёк займётся робким, дрожащим пламенем, а потом переходить от одного канделябра к другому, разгоняя полумрак. В такие минуты ей казалось, что она сама управляет светом. А потом, когда свечи уже горели золотистым сиянием, она устраивалась в кресле у камина — ноги поджаты, тяжёлый фолиант на коленях — и вчитывалась в истории. Слова давно знакомы, но ритм их успокаивал, а имена давно умерших людей казались куда более живыми, чем многие из тех, кто обитал в этом мире наяву. Платье уже было скинуто — бесформенной золотистой лужицей оно свисало со спинки стула. Вместо него на ней была простая ночная рубашка из тонкого льна и шаль цвета морской волны, наброшенная на плечи. Эймма, погружённая в чтение, не сразу услышала шаги. Джекейрис вошёл в покои, как всегда, без малейшего предупреждения. Дверь распахнулась, и он оказался внутри прежде, чем она успела поднять голову. Мать говорила ему не раз — мягко, но настойчиво, — что в его возрасте пора бы быть осмотрительнее, что к сестре, пусть и родной, следует стучаться. Но принца это, кажется, не заботило вовсе. Он всегда был порывист, всегда жил так, словно время подгоняет его, и эта торопливость лишь усилилась после их ухода из столицы. За последние несколько лет, проведённые вдали от двора, он возмужал. Вытянулся, раздался в плечах, и юношеская мягкость черт уступила место чему-то более резкому и твёрдому. Характер его закалился, как сталь: он стал требовательнее, властнее, нетерпимее к возражениям. Эймма замечала это с лёгкой, щемящей тревогой. Он становился похож на Деймона — всё больше и больше, с каждым днём, — хотя сам Джекейрис всякий раз яростно это отрицал. Но манера говорить, манера хмуриться, манера смотреть на людей так, словно он уже всё за них решил, — всё это было от него. От человека, который никогда не был ему кровным отцом. Всякий раз, когда она указывала ему на это, Джекейрис лишь хмурился и отрицал, но сходство проступало помимо его воли. Все её братья, за исключением лишь мягкого Люцериса, рано или поздно начинали подражать Деймону — кто в осанке, кто в манере говорить, кто в том, как держать меч. А Джоффри, не знавший в своей жизни иной мужской фигуры, и вовсе называл принца отцом. Прилюдно. Всегда. Без малейшего стеснения и с той яростной, непреклонной верой, какая бывает лишь у детей, ещё не научившихся отличать желаемое от действительного. Порочный принц не возражал и, кажется, был вполне рад такому стечению обстоятельств. По крайней мере, при ней и при жене, принцессе Рейнире, он ничем не разделял родных сыновей и приёмных. Разве что с Джекейрисом Деймон всегда становился чересчур уж строгим и требовательным. — Мама запретила тебе читать по ночам. Голос брата вырывает её из полудрёмы. Эймма вздыхает и закрывает книгу, а потом откладывает тяжёлый фолиант на стол. Поднимается с кресла, кутаясь в шаль. — А тебе запретила ходить ко мне по ночам, — парирует она, подойдя к большому медному зеркалу. Она берёт в руки гребень и начинает медленно, размеренно расчёсывать серебряные пряди, распуская их на ночь. Джекейрис в зеркале стоит позади — руки скрещены на груди, плечи расправлены, и в глазах его, тёмных и блестящих, пляшут отблески огня. Гребень в очередной раз застревает в непослушных, спутанных прядях, и она дёргает, отчего кожа головы отзывается острой болью. Губы её кривятся, и сквозь стиснутые зубы вырывается шипение: — Ненавижу. — Если ты не любишь красоту, mandis, — раздаётся у самого уха негромкий голос, — то, верно, должна ненавидеть и себя. Его пальцы касаются её серебряных волос прежде, чем она успевает возразить. Мягко, без усилий, они проходятся по спутанным прядям, распутывая узлы. От прикосновения этого веет странным теплом. Он стоит очень близко — так близко, что затылком она чувствует его размеренное, ровное дыхание. Это один из тех моментов, когда, кажется, ещё чуть-чуть — и Джекейрис переступит незримый порог дозволенного. В такие мгновения он её пугал. Не тем, что мог причинить боль, а тем, как менялось его лицо: черты вдруг застывали, делались устрашающими и совершенно нечитаемыми, точно он становился кем-то иным, кого она не знала вовсе. Он прикрывает глаза и медленно, глубоко вдыхает — запах мыла и полевых цветов, исходящий от её волос, заполняет лёгкие. Ресницы его чуть подрагивают, а на губах проступает тень улыбки. Он не отпускает прядей, перебирая их пальцами, рассматривая, ощупывая, точно пытается отыскать в них нечто, ведомое лишь ему одному. Потом пальцы его скользят ниже — к шее, туда, где под тонкой, бледной кожей угадывается размеренное биение жизни. Он задерживается там, нащупывая пульс. — Ты надела серьги, которые я тебе подарил, — произносит он, и голос его полнится самодовольством. Кончики пальцев касаются тёмного металла в мочке её уха. Она никогда не знала, как отвечать на эти прикосновения, на эти взгляды, в которых таился ничем не прикрытый намёк. Не знала — и потому не шевелилась. Молчала. Просто стояла перед ним, глядя в медное зеркало, и ждала. Джекейрис обычно отстранялся сам — резко и досадливо, — словно вдруг вспоминал, что перешёл черту. Вот и теперь он убирает руку. Но не отходит. Продолжает стоять вплотную, лицом к ней, и дыхание его по-прежнему касается её затылка. Он тянет завязки чёрного плаща и отбрасывает тяжёлую дорожную парчу в сторону. Тёплые пальцы вновь касаются её лица — медленно, очень медленно, оглаживая линию скул, скользя по подбородку, задерживаясь в ямочке под нижней губой. Эймма всё это время смотрит на его отражение в зеркале. На карие, глубокие, точно древесина, глаза. На прямой, с лёгкой горбинкой нос. На россыпь едва заметных веснушек, проступивших на переносице. На губы — те самые губы, что внезапно, без предупреждения, касаются её правой щеки. Она кожей чувствует их шероховатость, их неровность. В нос ударяет запах хвои и дождя, и мокрые тёмные кудри касаются её виска, оставляя на коже влажный, прохладный след. Он резко разворачивает её к себе лицом — так стремительно, что она не успевает даже ахнуть, — и Эймма замирает. Словно статуя. Словно зверёк, попавший в силки. Взгляд брата, устремлённый на неё в упор, горит в полумраке чем-то невысказанным. Джейс хватает её за плечи, удерживая