Глава 19

Кацуки лежал на спине, тупо уставившись в абсолютно темный потолок своей комнаты. Настольные часы на прикроватной тумбочке монотонно и раздражающе отсчитывали первые часы наступившего года, но сон не шел. Вообще ни в одном глазу. Внутри, где-то прямо под ребрами, полыхал такой дикий, неконтролируемый пожар, который он не смог бы заглушить ни одним своим взрывом. Он ушел от Мими всего полчаса назад, но кожа до сих пор помнила до безумия нежное, невесомое прикосновение её губ на рабочем столе и то, как отчаянно и крепко она прижималась к нему в финальном объятии там, на ковре её комнаты. Кацуки сжал кулак, чувствуя холодный металл небольшого подарка, и в сотый раз прокрутил в голове её тихий, счастливый голос, записанный внутри маленького устройства: — С Новым годом, Кацуки. Каждый раз, когда эти слова раздавались в его мыслях, по телу пробивал мощный, оглушающий разряд. Голос Мими на записи звучал мягко, чуть смущенно, но в нем было столько искреннего, нерастраченного тепла, предназначенного только ему одному, что Бакуго физически, до дрожи в мышцах заново проживал ту секунду. Всего три коротких слова, сказанные её обычным, чуть хрипловатым от долгого смеха голосом, а внутри него весь мир переворачивался вверх дном. Он лежал в темноте, закинув свободную руку за голову, и впервые в жизни не злился на то, что полностью теряет контроль над собственными эмоциями. Наоборот. Ему хотелось врубить эту чертову запись на полную громкость, чтобы её голос заполнил всю комнату, выметая из углов привычную тишину, звенящее одиночество и дурацкие, путающиеся мысли. До сегодняшнего дня Кацуки упорно, зло, с пеной у рта отрицал очевидное. Он был Бакуго Кацуки — человеком, чья жизнь подчинялась строгой дисциплине, ярости и бесконечным тренировкам. Для него весь мир делился на цели, препятствия и придурков, которые вечно путались под ногами. Девушки? Да он никогда в жизни не смотрел на них как на кого-то особенного. Пока тупоголовый Пикачу пускал слюни на каждую встречную юбку, а этот конченый Минета устраивал свои дегенеративные истерики, Кацуки лишь брезгливо и шумно цыкал. Девчонки из класса были для него просто людьми из массовки, обычными одноклассницами со своими причудами, не более. Никто и никогда не заставлял его сердце биться быстрее, чем во время жесткого, опасного боя на пределе возможностей. Пока в его жизни не появилась эта невыносимая, косолапая девчонка. Кацуки резко перевернулся на бок, со злостью утыкаясь лицом в подушку, и глухо, яростно зарычал от собственного бессилия. Стоило ему закрыть глаза, как в темноте под веками мгновенно, с пугающей, детальной четкостью вспыхивал её образ. Образ, который он последние недели отчаянно, до хруста в зубах пытался стереть, выжечь из своей головы, убеждая себя, что это просто глупое раздражение или минутная слабость. Но всё было ложью. Он грязно врал самому себе. Потому что на самом деле всякий раз, выходя в коридор общежития, заходя в класс или тренируясь на полигоне, его взгляд рефлекторно, помимо воли, моментально выцеплял её среди толпы. Среди десятков других людей он всегда, сука, первым делом видел её. Он делал всё, абсолютно всё — орал, язвил, цеплялся по пустякам, демонстрировал свою силу и независимость — лишь бы она просто посмотрела на него. Посмотрела своими невероятными, прекрасными глазами. У Мими был совершенно особенный взгляд. Живой, глубокий, пронзительный, в котором чистая, детская искренность удивительным