Часть 3. Подруга из изолятора

«Я проснулся... и не понял, кто я такой. Я был далеко от дома, измученный и усталый, в комнате, которой никогда раньше не видел, и слышал, как за стеной дышит чужая, абсолютно непонятная жизнь»

Джек Керуак — «В дороге»

По понедельникам и пятницам регулярно производится обход. Приходит лечащий врач, слушает тебя две минуты: жалобы, самочувствие. Кивает и уходит. Врача можно попросить дать разрешение на звонок, переселить в другую палату и что-нибудь в том же роде. Как только я увидела Викторию Анатольевну, чуть ли не подскочила: очень уж мне хотелось сменить палату на соседнюю — поближе к Ирке Несмеяне. Она здесь была моей единственной ровесницей и даже более-менее вменяемой. Первая наша встреча случилась недавно, в изоляторе. Холодным, продирающим до костей вечером, когда я еще толком не обосновалась и не привыкла. Изолятор представлял собой небольшую комнату с тремя койками по периметру. Обычно мы его использовали для того, чтобы уединиться или подышать воздухом из щели приоткрытого окна, посмотреть на улицу. Хотя смотреть было, в общем то, не на что: проезжающие машины и пустая стройплощадка за сплошным каменным забором. Этот забор был красочно разрисован мультяшными пчелами на фоне зеленой травы. Я в одиночестве наблюдала сгущающиеся сумерки в темном изоляторе, обхватив себя руками и полностью отдавшись мрачным мыслям. — Я Ира. — Она подошла из-за спины и встала рядом. — Ира в смысле Ирина? — Ну да. — Как забавно. Отчество не Владимировна случайно? — Лукаво улыбнувшись, я глянула вбок на ее пресное лицо. — Как ты угадала? Что смешного? Я сложилась пополам от смеха. Это сочетание имени и отчества, наверное, будет преследовать меня и после смерти. Теория вероятности мне давалась с трудом, но сомневаюсь, что даже Зинуха бы сумела объяснить, каким образом в моей жизни образовалось столько Ирин. Царевна Несмеяна молча буравила меня непонимающим испытующим взглядом, а я не могла отдышаться. — Зачем ты тут? — Скорее из вежливости уточнила она. — Херня. Ты-то сама за что лежишь? По Ирине не сразу было видно, что значится у нее в медкарточке. — Пыталась провалиться под лед месяц назад. В марте он еще твердый, не получилось. Ее голос никак не переменился. Выражение гладкого бледного лица не тронула ни одна человеческая эмоция: лишь иногда уголки ее губ приподнимались, будто с усилием. В день ее выписки, правда, ее глаза искрились живостью, как никогда прежде. Она была тихой и аккуратной. Не могла со мной разговаривать по-долгу, потому как я оперировала терминами из психологии и медицины (на тот момент я была железно уверена, что они известны если не всем, то большей части подростков старше тринадцати). Приходилось вдаваться в разъяснения, и от этого Ира уставала и уходила. Позже я наловчилась и стала изъясняться на уровне среднестатистического пятиклассника, далеко не уходя в рассуждения. И мы поладили. Она была довольно любознательна и просила объяснить проще, если чего-то не понимала. Даже забавно было попробовать себя в роли учителя. Мы решили держаться вместе. По мере того как сутки сменялись, сменялись медсестры и санитарочки, я стремительно заучивала на зубок местную конституцию и всяческие имена. Вела себя примерно. Постепенно со мной сдружились почти все девчонки из острого отделения. Спустя неделю меня уже в шутку называли психологом, психиатром и начальницей отделения. Мы собирались в палате по пять-семь человек и безудержно ржали, болтали без умолку, будто знакомы всю жизнь. Иногда эти собрания походили на групповую терапию. Меня все вполне устраивало. — Юлия, здравствуйте. Как ваше самочувствие? Жалобы есть? — Виктория Анатольевна вошла в палату со своей планшеткой, в неизменном белом халате и с высоким хвостом. Взгляд ее выражал полное безразличие или крайнюю степень усталости. — Я совершенно не могу спать. — После приветствия я времени не теряла. Вкратце обрисовав ситуацию, тут же добавила: — В остальном все в полном порядке. Психиатр развернулась и через секунду заглянула в палату вновь: — Звонок вам разрешили. Дозировку кветиапина увеличу. Ни разу не ожидая ответа, Виктория Анатольевна сделала ноги в своей привычной манере. Но уже через несколько минут надо мной нависла санитарка. — Собирай все свои вещи и постельное. Тащи во вторую палату. — Объявила она приказным тоном. Ира была рада меня видеть, даже очень. Помимо нее в палате соседствовали уже упомянутая Людочка и бабушка Татьяна Михайловна с тяжелой депрессией. Еще была Ирина, но она перевелась на Второй Пост почти сразу же, толком познакомиться в остром мы не успели. Поначалу я была крайне избирательна с личной информацией, которой делилась. Сблизившись с Ирой, я невольно подобралась и к Татьяне. Старушка целыми днями лежала со скорбным выражением и тихо причитала: «Ира, мне плохо. Посиди со мной, пожалуйста». Вот только у Иры едва ли получалось сидеть с Татьяной, выдыхалась она быстро. Не проходило и двадцати минут. Сводилось все к тому, что я все чаще слышала в свой адрес: «Юленька! Девочка моя хорошая. Мы поговорили, и мне сразу легче стало. Ты меня каждый день исцеляешь. Спасибо тебе. Сам Господь мне тебя послал, благодарю его. Ты — подарок судьбы». В основном я просто сидела у ее койки и слушала. То, как ей плохо, одиноко и тяжело. Большие темные глаза ее внушали доверие, седые волосы сохранили свою мягкость и ниспадали к цветастой сорочке. Часто, когда она затихала во время разговора, ее губы вместе с подбородком начинали трястись, то смыкаясь, то размыкаясь. Выглядела она хрупко. Нам с Ирой привиделось ее сходство с ёжиком в тумане. Я ежедневно сидела у ее постели, держала маленькую худую ладонь в своей, — всякий раз, когда она сетовала на мрачные мысли. «Мне будет плохо. Я заболею сильнее». Все, что было в моих силах, это оставаться спокойной и учтивой. Импровизировать. Я спрашивала себя, как бы поступил мой психотерапевт.