на месте, хотя она и не пытается бежать. Слегка наклоняет подбородок вниз, и каштановые пряди падают на глаза, не скрывая их, но делая в дрожащем свете свечей почти нечеловеческими. Кожа носа у него холодная, а дыхание горячее, обжигающее, когда он наклоняется ближе. Руки её, до этого безвольно висевшие вдоль тела, медленно, словно преодолевая сопротивление, поднимаются и ложатся на его грудь — туда, где под кроваво-красным камзолом бьётся сердце. Она не знает, чего хочет. Оттолкнуть, чтобы брат пришёл в себя? Притянуть ближе? Или просто замереть и ожидать, что будет дальше? Ощущать губы кожей и ощущать их собственными губами — две совершенно разные вещи. Эймма понимает это, стоит только Джекейрису коснуться её уст своими. Сперва это лишь прикосновение — лёгкое, невесомое, словно он и сам не верит, что делает это. Руки его с плеч переходят на шею, обхватывая с обеих сторон, и большие пальцы ложатся на пульсирующие жилки у горла. Он вдруг становится ещё ближе — невозможно, немыслимо близко, — точно и впрямь в силах слиться с нею в одну плоть. Отстранившись, он едва шепчет: — Yne kelīs, iā… Это не первый поцелуй — и уже точно не последний. Прежде всё обрывалось, стоило им отстраниться друг от друга: несколько мгновений близости, потом несколько дней цепких взглядов через стол, через зал, а потом всё начиналось заново. Круг за кругом, без конца и без исхода. Сейчас же всё иначе. Эймма чувствует это телом раньше, чем разумом. Внизу живота разливается приятный, тянущий жар — тот самый, о котором шептались служанки, заливаясь краской стыда и пряча глаза. Она думала, что это выдумки, глупые басни. До этого самого мгновения. Она отстраняет ладони от груди брата, но лишь для того, чтобы опереться позади на гладкое дерево будуара. Резное, тёмное, холодное — оно холодит ладони, пока она приподнимается и садится на край, слегка раздвинув колени. Дрожащие пальцы тянутся к шокированно застывшему Джекейрису — не к лицу, не к плечам, а ниже, к завязкам его штанов, — и сжимаются на грубой ткани, притягивая его ближе. Ближе, чем когда-либо прежде. — А что будет иначе? — выдыхает она, и голос её, прежде робкий, теперь звучит дерзко. Она целует первой — смело, требовательно, — и чувствует, как губы принца медленно растягиваются в улыбке. Он не отвечает словами. Ему не нужно. Его руки уже скользят по её бёдрам, сминая тонкую ткань ночной рубашки. На этот раз робости нет. Есть что-то иное — чему они ещё не в силах подобрать название, но что-то неизбежное. Эймма чувствует, как тёплый язык касается верхнего ряда её зубов, как его зубы прикусывают её нижнюю губу, как Джейс, не отрываясь от поцелуя, стягивает с плеч камзол, и тот падает на пол. Он остаётся в одной тонкой рубахе, и сквозь неё она ощущает жар его тела. Его ладонь скользит вверх по её бедру, задирая подол выше, сминая лён, и пальцы — те самые пальцы, что ещё недавно касались её волос с такой нежностью, — вдруг касаются её там, где она не ожидала. Эймма издаёт стон — приглушённый, сорвавшийся прямо в его губы, — и сама пугается этого звука. А потом раздаётся скрип двери. И торопливые, шлёпающие босыми пятками шаги. Они замечают чужое присутствие лишь тогда, когда тишину разрывает звонкий детский голосок: — Вау. Эйгон стоит в дверях, прижав маленькую ладошку к лицу. Но ладошка эта растопырена, а пальцы разведены в стороны, — и из щели между ними блестят два широко распахнутых, любопытных глаза. Он в ночной рубашке до пят, босой, со своей любимой игрушкой: деревянным драконом, что подарили ему родители на именины. Эймма судорожно одёргивает рубашку вниз, прикрывая бёдра, и ткань застревает, путается в пальцах. Щёки её пылают. Джейс поворачивается к брату — медленно, с выдержкой, — и голос его звучит почти ровно, почти спокойно, лишь самую малость хрипло: — Можешь убрать руку, Эйгон. Мальчик послушно опускает ладошку, но глаза его всё ещё горят тем же жадным, непонимающим любопытством. Джейс отстраняется от сестры и поднимает с пола сброшенный камзол. — Чем это вы таким интересным занимались? — произносит Эйгон, вытягивая шею и приподнимаясь на цыпочках, точно это может прибавить ему роста и веса. Он неторопливо, с важным видом направляется к ним. Джейс закатывает глаза и бормочет какую-то неслышную брань — губы его шевелятся беззвучно, но Эймма слишком хорошо знает брата, чтобы не угадать смысл. Сама она прикусывает губу, из последних сил сдерживая смех, — уж слишком серьёзен и деловит этот детский голосок. — Ты что тут забыл вообще? — спрашивает Джейс, скрещивая руки на груди. — А ты? — парирует Эйгон. Он останавливается рядом с сестрой и задирает голову, глядя на старшего брата снизу вверх, но при этом умудряясь сохранять вид победителя. «Воспитание Деймона даёт свои плоды», — проносится в голове у Эйммы, и она, подавив улыбку, подхватывает мальчика на руки. Тот доверчиво обвивает её шею тёплыми ручонками, а деревянный дракон, зажатый в кулачке, упирается ей в ключицу. Она несёт его к собственной кровати — прочь от холодного пола, что так и норовит застудить босые детские ступни, — и усаживает на край, среди смятых простыней. — Можно я посплю с тобой, Эмми? — маленькие ладошки складываются в умоляющем жесте. — Мне страшно одному. Эймма смотрит в эти родные, тёмно-фиолетовые глаза и понимает, что не может отказать. Никогда не могла. И никогда не сможет. Эйгон переводит взгляд на старшего брата, смешно прищуривается, морща нос, и некоторое время сосредоточенно раздумывает. Потом изрекает — важно, покровительственно: — Так уж и быть. Ты уговорил. Я разрешу тебе взять меня завтра покататься на Вермаксе. Джейс ухмыляется. — С чего это вдруг, Эгг? — Эх, — маленькая ладошка театрально взлетает ко лбу, и принц, закатив глаза, картинно падает навзничь на белые простыни, раскинув руки в стороны. Деревянный дракон выскальзывает из пальцев и откатывается к подушке. — Иначе как маменька узнает, чем вы тут занимались… — Понял, — перебивает Джейс, выставляя перед собой раскрытые ладони в примирительном жесте. Хотя Эйгон мог бы и не ябедничать. Джекейрис в любом случае никогда бы не отказал ему — ни в полёте, ни в чём-либо ещё. Просто не умел. И маленький шантажист, разумеется, прекрасно это знал.