образом мешалась с чем-то невероятно теплым и манящим. Когда она смотрела на него в упор, Кацуки казалось, что она видит его насквозь — всю его скрытую израненную гордость, его внутренний хаос, его глухие страхи. И от этого взгляда у него перехватывало дыхание. Он натурально переставал дышать на секунду, забывая, как делать вдох, когда она оказывалась непозволительно близко. В такие моменты у него позорно, до предела горели щеки и уши, а пульс пускался в такой сумасшедший, бешеный галоп, будто он только что отпахал трехчасовой бой против сильнейшего соперника. Кацуки ненавидел себя за эту внезапную уязвимость, но его тянуло к ней с силой какой-то огромной черной дыры. Чертовски красивое лицо, эти мягкие губы, эта дурацкая, согревающая улыбка, которая заставляла все его внутренности плавиться, и даже её имя… Мими. Сука, почему даже её имя казалось ему самым милым, правильным и красивым звуком во всей этой паршивой вселенной? Все его мысли, до единой, были заняты только ей одной. Он засыпал с глупыми мыслями о ней и просыпался с диким, непреодолимым желанием поскорее увидеть её, услышать, задеть, просто побыть рядом. Это было какое-то новое, глухое, невероятно мощное тепло, полностью оккупировавшее его грудную клетку и не дающее нормально соображать. Оно ломало его привычный ритм, заставляло совершать глупости, караулить её у лифта и выбирать подарок с таким трепетом, будто от этого зависела его жизнь. И вот сейчас, лежа в звенящей тишине своей комнаты, Кацуки наконец-то перестал бежать и прятаться. Он заставил себя признать суровую правду, которая с размаху швырнула его на лопатки. Влюбился. Бесповоротно, по самые уши, намертво влюбился. Это было абсолютно чуждое, пугающее и незнакомое ему чувство. Любовь. Слово, которое он всегда считал сопливой, бесполезной херней для слабаков, теперь въелось под его собственную кожу, циркулировало по венам вместе с кровью. Он, который всегда стремился быть абсолютно независимым, гордым и ни от кого не уязвимым, теперь добровольно вручил этой девчонке невидимый пульт управления от своего настроения, от своей редкой улыбки и от своего бешеного, готового вырваться из груди сердца. Да, вокруг было полно других девчонок. Шумных, ярких, по-своему привлекательных. Но сейчас Кацуки четко, как никогда в жизни, осознал: для него есть только одна. Одна-единственная во всем мире, ради которой он готов был наступить на горло собственному эгоизму. Девушка, чьи хрупкие руки он хотел держать в своих ладонях, не отпуская ни на один миг. Девушка, которую он будет защищать от любого дерьма и от любого, кто посмеет косо на неё взглянуть, даже если ради этого придется разнести в щепки всё вокруг. Кацуки снова поднес диктофон ближе к лицу, большим пальцем нащупал кнопку воспроизведения в темноте и аккуратно нажал её. Из динамика послышался легкий, едва заметный шорох, а затем этот тихий, такой родной и до боли необходимый голос:  «С Новым годом, Кацуки». Он вытянул руку перед собой, глядя на раскрытую ладонь, которая всё еще хранила фантомное ощущение нежности её лица и тепло переплетенных пальцев. Кацуки медленно сжал руку в прочный, тяжелый кулак, и на его губах впервые за эту ночь появилась не привычная хищная или злая ухмылка, а мягкая и абсолютно счастливая улыбка. Она сама сказала, что у них впереди еще полно времени. И Кацуки сделает всё, расшибется в лепешку, но докажет ей, что это время до последней секунды будет принадлежать только им двоим.

___

Первое января встретило академию ленивым, заспанным солнцем и гнетущей, сонной тишиной. Ближе к обеду в просторной гостиной и на кухне собралась добрая половина класса. Ребята сидели сонные, растрепанные, вяло ковыряя праздничные остатки вчерашней еды. Новогодняя эйфория окончательно улетучилась, уступив место тоскливому, щемящему чувству — в такой праздник всем невыносимо хотелось домой, к родителям, к привычному семейному уюту. Мина, подперев щеку рукой, уныло возила вилкой по тарелке, а Киришима в сотый раз перечитывал официальный отказ от Комиссии Общественной Безопасности. Из-за обострившейся ситуации со злодеями и повышенного уровня угрозы руководство академии наотрез запретило студентам покидать территорию общежития. Безопасность превыше всего. Никаких поездок к семье. Мими сидела на высоком барном стуле у кухонного островка, медленно потягивая остывающий чай. Ей было искренне, по-человечески жаль ребят. Они ведь, по сути, еще совсем дети, привязанные к своим домам. Самой же Мими это правило карманы не жгло — её «дом» всегда был там, где база Бюро, а единственный близкий человек вчера лично ввалился к ней через балкон. Её взгляд невольно скользнул по пустующим стульям. Бакуго на кухне не было. Как обычно, проигнорировал общий сбор. Мысли о нем тут же отозвались внизу живота тягучим, горячим спазмом. Воспоминания о вчерашнем дне — его тяжелые ладони на её талии, сумасшедший поцелуй на столе и та запредельная, пугающая нежность, с которой он прижимал её к себе на ковре — до сих пор заставляли сердце Мими пропускать удары. Экран лежащего на столе телефона коротко мигнул. Пришло сообщение. Мими разблокировала экран и едва не поперхнулась чаем. «Приди ко мне в комнату. Быстро» — от Кацуки. Она нахмурилась, чувствуя, как внутри мгновенно взвился вихрь профессиональной тревоги. Слишком резко. Слишком прямолинейно, даже для него. Спрятав мобильник в карман худи, Мими тихо поднялась со стула и, бросив ребятам короткое «я скоро», направилась к лифту. Поднимаясь на его этаж, она изо всех сил пыталась унять внезапно начавшуюся внутреннюю дрожь. Мими подошла к знакомой двери, глубоко вздохнула, возвращая себе маску абсолютного спокойствия, и уверенно постучала. Дверь распахнулась практически мгновенно, будто он стоял прямо за ней и караулил каждый шорох в коридоре. Бакуго выглядел… странно. Взъерошенный сильнее обычного, взгляд алых глаз — дикий, мечущийся, тяжелый. Он молча отступил назад, пропуская её внутрь. Мими переступила порог, и дверь за её спиной захлопнулась с глухим, режущим слух стуком. — Что случилось, Кацуки? — спросила она, разворачиваясь к нему лицом. Голос шпионки оставался ровным, но внутри всё сжималось в тугой узел. — Ты случилась! — резко, почти с рыком выплюнул Бакуго, делая к ней шаг. Мими натурально остолбенела. В эту долю секунды её натренированный шпионский мозг выдал критическую ошибку, и в голове со скоростью пулеметной очереди пронеслись тысячи панических, леденящих душу мыслей.  «Он узнал. Господи, он всё понял. Он догадался, что я шпион Бюро. Понял, что я далеко не его ровесница. Он понял, что я торчу в этой академии не потому, что Бюро милостиво дало мне свободу и шанс на нормальную жизнь, а потому что мне приказали следить за каждым гребаным шорохом в этом классе. Считать его взрывы, писать отчеты. Всё кончено». На лбу выступила едва заметная холодная испарина, но прежде чем она успела включить режим экстренной защиты, Бакуго тяжело выдохнул, запустил пятерню в свои волосы и глухо произнес: — Давай поговорим. Мими с трудом сглотнула вставший в горле ком, судорожно пытаясь перестроиться. — О… о чем? — О нас, — отрезал Кацуки, смотря на неё в упор. — А что с нами? — её голос прозвучал чуть тише, чем хотелось бы. Бакуго дернул подбородком в сторону кровати: «Сядь». Они сели на край матраса. Мими сидела чуть боком, упершись взглядом в