***

Тёмно-зелёные крылья Вермакса рассекают белую пелену облаков, и дракон устремляется ввысь — туда, где лучи полуденного солнца пробиваются сквозь серую завесу, озаряя мир внизу. Эйгон сидит впереди, пристёгнутый ремнями со всех возможных сторон — на совесть, как и велела мать, — и, раскинув правую руку, издаёт торжествующий, пронзительный крик. Ветер подхватывает его голос и уносит прочь. Серебряные волосы мальчишки растрёпаны в пух и прах, щёки раскраснелись, а тёмно-фиолетовые глаза устремлены вниз — туда, где среди зелёных холмов угадываются крошечные очертания домов. Джейс улыбается, придерживая младшего брата за плечи. Хватка его крепка, хотя, если бы Эйгон и захотел вырваться, упасть он бы не смог при всём желании. Вдали, у подножия замка, стоят Утренняя Заря и Арракс. Золотистая чешуя драконицы тускло поблёскивает в скупом солнце, а Арракс, жемчужно-серый, нервно перебирает крыльями, точно ему не терпится вновь взмыть в небо. Эймма сидит на плоском, нагретом валуне, обхватив колени руками, а вокруг неё кружат Джоффри и маленький Визерис — кружат, как два назойливых мотылька, явно намереваясь вывести сестру из себя. Джоффри что-то громко шепчет брату на ухо, и оба заливаются смехом. Люцерис касается ладонью тёплой чешуи своего дракона и, оторвавшись, неторопливо направляется к сестре. Подойдя, он останавливается рядом и задирает голову, провожая взглядом Вермакса, что парит где-то высоко-высоко, почти у самых облаков. — Ты говорила ему, Эмми? Эймма качает головой, но взгляда не поднимает. — Лучше он узнает от нас, чем от матери, mandis, — Люцерис присаживается рядом. — Помолвку должны устроить как можно быстрее. Ты сама знаешь. Три дня назад Люцерис стал свидетелем — разумеется, совершенно случайно, — разговора их матери с принцессой Рейнис Таргариен. Он не подслушивал, он вообще не умел подслушивать, но дверь была приоткрыта, а голоса звучали так громко и так яростно, что не услышать их мог бы только глухой. С его слов, они сперва что-то горячо и резко обсуждали — он не разобрал всех слов, лишь отдельные обрывки, — а потом пришли к соглашению. Решили поженить Бейлу и Джекейриса. Такой слух, впрочем, ходил уже давно — то затихая, то вспыхивая с новой силой. Вот только имелась одна загвоздка. Рейнира всегда была уверена — и уверяла в том старшего сына, — что выдаст за Джекейриса старшую дочь. Эймму. Как велит древняя традиция их дома. Обещание это, данное, быть может, сгоряча, наедине, в минуту материнской нежности, проросло в Джекейрисе так глубоко, что теперь вырвать его оттуда казалось делом немыслимым. Болезненным. Кровавым. Он жил с этой уверенностью — что Эймма будет его женой, — и она стала частью его самого, как сердце или дыхание. И теперь, когда политика требовала иного, когда союз с Бейлой сулил поддержку Дрифтмарка и флот Веларионов, этого оказывалось недостаточно, чтобы переубедить упрямого принца. — Мы не можем знать наверняка, Люк, — говорит она, хватая мелкие камушки и вяло, бездумно бросая их на изумрудную траву. — Мы знаем наверняка, Эмми, — парирует он, не сводя глаз с младших братьев, что носятся меж валунов, точно вспугнутые зайцы. — И мы должны что-то сделать. Молчать больше нельзя. Джоффри резко останавливается — так резко, что бегущий за ним и ничего не подозревающий Визерис со всего маху врезается в плечо брата. Чудом удержав равновесие, тот сперва ошарашенно смотрит на Джоффри, а потом переводит взгляд на них, слегка подозрительно прищурив глазки. — Что это вы шепчетесь? — изрекает Джоффри деловито, поставив руки на бока и кивком велев младшему брату сделать то же. Визерис послушно копирует его позу. Люцерис вздыхает. Он поднимает правую руку и указывает пальцем в небо, где Вермакс всё ещё чертит круги над холмами, а потом произносит — строго, весомо, тоном, не терпящим возражений: — Если будете нам мешать, я скажу Джейсу, чтобы он вас больше не катал на драконе. Визерис бледнеет. Он судорожно тянет брата за край алого камзола и что-то яростно, лихорадочно шепчет ему на ухо, очевидно, отговаривая от дальнейших препирательств. Джоффри колеблется лишь мгновение, а потом сдаётся — без боя, без единого слова. Через секунду их силуэты уже мелькают среди близлежащих валунов. — Люк, — скорбно произносит Эймма. — Я не знаю, что делать. Я… Люцерис молчит, вглядываясь в даль холмов. Он не договорил. Не рассказал, как Рейнира заметила его, стоящего в полумраке у приоткрытой двери, как скрестила руки на груди — в знак недовольства или волнения, трудно было сказать, — и как позвала зайти. Он вошёл, и дверь за ним затворилась. Они беседовали долго. Люцерис не помнит, сколько времени прошло, но почему-то каждая минута тянулась мучительно. Снова начались разговоры о наследии и долге, о том, чего он никогда не любил и всегда избегал, ибо не считал себя достойным. Но возражать матери он не смел. Никогда не смел. И тогда Рейнира объявила ему — мягко, но не терпящим возражений тоном, — что Эймма, скорее всего, станет его женой. Что он уже почти мужчина, и едва Джекейрис и Бейла поженятся, она обручит и их. Первое чувство, которое он тогда испытал, было мерзким. Тяжесть в груди — удушливая, свинцовая, — словно он кого-то предаёт. Словно он уже предал. Джейс никогда ему этого не простит. Никогда. Он будет ненавидеть его до конца своих дней — и его детей, и детей его детей. Да, так и будет. Джейс закрывает глаза и даже тогда видит её лицо. Он живёт этой мыслью, он дышит этой мыслью, он мечтает о ней с тех самых пор, как у сестры пошла первая кровь. А он, Люцерис, отберёт это у него. Отнимет не потому, что хочет, не потому, что сам выбрал, — а лишь потому, что долг в их мире перевешивает чувства. Мягкие пальцы Эйммы касаются его руки, и он вздрагивает, выныривая из тёмных дум. Она сжимает его ладонь и вымученно улыбается, словно и впрямь знает, куда унеслись его мысли. А может, и знает. Она всегда была чересчур сообразительной и наблюдательной, всегда умела чувствовать людей — их настроения, их страхи, их скрытую боль. Рейнира говорила, что это дар. Люцерису временами казалось — проклятие. Могла ли она возненавидеть брата за это? Он надеется, что нет. Её робкое, доброе сердце не способно на такое мерзкое, разъедающее чувство. Она не из тех, кто сеет ненависть. — Ты опять носишь бремя, которое сам и сочинил, — говорит она. Ладонь его, переплетённая с её ладонью, опускается на её колени, укрытые розовым платьем. Люцерис смотрит на их сплетённые руки и чувствует, как ком в горле медленно рассасывается, уступая место чему-то иному. Не облегчению. Скорее, смирению. — Ты знаешь, что матушка никогда бы не отвернулась от чувств собственных детей. Но она сделала это. Глаза Эйммы слегка увлажняются. — Отец говорит, что будет война. И если этот брак хоть на миллиметр приблизит нас к победе, то наши чувства — ничто по сравнению с той кровью, что прольётся потом. Надо молиться, чтобы Боги не потребовали большего. Ветер, прилетевший с моря, треплет её серебряные волосы, выбившиеся из косы, и солнце на миг выглядывает из-за туч, озаряя холмы. Эймма кладёт голову ему на плечо. Щека её прижимается к грубой, пропылённой ткани его плаща, и она зарывается носом в мягкие складки, вдыхая запах дракона. Веки её тяжелеют и опускаются сами собой, и она, забывшись на миг, наслаждается этой редкой, хрупкой тишиной. Где-то среди валунов, перебивая друг друга, заливаются смехом Джоффри и Визерис. Люцерис открывает рот. Слова уже вертятся на языке — вопрос или, может быть, признание, — но он не успевает их произнести. Его взгляд устремляется ввысь, туда, где Вермакс, раскинув тёмно-зелёные крылья, заходит на посадку. Время сейчас неподходящее. Да и Джекейрис, едва спрыгнув с седла и завидев, как Эймма прижимается к брату, недобро и ревниво хмурит брови. Лицо его, ещё минуту назад освещённое улыбкой полёта, застывает, точно камень, и в тёмных глазах проступает что-то невысказанное.

***

38 год от Завоевания Эйгона.

Огромный дубовый стол, накрытый белоснежной скатертью, трещит от яств. Он расположен в самом сердце Великого Чертога — зала, что напоминает дракона, лежащего на брюхе, чьи каменные рёбра сходятся под потолком, а вход в его обитель открывается через развёрнутую пасть. От запаха свежеиспечённого хлеба, доносящегося со стола, в горле начинает саднить. Эймма сглатывает, переступая порог, и чувствует, как желудок скручивает голодной судорогой. Перед тем как сесть, она чувствует неловкость и стыд, что хочется провалиться сквозь каменный пол. Шёпот и десятки взглядов прожигают в ней дыру. Рука под столом начинает дрожать, и она сжимает пальцы в кулак, вдавливая ногти в ладонь. Алисса Веларион сидит подле мужа, и взгляд её, полный холодного, незамутнённого презрения, устремлён на гостью. Все те долгие, бесконечные минуты, что Эймма здесь находится, королева не сводит с неё глаз. Она красива — точно валирийская богиня, сошедшая с древних фреск, — стройная, утончённая, грациозная, словно никогда и не рожала шестерых детей. Руки её, белые и холёные, покоятся на столе, и Эймма невольно переводит взгляд на свои — все в ссадинах, в затянувшихся царапинах, с огрубевшей, очерствевшей кожей и запёкшейся кровью под ногтями. Она поспешно прячет их в складках платья. Ей безумно хочется есть. Вцепиться зубами в ароматный, истекающий соком кусок мяса, вгрызться в хлебную корку, запить пряным вином. Но тугой узел внизу живота давит изнутри, и к горлу подкатывает дурнота. Голод воюет со стыдом, и стыд побеждает. Всё это напоминает те трапезы, что устраивал её дед, дабы объединить две ветви одной семьи. А на самом деле не получал ничего, кроме холода и прикрытой ненависти, если ту ненависть вообще можно было назвать прикрытой. — Ешь, девочка. Позади раздаётся голос Висеньи Таргариен. Женщина с тяжёлым скрежетом отодвигает резной стул и садится подле неё. — Всё же остывает. Эймма никогда прежде не была так рада видеть Вдовствующую королеву, как в этот миг. Ибо стоит Висенье лишь поднять свой холодный, тяжёлый взгляд на жену короля, как Алисса тотчас опускает глаза вниз, к собственной нетронутой тарелке. — Что такого ты увидела, Сериса, что застыла там, как изваяние? — сухо, не оборачиваясь, произносит Висенья. Её унизанная перстнями рука тянется к серебряному резному графину, и она сама, не дожидаясь слуг, наполняет кубок Эйммы алым вином. Позади раздаётся тихий шелест ткани и звук осторожных шагов. Эймма смотрит снизу вверх, и из этого приниженного ракурса видит сперва лишь зелёный струящийся шёлк, что колышется при каждом движении. Длинные, бледные руки ложатся на резную спинку стула, отодвигают его, и статная женская фигура опускается на сиденье. Совсем неподалёку от королевы Алиссы. Сериса Хайтауэр не поднимает глаз. Её алебастровый лик, обрамлённый светлыми волосами, кажется лишённым всякого выражения. Но в том, как она сжимает пальцы на серебряном кубке, как костяшки белеют, а ногти впиваются в резной металл, угадывается скрытое напряжение. Эймма вглядывается в эти черты, пока разламывает ножом истекающий соком кусок мяса, и приходит к неутешительному выводу: молодость, к сожалению, уже начинает отпускать эту женщину. Заметно это по всему — начиная от тонких морщинок, что простираются от уголков глаз к вискам, и заканчивая какими-то болезненными, зеленовато-синими тенями, что залегли под золотисто-карими глазами. Кто или что в этом виновато — Эймма догадывается. Неутешительные, мрачные мысли приходят ей в голову, кружат, как птицы, а потом единым потоком сворачиваются в одно-единственное имя. Мейгор. Холод пробегает по спине, и рука, сжимающая нож, слегка вздрагивает — то ли от воспоминаний, то ли от женской ладони, что внезапно и властно касается её сгорбленной спины. — Не сутулься, девочка, — строго, негромко произносит Висенья. — Так ты выглядишь жалко. Эймма в тот же час выпрямляет спину, расправляет плечи, приподнимает подбородок. Хотя в её-то положении было бы куда уместнее сидеть скрюченной, стараясь слиться со стулом. Вдовствующая королева, очевидно, так не считает. И возражать она ей не смеет. Никто за этим столом, очевидно, не смеет. Авторитет этой женщины, кажется, выше всех присутствующих здесь, вместе взятых. Эйнис всё это время молчит. Он сидит, чуть ссутулившись, и отстранённо, с какой-то скорбью рассматривает узорчатую скатерть — бесконечные переплетения золотых нитей, что бегут по белому льну. Светлые брови его периодически смыкаются над переносицей, собирая кожу в складки, губы сжимаются в тонкую полоску, а потом вновь разжимаются, чтобы принять очередной глоток вина. Он напоминает ей Визериса. Не внешне, а той странной чертой характера, той слепотой, что позволяет не замечать очевидного. Или замечать, но закрывать глаза. А потом с удивлением и горечью взирать на неприятные последствия собственных решений, будто они обрушились с небес, а не были порождены им самим. Этот недозавтрак — вся эта неловкая, натянутая трапеза, — наглядное тому подтверждение. Звук отвлекает его от мрачных дум. Детский смех, звонкий и беззаботный, доносится от дверей, и король поднимает глаза. Вскоре в зал входят его собственные дети. Первой ступает дочь — Рейна, девочка лет четырнадцати. Длинные золотисто-серебряные волосы её убраны в замысловатые косы на затылке, и несколько тонких прядей, выбившись, обрамляют миловидное личико. Она легко, почти танцующей походкой приближается к отцу, наклоняется и целует его в правую щёку — быстро, но нежно. Затем тем же самым жестом одаривает и мать-королеву, но та, в отличие от Эйниса, не меняется в лице совершенно. Мальчишки — двое принцев — лишь бодро, чуть небрежно кивают родителям, не утруждая себя церемониями. А потом оба, как по команде, устремляют взгляды на неё. Эймма чувствует это всем своим существом. Эйгон, старший сын короля, смотрит на неё так же, как ещё утром смотрел его отец, — выжидающе, с ничем не прикрытым, жадным любопытством. Губы его изгибаются в саркастической, насмешливой улыбке, глаза прищуриваются, и даже лёгкий удар локтем от его девятилетнего брата Визериса не приводит юношу в чувства. Младший из троих походит на мать больше остальных — тем же золотисто-серебряным отливом волос, тем же лиловым оттенком глаз, тем же изгибом бровей, формой носа. И характер его скромнее, нежели у брата. Он неловко опускает глаза к яствам и убирает руки за спину, точно не зная, куда их деть. — Садитесь, дети, — произносит Висенья, и те послушно усаживаются подле матери. Их присутствие придаёт этому мрачному помещению хоть какое-то оживление — слабое, зыбкое, но всё же. Эйнис вдруг оживляется — спина его выпрямляется, и он начинает замечать в этом зале что-то помимо вина и узоров скатерти. Руки его берутся за нож и принимаются размеренно, методично разделывать мясо, а взгляд перебегает с одного детского лица на другое и, к сожалению, задерживается и на ней тоже. Полный укора взгляд жены он то ли игнорирует, то ли попросту не замечает — сказать трудно, да и не важно. — Где вы были? — Мы с Эйгоном летали на Пламенной Мечте, kepus, — первой откликается Рейна, и на губах её расцветает улыбка. От