противоположную стену, сознательно заставляя себя не смотреть на парня. Потому что смотреть на него сейчас было физически опасно для её душевного равновесия. Но боковое зрение — чертово шпионское преимущество — предательски подсовывало ей детали. Кацуки опять был в этой своей дурацкой, обтягивающей черной майке. Его широкие, рельефные плечи, крепкая шея, сильные руки со шрамами — всё это находилось в непозволительной близости. Мими почувствовала, как к щекам приливает густая, душная волна жара. Её это нереально, просто до безумия возбуждало. Внутри разгорался самый настоящий пожар. Ей, взрослой двадцатилетней девушке, прошедшей жесткую ментальную подготовку, сейчас казалось, что её собственные гормоны сошли с ума. Они бушевали с такой страшной, первобытной силой, будто ей самой было шестнадцать лет, и это была её первая, крышесносная подростковая влюбленность. Мозг просто отказывался служить логике. Кацуки пару секунд молчал, шумно дыша, а затем резко, сдерживая клокочущую ярость, спросил: — То есть для тебя это, блять, нормально? Мими заставила себя сделать глубокий вдох, всё еще упорно рассматривая узор на обоях. — Да что нормально-то? Говори ты понятнее, Кацуки. — ДЛЯ ТЕБЯ ЭТО НОРМАЛЬНО ЦЕЛОВАТЬСЯ, НО ВЕСТИ СЕБЯ ТАК, БУДТО МЫ, СУКА, НЕ ВСТРЕЧАЕМСЯ?! — рявкнул он, и в его голосе, помимо привычной злости, прорезалась такая дикая, острая обида, что Мими наконец-то поняла, к чему всё это шло. Вся её паника по поводу раскрытия миссии мгновенно испарилась, сменившись тяжелым, облегченным выдохом. Она мысленно рассмеялась над собственной паранойей. Ну конечно. Он бесился из-за их вчерашнего поцелуя. Для неё, профессиональному агенту, привыкшей к совершенно другим правилам игры, это было всплеском эмоций, приятным, горячим моментом. Включив привычный цинизм взрослого человека, Мими легкомысленно повела плечом, всё так же глядя в стену: — Ну а что такого, Кацуки? Мы взрослые люди, поцелуи в наше время ничего не знач… Она не договорила. Слова застряли в горле мертвым грузом, потому что в этот момент она совершила фатальную ошибку — повернула голову и посмотрела на его лицо. Мими осеклась. Лицо Бакуго исказилось от такой глубокой, искренней и яростной боли, будто она только что на его глазах хладнокровно убила Всемогущего. В его обычно жестких, уверенных алых глазах сейчас плескалось такое колоссальное разочарование и растерянность, что ей физически стало больно. — Что?.. — глупо переспросила Мими, и её шпионская уверенность рассыпалась в прах. В этот короткий миг до неё наконец-то дошло. Дошло со всей оглушающей очевидностью, которая заставила её внутренне содрогнуться. Кацуки ни хера не взрослый, циничный человек. Он не агент Бюро, не развращен боевыми операциями. Ему шестнадцать. И в этом чистом, подростковом возрасте для такого парня, как он — гордого, не подпускающего к себе никого годами — даже легкое прикосновение к губам значило слишком много. Это не было «просто поцелуем». Для него это было признанием, заявлением на права, чем-то священным и колоссальным. Чуть ли не любовью на всю жизнь. А она сейчас своими словами просто растоптала его зарождающиеся, чистые чувства, швырнув в лицо шпионскую пошлость. Поняв, какую глупость сморозила, Мими панически попыталась исправить ситуацию, пока он окончательно не замкнулся в своей ярости. Она замахала руками, заговорив быстро, путаясь в словах, отчаянно пытаясь звучать как обычный подросток: — Ну, в смысле… я имела в виду… нам же не по двенадцать лет, в самом деле! Нам целых шестнадцать, скоро вообще семнадцать стукнет! И… и я просто хотела посмотреть на твою реакцию, вот! Короче, всё! Забудь, я просто дура! Кацуки резко перехватил её жестикулирующие ладони своими огромными, горячими руками, намертво сжимая её запястья. Он заставил её замолчать, притягивая чуть ближе к себе. Его дыхание опаляло лицо Мими. Он смотрел на неё с такой