знакомого имени Эймма вздрагивает — едва заметно, но достаточно, чтобы рука её, державшая ломтик хлеба, замерла на полпути. Она откладывает хлеб на край тарелки и переводит взгляд на девочку. Странно, до чего же забавно выходит: этот зверь — единственное знакомое ей живое существо во всём замке. Она помнит Пламенную Мечту — могучую драконицу с серебряно-голубой чешуёй и оранжевым пламенем, что некогда томилась в тоске и скуке в драконьем логове Красного Замка. Пока Хелейна Таргариен в возрасте одиннадцати лет не оседлала её. Визерис устроил тогда пир, и за тем самым столом впервые прилюдно объявил о помолвке внучки и сына. — Как твои уроки валирийского, Эйгон? Эймма переводит взгляд на мальчика, но тот, всё так же глядящий на неё, кажется, и вовсе не слышит вопроса отца. Лишь всё так же растягивает губы в улыбке, а затем демонстративно, медленно облизывает их. Улыбка сползает с лица Рейны, и черты её в один миг делаются точь-в-точь как у королевы. Она пихает брата локтём в бок — резко, без сестринской нежности. А Висенья улыбается, кажется, впервые искренне на памяти Эйммы, и тотчас прячет улыбку за кубком вина. — Прекрасно, kepus, — отвечает принц наконец, даже не удостоив короля взглядом. — У нас гостья, не так ли? Почему никто не сказал? Возможно, я бы выбрал более парадный камзол. Эймма желает, чтобы мальчик проглотил собственный язык — чтобы замолчал, чтобы перестал подливать масло в огонь, раздувая его до пожара. Пальцы её под столом сжимаются в кулак. — Эйгон, — кто-то зовёт его по имени. Голос звучит предостерегающе, но кто именно произносит — она не успевает разобрать. — Что? — он разводит руки в стороны. — Я не имею права знать, откуда… Вздор. Чистый вздор. Разумеется, он знает, кто она такая, — слухи летают по замку гуще благовоний, и не слышать их, не чуять их смрада мог бы разве что глупец. Эйгон же глупцом не является — напротив, кажется вполне рассудительным, чтобы понимать: сейчас самое время сидеть молча. Эйнис открывает рот, чтобы что-то сказать, но тотчас закрывает обратно. Как именно представить её — он не знает; подходящих слов нет, и не было, и, кажется, никогда не будет. — Мы поговорим об этом наедине, talus, — произносит король, и в голосе его впервые прорезается тень строгости. — Почему не сейчас? — не унимается тот, и улыбка его делается ещё шире, ещё нестерпимее. Алисса наконец соизволяет за всю трапезу открыть рот. Она медленно поворачивает голову к сыну и с дрожью — едва уловимой, но различимой — произносит лишь два слова: — Ешь, Эйгон. Эймма не понимает, зачем он продолжает. Зачем, прекрасно видя, как мать его бледнеет, как пальцы её дрожат на скатерти, как взгляд стекленеет от едва сдерживаемой боли, — всё равно ведёт себя так, будто ничего не происходит. Какая выгода в страдании близких? Какой прок в этой жестокости? Эймма не понимает. И, вероятно, никогда не поймёт. — У неё хоть имя есть? Взгляд её встречается со взглядом короля. Эйнис смотрит на неё опять с той же странной печалью и вдруг улыбается — неуместно и виновато. Затем поворачивается к сыну. — Её зовут Эймма. Принц удовлетворённо кивает, но, к несчастью, не замолкает. Он вальяжно прислоняется к спинке стула, театрально раздувает щёки и закатывает глаза к потолку. — Кажется, у меня появилась ещё одна старшая сестра, — брови его взлетают в притворно-кокетливом жесте. — Будь у меня дракон, я бы пригласил… Раздаётся аханье, а затем — глухой, полный ярости удар. Королева Алисса обрушивает весь свой гнев на дубовый стол: кубки вздрагивают, вино плещет через край. Её собственный пустой кубок со звоном катится по столу. Тишина, что наступает следом, оглушительнее любого крика. Алисса резко поднимается, опираясь дрожащими ладонями о стол. Она переводит ненавидящий, полный горечи взгляд на сына, а потом на мужа-короля. Губы её кривятся. — С вашего позволения, Ваше Величество, я удалюсь к себе. Эйнис встаёт вслед за ней — поспешно и суетливо. Он тянется к жене в отчаянной, жалкой попытке схватить её за руку, но королева его видеть не желает. Она отдёргивает пальцы. — Ты не поела, Алисса… — Я сыта по горло, муж. Алисса разворачивается и, не оглядываясь, покидает Чертог. Шлейф её платья волочится по каменным плитам, и звук этот затихает лишь тогда, когда тяжёлая дверь затворяется за её спиной. — Зачем нужно было говорить это при всех?! — шипит сквозь зубы Рейна, и пальцы её с силой, до боли впиваются в плечо брата. Эйгон грубо, одним резким рывком отдёргивает руку. Плечо его уходит из-под хватки сестры, и он отворачивается, не желая признавать свою вину. Впрочем, вряд ли он и впрямь виноват во всём этом: мальчик лишь произносит вслух то, что и без того вертится у всех на уме. Не более. Он лишь озвучивает мысль, что змеёй скользит по залу. Рейна хватает его снова. — Отпусти руку, сестра, — от прежней вальяжности не остаётся и следа. — Сейчас же! Они вступают в короткую перепалку, но не успевает она разгореться, как Эйнис, доселе молча наблюдавший, грубо, не терпящим возражений тоном приказывает дочери вернуться к трапезе. Рейна разжимает хватку. Пальцы её соскальзывают с плеча брата и безвольно падают на скатерть. Она моргает — раз, другой, — словно силясь прийти в себя. И замолкает. Лишь грудь её часто вздымается, да в уголке глаза поблёскивает не пролитая слеза. Эймме и самой хочется плакать — разрыдаться в голос, взахлёб, по-детски, — но она сдерживает этот необузданный порыв, загоняя его глубоко внутрь, туда, где уже скопилось столько всего, что и не выдохнуть. Ей бы сейчас зарыться в платье матери, зарыться лицом в плотную, пахнущую благовониями ткань, вдохнуть этот запах, что всегда означает дом. Услышать смех братьев, доносящийся из коридора. Взлететь ввысь на Утренней Заре, чтобы ветер выдул все мысли, все страхи, всю эту липкую, удушливую тоску. Здесь она чувствует себя ужасно. Здесь её никто не защитит — ни Джейс, что готов броситься за неё в огонь, ни Деймон, чей меч не ведает пощады. Никто не поднимет клинок за её честь. И Эйгон больше не придёт к ней посреди ночи — испуганный, дрожащий после ночных кошмаров, — не заберётся в её постель, не обнимет своими детскими ладошками за талию и не прижмётся к груди. А её мать умрёт от горя. Едва заметив исчезновение дочери к утру, поднимет на ноги весь замок, всё королевство, — и эта потеря, в такое трудное, беспощадное время, подорвёт дух её семьи. Быть может, станет той самой трещиной, из которой разрастётся крах. От одной мысли об этом у Эйммы сжимается сердце. Эйнис меж тем приказывает слугам убрать осколки. Голос его звучит устало. Две девушки в простых платьях торопливо бросаются к месту крушения, собирая сверкающие обломки, а он, не глядя на них, молча возвращается к трапезе. Со входа доносятся звуки — быстрые, взволнованные шаги, приглушённый голос стражи. Взгляд Эйммы невольно скользит к дверям, где уже возникает запыхавшийся слуга. Он торопливо, почти бегом направляется к королю, наклоняется к самому уху и что-то шепчет, прикрывая рот ладонью. Лицо Эйниса меняется мгновенно: брови его удивлённо приподнимаются. — Он уже здесь? Так быстро? Слуга лихорадочно кивает. — Что случилось? — Висенья подаётся вперёд. Эйнис переводит взгляд на Вдовствующую королеву. — Мейгор вернулся. Эймма вздрагивает и, не в силах сдержать волнения, принимается вытирать потные ладони о платье. Она замечает, как безучастная всё это время Сериса вдруг оживает: руки её, до того безвольно лежавшие на коленях, сжимаются, а взгляд — тот самый, что прежде был прикован к тарелке, — устремляется в сторону, туда, где во мраке дверного проёма возникает тёмный силуэт. Он одет в чёрный камзол, на груди алеет эмблема их дома — трёхглавый дракон, вышитый шёлком цвета запёкшейся крови. Волосы его, серебряные и слегка растрёпанные, падают на лоб неровными прядями. Когда он приближается, свет выхватывает его лицо, и Эймма замечает на виске, на щеке, на шее — повсюду — едва заметные, уже подсыхающие капли крови. Чужой, разумеется. Эйнис выскакивает с места, едва завидев его, и широкими, размашистыми шагами устремляется навстречу. Он слегка приобнимает его, кладя ладонь на плечо, и даже тот факт, что принц никак не отвечает на эти любезности, не расстраивает короля. Тот кажется совершенно искренним в своём порыве. Мейгор криво усмехается, не разжимая губ, и правая рука его ложится на эфес меча, что покоится в ножнах у бедра. Он терпеливо и снисходительно ждёт, когда брат наконец соизволит отпустить его. И взгляд его, скользящий поверх плеча Эйниса, на мгновение встречается с её взглядом. Эймма отводит глаза первой. Щёки заливаются румянцем, и она поспешно опускает взгляд на стол. Эйнис произносит несколько торопливых, торжественных слов и наконец, отстранившись от брата, возвращается на своё место. Мейгор же неспешно направляется к матери. Он слегка склоняет голову — едва заметный, скупой кивок, — очевидно, знак почтения. Потом он поворачивается к жене. Пальцы его — грубые, без малейшего намёка на ласку — смыкаются на женском подбородке. Сериса вздрагивает, но не отшатывается. Губы её кривятся в болезненной гримасе, и она замирает, точно птица в силке. — Жёнушка, — произносит Мейгор. Он резко и пренебрежительно опускает её лицо, и Сериса отворачивается в сторону, пряча взгляд. — Скучала по мне? Вопрос этот ответа не требует — и слава Богам. Эймма вновь смотрит на него, не в силах отвести взгляда. Она наблюдает, как он торопливо, привычным движением расстёгивает ремни на поясе, как снимает Чёрное Пламя, меч, что некогда принадлежал Завоевателю, и ставит его на каменный пол, прислонив рукоятью к стене. Всё это время он не сводит насмешливого взгляда с её вытянутого, побледневшего лица. Затем кивает в её сторону, но обращается к Эйнису. — Атмосфера, словно кто-то умер, — произносит он с показной скукой, усаживаясь на дальнем краю стола, прямо напротив брата-короля. — Вы весь в крови, дядя, — щурится Визерис. Глаза мальчика удивлённо и испуганно округляются, и он невольно подаётся назад, вжимаясь плечом в сестру. — Надо же, племянник, — мужская рука хватает серебряный графин и наполняет кубок вином до самых краёв; тёмно-рубиновая жидкость колышется у кромки. — Как ты пришёл к столь умному выводу? Мальчик в испуге сильнее жмётся к Рейне, и та приобнимает его за плечи, бросая на дядю настороженный взгляд. Эйгон, напротив, страха брата не разделяет: он ухмыляется и выпрямляется на стуле, стараясь казаться значительнее. — Это кровь врагов, Визерис, — цедит он с умным видом, склоняя голову набок. — Вы многих убили, да, дядя? Мейгор одним долгим, жадным глотком отпивает вино до дна, а затем с глухим стуком опускает пустой кубок на стол. Короткий, властный жест пальцем — и слуга, стоящий поодаль, уже спешит наполнить его вновь. Принц скалит губы в усмешке, вперяя взгляд в старшего сына короля. — Несомненно, — произносит он, растягивая слово. — Рассказать как? — Да, — вырывается у Эйгона, и глаза его загораются жадным, нетерпеливым любопытством. — Нет! — надрывается король. Брови его сходятся у переносицы, и лицо, только что светившееся радостью, теперь искажается. Дурнота накатывает на него волной при одном лишь воспоминании о кровавой бойне, что учинил брат. — Кажется, твой миролюбивый отец против, племянник. — Не нужно таких разговоров за трапезой, — голос короля срывается, но он из последних сил пытается сохранить остатки достоинства. Мейгор поднимает руки в примирительном жесте — раскрытые ладони, лёгкий наклон головы, — и усмешка на миг делается почти безобидной. А затем, как ни в чём не бывало, он берётся за нож и принимается разделывать тушу кролика. Эймма наблюдает заворожённо, как лезвие легко, без малейшего усилия входит в пропаренное, ароматное мясо, отделяя его от кости. Сок стекает на блюдо, и принц, не глядя, подносит кусок к губам. Она сидит рядом. Совсем близко. Лишь фигура Висеньи Таргариен да острый угол дубового стола разделяют их. И теперь, без прежнего страха и слабости, без лихорадочной дрожи в коленях, она может наконец получше разглядеть принца. Он похож на короля, но не сильно. В спокойном, умиротворённом состоянии лицо его кажется даже красивым — суровая, хищная красота, обрамлённая серебряными, коротко остриженными волосами, что падают на лоб неровными прядями. Глаза его светлы — светлее, чем ей помнилось с берега, — и в дрожащем утреннем свете они меняют оттенок, делаясь то бледно-серыми, то почти голубыми. Черты лица ещё молоды, хотя уже увенчаны мелкими шрамами — белыми, едва заметными нитями на скулах и подбородке. И, несмотря на все эти отметины, он выглядит моложе собственной жены. Сейчас он кажется таким живым — лицо принца в этот краткий миг не выглядит лицом человека, способного на зверские поступки. Но память услужливо подсовывает картины одна другой страшнее. Словно это не он, возводя Красный Замок, приказал умертвить всех зодчих, всех каменщиков, всех мастеров, приложивших руку к строительству. Словно это не по его приказу целую седмицу пытали его же племянника, Визериса. Эймма переводит взгляд на мальчика, что всё ещё жмётся к плечу сестры, а потом снова на принца. — Выглядит лучше, чем я помню, — произносит он, поймав её изучающий, настороженный взгляд, и обращается к матери, хотя слова его явно предназначены ей одной. — Уже не падает в обморок, точно затравленный зверёк. Не так ли, голубка? Эймма застывает. Она не знает, что делать: отвести взгляд — выказать слабость, продолжать смотреть — принять вызов. И то, и другое выглядит глупо. Да и сама она сейчас, должно быть, выглядит глупо. — Король добр… и… Голос её, певучий и всё ещё дрожащий от долгого молчания, разносится по залу. Эйнис вытягивается на стуле, впервые услышав, как она говорит. В глазах его вспыхивает что-то тёплое. — Да, мой брат обладает этой чертой, — Мейгор многозначительно переводит взгляд на Эйниса, задерживаясь на его взволнованном лице, а потом снова возвращается к ней. — Среди прочих, куда менее полезных. Она надеется, что Висенья вмешается. Попросит — если не прикажет, — чтобы принц оставил её в покое, прекратил этот допрос под видом светской беседы. Но Вдовствующая королева упорно молчит, скучающе разглядывая своды Чертога, словно видит их впервые. Положение спасает принцесса Рейна. Она поднимается со своего места и просит у отца