бешеной, пугающей серьезностью, что у неё окончательно отключился мозг. — Мими, я… — Кацуки сглотнул, его кадык резко дернулся, а на щеках проступил густой румянец, который он даже не пытался скрыть. — Я люблю тебя, слышишь? И хочу быть твоим парнем. А ты будешь моей девушкой. Официально. Чтобы никакого этого дерьма больше не было. Мими остолбенела. Земля буквально ушла у неё из-под ног, а в ушах зазвенело. То самое странное, пугающее чувство, которое она так долго подавляла, внутри неё начало разливаться огромными, обжигающими вспышками по всему телу, доходя до самых кончиков пальцев. Ей казалось, что она падает в бездну. За всю свою сознательную, тяжелую, сухую жизнь Мими никогда и никому не нравилась. Её никто и никогда не любил. Единственным, кто проявлял к ней тепло, был Кейго, но и тот любил её исключительно как глупую младшую сестренку, постоянно поддразнивая и опекая. А здесь… этот невероятный, гордый, сильный парень, который ни перед кем никогда не преклонял колени, сейчас сидел перед ней и срывал свой собственный голос, признаваясь в любви. Ей. Патологической лгунье. Внутри Мими поднялась такая жуткая, удушающая волна противоречий, что дышать стало физически невозможно. Настоящий агент Мираж внутри неё кричала: «Соглашайся, это идеальная привязка объекта!», но человеческое сердце, которое Бакуго умудрился оживить, разрывалось от боли и стыда. — Кацуки, я… — она судорожно глотнула воздух, чувствуя, как к горлу подступают слезы. — Мне нужно подумать! Прежде чем он успел хоть что-то возразить или перехватить её, Мими резко вырвала свои руки из его хватки, вскочила с кровати и, не оборачиваясь, бросилась вон из комнаты. Она бежала по коридору, практически не разбирая дороги, пулей пролетела лифт и помчалась по лестнице в женский корпус, стремясь только к одному — спрятаться в четырех стенах собственного убежища. Оказавшись в своей комнате, Мими с силой захлопнула дверь, повернула замок и обессиленно прижалась спиной к деревянной поверхности, медленно сползая по ней прямо на пол. Она обхватила колени руками и уткнулась в них лицом. Её всю крупно дрожало. В голове воцарился абсолютный, кромешный ад. Мысли метались, как безумные. Ей никогда в жизни не было так паршиво. На смену первому шоку пришло огромное, липкое и удушающее чувство вины. Вины перед Кацуки. Она сидела на полу и мысленно ненавидела себя каждой клеточкой своего тела. Она ведь обманывала его. Обманывала каждую секунду, когда находилась рядом. Бакуго смотрел на неё и видел чистую, искреннюю, немного неуклюжую девчонку-сироту, которая рано потеряла родителей, осталась совсем одна в этом мире с единственным выжившим родственником — «дядей» Кейго. Он думал, что её опекунами из жалости стало Бюро, дав ей шанс учиться на героя. Кацуки верил ей. А она? Она ведь соврала ему абсолютно во всем! Обманула насчет дяди, который ей никаким дядей не являлся, обманула насчет своего возраста, насчет своего прошлого. Да она была не просто вруньей — она была профессиональной, конченой пиздаболкой, чья вся жизнь была соткана из слоев красивой, глянцевой лжи. И этот чистый, яростный парень со всей своей каноничной честностью и прямотой умудрился влюбиться в этот фальшивый, придуманный Бюро призрак. «Что мне делать? — Мими до боли впилась пальцами в собственные волосы, раскачиваясь из стороны в сторону. — Как мне смотреть ему в глаза? Если я соглашусь — я буду предавать его каждый день, шпионя за классом и скрывая, кто я на самом деле. Если я откажу — я сломаю его, растопчу то единственное светлое, что он ко мне искутал». Чувство вины жгло внутренности, словно настоящая кислота. Мими понимала, что шпионские игры Бюро впервые дали осечку. Она совершила самую страшную ошибку, которую только мог совершить агент на задании. Она влюбилась в объект. Эта мысль ударила в сознание Мими с силой набравшего скорость поезда, выбивая из