позволения вместе с братьями удалиться, дабы искать королеву-мать. Эйнис не возражает. Один лишь Эйгон, кажется, не в восторге от этой затеи, но принц на удивление послушно, без единого слова протеста, поднимается и следует за сестрой и младшим братом прочь из зала. Мейгор даже бровью не ведёт. Даже взгляда не переводит. Он лишь продолжает сидеть, вальяжно откинувшись на спинку стула, и насмешливо разглядывать её сжавшуюся фигуру. — Ваше Величество, — раздаётся вдруг тихий, но отчётливый голос. Сериса Хайтауэр поворачивает голову к королю. — С вашего позволения, я составлю леди Эймме компанию. Мне думается, она уже вполне насладилась трапезой. Эймма лихорадочно кивает, вперяя в короля полный мольбы взгляд. Она ненавидит зелёный цвет. Ненавидит Старомест и дом Хайтауэров, ненавидит всё, что связано с этой семьёй, что отравила последние годы её прежней жизни. Но в этот самый миг она готова обнять эту измождённую, усталую женщину и разрыдаться у неё на плече. Эйнис рассеянно кивает. Эймма тотчас вскакивает с места. Она стоит, сжимая край скатерти побелевшими пальцами, и с нетерпением ждёт, когда Сериса сделает то же самое. Сердце колотится где-то у горла, в висках стучит, и каждая секунда ожидания длится вечность. Тяжёлая дверь затворяется за их спинами. Эймма затылком, всей кожей, каждым волоском всё ещё чувствует на себе пронзительный, неотрывный взгляд принца: он буравит её даже сквозь камень, даже сквозь расстояние. И лишь когда они углубляются в галерею, она наконец переводит дыхание. Сериса оборачивается резко. Рука её тянется к ожерелью — семиконечной звезде, что покоится на шее, — и пальцы на мгновение сжимают металл. А потом руки её медленно сплетаются в замок на животе. — Не стоит на него так смотреть, — произносит она сдержанно, и глаза её прищуриваются. Эймма не понимает, к чему это сказано. Не понимает, что за чувство терзает эту женщину — обида, злость, ревность? И к кому? К Мейгору, что даже не удостоил её взглядом? Несуразная глупость! — Я… — ладони её прижимаются к груди, плечи опускаются сами собой, и спина вновь скругляется в жалкой сутулости. — Если я как-то обидела вас, я… Слышится короткий смешок. — Ты поняла, о чём я, девочка. Сериса не ждёт ответа. Она разворачивается и исчезает в полумраке коридоров. Эймма остаётся одна.

***

От новых просторных покоев, предложенных королём, она отказывается — почти с ужасом, почти с мольбой, чтобы он не настаивал. Ей хватит и этих — тесных, скудно обставленных, но достаточно укромных. Чем меньше она привлекает внимания, тем лучше. За эти три дня Эймма начинает приходить в себя — горько, болезненно, плача по ночам до красноты, до рези в опухших веках. Она зарывается лицом в подушку, чтобы никто не услышал, и тихо, беззвучно воет — о матери, о братьях, о Утренней Заре, о себе прежней. Ничего она с собой поделать не может: никогда не была сильна духом, привыкла плыть по течению, привыкла, что мать всё решает за неё, а её дело — подчиняться и не задавать вопросов. Из неё не растили воина. Она была лишь маленькой девочкой, дерзнувшей возомнить, что она чего-то стоит в этом огромном и безжалостном мире. И мир жестоко наказал её за эту дерзость. Отомстил сполна. И потому она делает единственное, на что способна, — молча страдает. Сидит у окна, закутавшись в шаль, смотрит на серое небо и ждёт. Сама не зная чего. — У вас такие красивые волосы, миледи, — произносит та самая болтливая служанка, которую, как выяснилось, зовут Розой. Она стоит за её спиной, перебирая расчёской серебряные пряди, и продолжает, не дожидаясь ответа: — Может, попросите у короля украшений? Я бы вплела их вам в косы. Было бы так красиво… Все леди носят драгоценности, а вы — ни колечка, ни броши. Король не откажет, он добрый. Эймма лишь отрицательно качает головой, и движением этим исчерпывает весь свой ответ. Из уст этой девушки порой выходит такое, что хочется зажать уши ладонями, а ещё лучше — вырвать ей язык. Но Роза, при всех своих недостатках, иногда оказывается полезной: не выходящая из покоев, не смеющая лишний раз показаться в коридорах, Эймма узнаёт все новости замка именно от неё. Слухи, сплетни, обрывки разговоров, услышанных у дверей, — Роза несёт их, как сорока, и выкладывает к её ногам. И Эймма слушает. Потому что больше ей нечего делать. — Говорят, король и королева больше не делят покои. А ведь прежде их было не разлить водой. Эймма прикрывает глаза — не от усталости, а от стыда, что горячей волной захлёстывает сердце. Она знает, кто внёс раздор в этот некогда крепкий брак. Знает, но ничего не может поделать. Ей хочется пойти к королеве, упасть на колени и рассказать всё, объяснить, вымолить прощение. Но нельзя. Лучше молчать. Лучше твердить всем, что ничего не помнит. Так будет проще. Проще жить. Или проще умереть — как повезёт. Однажды Роза уговаривает её выйти в сад: долго и настойчиво расписывает розы, что цветут у старого фонтана, свежий воздух, что проясняет голову. Эймма нехотя, скрепя сердце соглашается. Она знает, что добром это не кончится. Но всё равно идёт. Среди алых роз, у статуи дочери Завоевателя, они натыкаются на мальчика лет четырёх. Смешного, с копной кудрявых серебряных волос и тёмно-фиолетовыми глазами — точно такими же, как у неё самой. Он сидит прямо на траве, перепачканный в земле, и что-то сосредоточенно разглядывает в почве. — Это принц Джейхейрис, — услужливо подсказывает Роза, и Эймма холодеет внутри. Дед её деда. Вот этот крошечный, перепачканный землёй мальчик, что поднимает на неё свои большие, удивлённые глаза и доверчиво улыбается. Ладошка его разжимается, являя дюжину извивающихся червяков, которых он нарыл в сырой почве. Их прерывает королева. Алисса возникает, словно стремительная и яростная буря, и выхватывает сына из травы. Она прижимает мальчика к груди с такой силой, точно Эймма собиралась похитить его. — Такие, как ты, не должны подходить к таким, как мои дети. Никогда. Эймма стоит, опустив руки. Стыд сменяется пустотой. Она могла бы закрыть на это глаза — мало ли что говорят в гневе? Если бы слова эти не были сказаны женщиной, чья кровь течёт в её собственных жилах. И в этом была вся ирония — горькая, невысказанная. Она молчит весь путь до своих покоев. Молчит, уставившись в пол, и каменные плиты плывут под ногами серой, бесконечной лентой. Перед глазами то и дело вспыхивают детские глаза — огромные, тёмно-фиолетовые, доверчиво распахнутые ей навстречу, — и что-то горячее, предательское начинает жечь веки. Она часто моргает, прогоняя влагу, но та всё равно собирается у ресниц. Роза идёт позади, и шаги её легки и беззаботны. Она что-то щебечет себе под нос — то ли о цветах, то ли о королеве. Эймма не слушает. Она думает. Думает о своём будущем — если оно вообще есть. Что ей делать? Существует ли хоть какой-то способ вернуться домой, к своей настоящей семье? Или ей суждено жить здесь, в этом чужом замке, в этом чужом времени, до конца своих дней? Перспектива не из радужных. Быть безродной приживалкой, терпеть презрение королевы, косые взгляды придворных — лучшего не придумать. Роза просит позволения удалиться, и Эймма только рада: слышать болтовню служанки больше нет сил. Мысль о том, чтобы рассказать всё королю, приходит не впервые. Она подкрадывается тихо, исподволь, и кружит голову своей опасной, соблазнительной простотой. Эйнис кажется добрым. Искренним, любезным, возможно, единственным человеком в этом замке, кто не смотрит на неё как на досадную помеху. Ей кажется, он поверит. Выслушает. И, быть может, даже поможет. Сны, о которых он твердит при каждом удобном случае, — они ведь не просто так снятся? Не могут быть пустым местом, досужей выдумкой? Что-то они должны значить? Что-то должны предвещать или пророчить? Эймма хочет верить в эти сны. Сейчас это уже не кажется таким безумием, как поначалу. Сейчас это кажется единственной ниточкой, связующей её с домом. В конце концов, именно сны помогли её роду избежать Рока Валирии. Дейнис Провидица видела гибель империи в своих снах, и благодаря ей Таргариены уцелели. Быть может, и теперь сновидения Эйниса — не просто бред. Быть может, и они ведут к чему-то. Мейгор Таргариен стоит в конце коридора, у высокого стрельчатого окна, из которого льётся скупой свет полуденного солнца. Он неподвижен, точно изваяние, и взгляд его устремлён куда-то вдаль — за горизонт. Одет он более опрятно, чем в последний раз, когда она его видела: неизменно чёрный камзол облегает широкие плечи, по вороту бежит алая шёлковая вышивка, а на груди, прямо над сердцем, золотом вытканы три драконьи головы. Тяжёлый плащ, тоже чёрный, ниспадает с плеч и застывает у ног. Он скучающе переводит на неё взгляд. Пахнет от него хвоей и драконом — тем самым едким, ни с чем не спутываемым запахом, — и от этого дрожь пробегает по телу Эйммы, стоит только вспомнить оранжевые, пылающие угли глаз Балериона. — Мой принц, — собственный голос кажется ей чужим. Превозмогая страх, она приподнимает подбородок и делает шаг вперёд, намереваясь пройти мимо. Не сегодня. Мейгор отклоняет свою тяжёлую тушу в сторону — ровно настолько, чтобы заслонить проход, — и препятствие это выходит небрежным, но непреодолимым. Взгляд её упирается в чёрный бархат его камзола, и она застывает в ожидании. Чего? Эймма сама не ведает. — Я бы хотела пройти, Ваше Высочество. Губы его хищно растягиваются в улыбке, не сулящей ничего хорошего. Он испускает короткий смешок и переносит руки на рукоять меча, что покоится в ножнах у бедра. Движение это отдаётся в её памяти эхом. Так делал Деймон. Так делал Джекейрис. — Голубка выпорхнула из гнезда, — произносит он, и голос его сочится искренней, ничем не замутнённой насмешкой. — Мне нужен был воздух. — Ну разумеется, — не спорит принц, но отойти он не спешит. В голове мелькают слова Серисы Хайтауэр, брошенные тогда в полумраке галереи. Эймма думала о них долгими ночными часами, перекатывала в сознании и пришла к выводу: то было скорее предостережением, чем ревнивым замечанием. Хотя, быть может, и тем, и другим сразу, — но предостережения в её голосе было больше. «Не стоит на него так смотреть». Теперь она понимает, что значили эти слова. И всё равно смотрит. Мужские пальцы смыкаются на её подбородке — грубо и властно, но, к счастью, без боли. Шершавые подушечки проходятся по коже, оставляя после себя горячий, саднящий след. Эймма чувствует, как руки, висящие вдоль тела, сами собой сжимаются в кулаки, но поднять их, шевельнуть ими немыслимо. С такими, как Мейгор, лучше не делать лишних движений. Принц поднимает её лицо выше, к свету. Взгляд его придирчиво, изучающе скользит по чертам, и палец грубо проводит по щеке, задевая влажный след от единственной слезы. Эймма зажмуривается. Лучше не видеть лица своего палача. Мейгор — исполин, выше покойного отца и уж точно выше короля, и на его фоне она кажется крошечной, жалкой, едва достающей ему до груди. Ей чудится, что вот-вот его ладонь опустится на её тонкую шею, сомкнётся, и послышится хруст, и все мучения в этом замке разом исчезнут. Она почти желает этого. Но Мейгор убирает руку. Резко, без предупреждения. Несколько томительных мгновений — и она слышит тихий звон металла. Веки её размыкаются сами собой, и взгляд упирается в собственное ожерелье. То самое — из валирийской стали, подарок деда-короля, — покачивается в его пальцах. Пальцы её сами тянутся вперёд, почти дотрагиваются до знакомого металла, но Мейгор ловко вскидывает руку выше, уводя ожерелье из-под самого её носа. — Искусная работа, — губы его вновь растягиваются в улыбке, на этот раз задумчивой. — Твоя мать, должно быть, происходила из знатной и богатой семьи. Жаль, — он выдерживает паузу, — что твой милый разум не в силах ничего вспомнить. В словах его сквозит ничем не прикрытая ирония: он не верит в те сказки, что она рассказывает остальным. Но, что удивительно, и не требует правды. Быть может, не считает нужным обременять себя этим жалким знанием. Или же ведёт какую-то свою, одному ему ведомую игру. Скорее второе, чем первое. Мейгор ничего не делает без причины. Откуда такой интерес к её скромной персоне? Им не следует оставаться наедине, тем более так близко, почти вплотную. Люди и без того шепчутся за спиной, и давать им ещё один повод для сплетен Эймме совсем не хочется. Обсуждать личную жизнь принца было любимым занятием Розы — та, с безумным, лихорадочным блеском в глазах, выкладывала всё, что знала. И про его жену, Серису, что чахнет в своих покоях. И про то, как Мейгор, даже не скрываясь, изменяет ей, как часто наведывается в бордели, а возвращается лишь к утру, пропахший дешёвым вином. — Повернись. Голос его не терпит возражений. Эймма колеблется лишь мгновение, а затем медленно, неловко поворачивается к нему спиной. Она чувствует себя обнажённой, уязвимой, и каждый волосок на загривке встаёт дыбом. Затылком она ощущает его дыхание — ровное, горячее, — и замирает, ожидая чего угодно: прикосновения, удара, стали. Она чувствует всё до мельчайшего оттенка. Как пальцы принца касаются её волос, как подхватывают серебряные пряди, закручивают в мягкий завиток, а потом хозяйским движением перебрасывают всю копну вбок, ей на плечо. Волосы скользят по шее, обнажая загривок, и в тот же миг его пальцы проходятся по линии ключиц — туда, где только что лёг холодный металл ожерелья. Он ведёт по цепочке, по коже, по выступающей косточке и задерживается там непозволительно, немыслимо долго. Замок тихо щёлкает. Эймма резко разворачивается и отшатывается назад, впечатываясь лопатками в холодный камень противоположной стены. Дыхание её сбито, грудь вздымается часто, и она смотрит на него расширенными от страха глазами, не в силах вымолвить ни слова. Место его прикосновения горит. Жжёт сильнее драконьего пламени, сильнее всего, что она знала когда-либо. Кожа, к которой он прикасался, пылает, и холод металла лишь подчёркивает этот жар. Эймма прижимает ладонь к ключице, к ожерелью, к тому самому месту, чувствуя, как сердце колотится где-то под пальцами, и не в силах отвести взгляда от его насмешливых глаз. Мейгор не двигается. Он стоит всё там же, у окна, и сыто улыбается. Затем отступает, давая ей дорогу. Но Эймма медлит, всё ещё вжимаясь в стену, и лишь несколько мгновений спустя срывается с места и почти бегом устремляется прочь.