легких остатки воздуха. Она сидела на полу своей комнаты, вцепившись пальцами в ткань худи на груди, словно пыталась удержать рвущееся на части сердце. Влюбилась. В объект. В Бакуго Кацуки. В парня, за которым должна была просто наблюдать, фиксируя каждый его шаг для отчетов Бюро. Вся её профессиональная подготовка, все годы жесткой ментальной муштры, когда наставники вбивали в голову железное правило: «У агента нет сердца, есть только миссия», — всё это сейчас сгорело, превратившись в бесполезный пепел. Мими судорожно глотала ртом воздух, чувствуя, как по венам разливается то самое пугающее, дикое, но невероятно мощное чувство, от которого она так долго и слепо бежала. Любовь. Настоящая, крышесносная, первая в её жизни любовь. Она ведь никогда никого не любила. Вся её жизнь в Бюро была сухой, расчетливой и серой, расписанной по пунктам инструкций. Единственным светлым пятном был Кейго, но то была спокойная, привычная родственная привязанность. А то, что творилось с ней сейчас из-за Кацуки, было похоже на неконтролируемую стихию. Настоящий шторм, который разрушил все её внутренние барьеры. Мими закрыла глаза, и перед внутренним взором мгновенно возник его силуэт. Его взъерошенные блондинистые волосы, его вечно насупленные брови, его тяжелый, но такой живой, обжигающий взгляд алых глаз, от которого у неё всякий раз сладко замирало сердце. Она вспомнила, как он по-детски смущался, когда она подначивала его, как неумело, но отчаянно пытался проявить заботу, чтобы она «кони не двинула» на тренировках. За его грубостью и криками скрывалось такое огромное, чистое сердце, какого Мими не видела ни у одного взрослого циника из Бюро. И в этого парня она умудрилась влюбиться по самые уши. Каждой клеточкой своего тела, каждым вздохом. «Если я сейчас всё ему расскажу…» — Мими замерла, и от одной только мысли о его возможном взгляде, полном презрения и чистой, ледяной ненависти, у неё внутри всё заледенело. Она представила, как его лицо исказится от боли, как погаснет этот живой, горячий огонь в его глазах, уступив место глухому разочарованию. Он не просто разозлится. Это уничтожит его доверие к людям окончательно. Он решит, что вся её нежность, все их разговоры и поцелуи были лишь частью паршивого шпионского задания. Это разобьет ему сердце. А Мими меньше всего на свете хотела причинить ему боль. «Нет. Не сейчас. Я не могу разрушить это своими руками», — подумала она, судорожно сглатывая слезы. Она решила дальше врать. Рассказать правду прямо сейчас — значило потерять его навсегда, так и не узнав, каково это — быть с ним. Мими пообещала себе, что обязательно во всем признается. Потом. Когда-нибудь в подходящий момент, когда они станут еще ближе, когда ситуация уляжется, и она найдет правильные, безопасные слова. Она найдет способ всё исправить, выпутаться из сетей Бюро и открыться ему. А сейчас… сейчас она просто безумно, до дрожи в коленях хотела попробовать. Попробовать быть счастливой. Хотя бы на какое-то время забыть про отчеты, про свой настоящий возраст, про чертову миссию и груз ответственности. Позволить себе роскошь, доступную обычным шестнадцатилетним девчонкам — любить и быть любимой самым лучшим парнем на свете. В это же самое время на другом конце этажа атмосфера была далека от тишины. Всего через пять минут после того, как Мими в панике сбежала, Бакуго окончательно потерял контроль над своими нервами. Оставаться один на один со своими мыслями в четырех стенах было выше его сил — комната будто душила его, а перед глазами всё еще стояло искаженное лицо Мими. Он буквально ворвался в комнату Киришимы, едва не сорвав дверь с петель. Эйджиро, который в этот момент мирно сидел на стуле и что-то листал в телефоне, от неожиданности чуть не выронил мобильник. Кацуки, не говоря ни слова, наглухо закрыл за собой дверь, дошел до его кровати и тяжело рухнул прямо на пол, упершись спиной в матрас и вытянув длинные ноги. Его качало от ярости, растерянности и дикого, глухого волнения, которое он безуспешно пытался скрыть за насупленными бровями. Киришима несколько секунд молча переводил взгляд с разъяренного друга на дверь, а затем медленно отложил телефон. Он слишком хорошо знал Бакуго, чтобы понимать: если этот взрывной эгоист приходит вот так и молча садится на пол, случилось что-то поистине из ряда вон выходящее. Прошло несколько минут, после того как Бакуго, наконец, закончил свою тираду. — То есть… ты любишь Мими? — осторожно спросил Киришима, внимательно вглядываясь в бледное лицо друга. — Да, — глухо и резко отрезал Кацуки, не глядя на него. — Прям любишь? — переспросил Эйджиро, наклоняясь вперед. — Не просто нравится? Ну, типа, не как обычная девчонка, с которой прикольно проводить время? — Да, блять, Дерьмоволосый! — Бакуго резко повернул к нему голову, и в его алых глазах полыхнуло опасное пламя. — Еще раз такое спросишь — взорву нахер прямо здесь вместе с твоими дебильными гантелями! Вместо того чтобы испугаться, Киришима вдруг расплылся в широкой, победоносной улыбке, победно вскинув кулак вверх: — Мне Каминари пятьсот йен должен, юхуу! Бакуго от такой наглости аж перекосило. На его ладонях мгновенно проскочили яростные, трескучие искры, а в воздухе отчетливо запахло порохом. — Вы что, сука, на это спорили, блять?! — взревел он, приподнимаясь с пола. — Совсем страх потеряли, придурки конченые?! Я вам эти пятьсот йен в глотку затолкаю! Киришима, выставив ладони вперед, поспешил замять тему и пропустить этот праведный гнев мимо ушей, пока Кацуки реально не разнес ему комнату в первый же день года. — Ладно, ладно, остынь! — Эйджиро посерьезнел, устраивая локти на коленях. — И что ты теперь будешь делать? Обычно девушки после признания так просто не уходят, если всё взаимно. Ты уверен, что не перегнул палку со своим этим… обычным давлением? Кацуки раздраженно цыкнул и снова откинулся спиной на кровать, запуская пальцы в свои растрепанные светлые волосы. Его чертовски штормило. — Ты дебил или да? — буркнул он, утыкаясь взглядом в потолок. — Я к тебе пришел совета просить, а не просто сопли лить, блять. Киришима тихо усмехнулся, покачав головй. — Ну, ты всё равно же мои советы не послушаешь и пойдешь делать всё по-своему. Как всегда. — Ну да, — даже не стал отрицать Бакуго, угрюмо хмыкнув. — Просто мне нужно знать, что есть планы гораздо хреновее, чем у меня. Так чисто морально легче. — Я от тебя другого ответа и не ожидал, — Киришима мягко улыбнулся, и в его голосе прозвучала искренняя, чисто мужская поддержка. — Знаешь, бро… Если ты её правда любишь, то лучше дай ей немного времени. Не торопи её с выводами, не дави своим этим танком. Ты же сам знаешь её, она особенная девушка. Ей подумать нужно сначала, всё в голове по полочкам разложить. Она ведь не из тех, кто бросается в омут с головой. Наверняка испугалась твоего напора. Будь мужиком, прояви терпение. Кацуки пару секунд молчал, переваривая слова друга. Напряжение в его плечах наконец-то начало понемногу спадать, уступая место холодному расчету. Он поднялся с пола, отряхнул свои домашние штаны и коротко зыркнул на Эйджиро. — Ладно, Эйджиро. Ты нормальный друг. Иногда. — Спасибо, — хохотнул тот. Бакуго развернулся и быстрыми шагами направился к выходу. Он уже взялся за дверную ручку, когда Киришима с хитрой усмешкой окликнул его в спину: — Ты сейчас пойдешь к ней в комнату, да? Кацуки даже не обернулся, его спина каменно напряглась. — Да. — Будешь стоять над душой и смотреть, как она думает? — не унимался Дерьмоволосый, едва сдерживая смех. — Да. Всё, рот закрой, я пошел, — огрызнулся Бакуго. Он с силой хлопнул дверью, уходя в коридор. Киришима остался сидеть на стуле. Он со вздохом хлопнул себя ладонью по лицу, качая гововой, но на его губах играла теплая улыбка: — Он вообще не меняется…