Глава 4. Муха справа

После того как дверь за Пьеро закрылась и колокольчик над входом затих, в кофейне словно выдохнули. Воцарилось то самое относительное затишье, которое бывает в бурный день между двумя волнами посетителей — не полная тишина, но и не хаос. Только привычные, почти уютные звуки наполняли помещение: легкая мелодия, монотонное шипение кофемашины, выпускающей пар, да тихое, едва различимое бурчание Дианы. Диана всё ещё стояла за кассой, пересчитывая мелочь в ящичке — пятачок к пятачку, копейка к копейке, — но мысли её были явно далеко. Она перебирала в голове недавнюю сцену со сварливой клиенткой в пиджаке, мысленно препарируя каждое её слово, каждый взгляд, каждое недовольное фырканье. В воображении Дианы та дама уже давно лежала на виртуальном анатомическом столе, а сама Диана, вооружившись воображаемым скальпелем, со спокойствием профессионального хирурга вырезала из её характера всё лишнее — грубость, хамство, неумение здороваться. К счастью, в реальности клиентка ретировалась сама, хлопнув дверью, и возвращаться, судя по её обещаниям, не собиралась. Что, честно говоря, было только к лучшему. София тем временем домывала стойку. Тряпка ходила по гладкой поверхности мерными, отточенными движениями — круг за кругом, от края до края, — но мысли её были далеко от уборки. Она то и дело косилась на маленькую шоколадку в золотистой обёртке, которую Пьеро положил ей в руку вместе с деньгами за заказ. Та лежала на краю стойки, в стороне от всего, будто специально привлекая к себе внимание. Золотая фольга тускло блестела в свете утренних ламп, переливаясь, как маленькое сокровище. София поймала себя на том, что уже в третий раз за минуту бросает взгляд на этот прямоугольник. И каждый раз одёргивает себя, делая вид, что просто проверяет, не осталось ли на стойке кофейной гущи. Разворачивать шоколадку при Диане было отчего-то неловко. Словно этот маленький жест — просто шоколадка, просто сладкий подарок — стал бы молчаливым признанием в чём-то большем. В симпатии. В расположении. В том, что она, София, не считает Пьеро врагом или чудаком, которого нужно гнать в шею. А Диана, с её настороженностью и недоверием к этому «ночному визитёру с балкона», явно рассматривала любые отношения с клоуном как предательство — пусть и негласное, пусть только на эмоциональном уровне. «Если я сейчас разверну эту шоколадку и съем её при Диане, — подумала София, продолжая тереть и без того чистую стойку, — она обязательно что-нибудь скажет. Что-нибудь едкое. Вроде "уже принимаешь подношения от ночных гостей?" или "кормишь свою зависимость?"». Поэтому шоколадка лежала на месте, не тронутая, манящая, и София делала вид, что совершенно о ней забыла. Хотя на самом деле она помнила о ней каждую секунду. И о том, кто её подарил — тоже.

***

Арлекин был из тех существ, чья природа не поддаётся однозначному определению. В нём чувствовалось соблазнительное обаяние — не грубое, не нарочитое, а какое-то текучее, липкое, от которого трудно было отвести взгляд, даже если внутренний голос кричал об опасности. Каждая его улыбка, даже самая безобидная, скрывала острый коготь. Каждое движение, каждое прикосновение — даже случайное, даже через перчатку — вызывало непреодолимое искушение: поддаться, поверить, согласиться на что угодно, лишь бы этот странный человек смотрел на тебя ещё чуть-чуть дольше. Он жил хаосом. Не терпел скуки, порядка, предсказуемости. Его стихией была опасная игра эмоций — чужих, собственных, любых, какие попадутся под руку. Он виртуозно сплетал сложные паутины обмана и желаний, вовлекая в них всех, кто оказывался поблизости, даже не спрашивая разрешения. Смелый? Безусловно. Но его смелость граничила с безрассудством — или с чем-то похуже. Обычно он был токсичен, словно ядовитый плющ, и склонен к таким отношениям, которые с самого начала обречены на разрушение. Даже когда внешних причин для краха не существовало, он умудрялся найти внутренние. Или создать их сам. Арлекин не признавал границ. Ни чужих, ни своих. Ни физических, ни эмоциональных. Личное пространство для него было пустым звуком, правила — досадной помехой, а чужие чувства — всего лишь материалом для очередного представления. Он был тревожным, но эту тревожность он маскировал под странную, пугающую мягкость — иногда нежную, иногда насмешливую, иногда с ноткой опасности. И всё это время он развлекался. Наблюдал. Контролировал. Играл. Именно такой человек — или существо — сейчас стоял на пороге кофейни. Колокольчик над дверью звякнул, и в кофейню буквально впорхнула яркая зелёная фигура. Это был не просто вход — это было появление. Театральное, рассчитанное на зрителей, с чувством собственного величия, которое невозможно было не заметить. — О! Так вот где вы работаете, мэм! — жизнерадостно протянул Арлекин, оглядывая помещение с видом кота, который по-хозяйски зашёл на чужую кухню и уже прикидывает, с какой полки стащить сметану. Он не спрашивал. Он констатировал. Не интересовался — утверждал. Будто всё уже знал заранее и пришёл лишь для того, чтобы подтвердить свои догадки. «Он тоже за мной пришёл, — мелькнуло в голове у Софии, и внутри что-то тоскливо сжалось. — Прелестно. Просто прелестно. У меня теперь личная свита из циркачей. Утренние и дневные визиты, ночные вторжения... Чего дальше ждать? Шута? Цирковую наездницу? Слона?» Но вслух она произнесла совсем другое — спокойно, профессионально, как и подобает хорошей бариста: — Добрый день. Хотите что-нибудь выпить? У нас есть свежая выпечка, несколько видов кофе, горячий шоколад... Решив на этот раз проявить совесть и не сваливать все заказы на Диану, которая и так уже работала за двоих, София сама вышла из-за стойки и встала за кассу. На лице её засияла профессиональная улыбка — та самая, которую она надевала вместе с форменным фартуком. Её подруга, услышав новый голос — особенно такой, с интонациями, пропитанными патокой и намёком на безумие, — выглянула из-за кофемашины. И замерла. Буквально окаменела на месте, будто громом поражённая. Рука с тряпкой застыла в воздухе, глаза расширились, челюсть чуть отвисла. Арлекин представлял собой зрелище. Такое зрелище, от которого нормальный человек, переживший накануне ночную битву с другим клоуном, мог бы поседеть окончательно. Или заикнуться. Или начать громко молиться. Ростом он был чуть ниже своего чёрно-красного коллеги — того самого Пьеро, который возвышался над стойкой как готическая башня, — но всё равно возвышался над стойкой, загораживая собой часть света. Облачённый в ослепительно-зелёный костюм, расшитый чёрными сердцами, которые при каждом движении переливались, как чешуя ядовитой змеи, он казался воплощением самого ядовитого веселья — опасного, заразного, непреодолимо притягательного. Весь его облик кричал: «Смотри на меня! Смотри! Я — центр вселенной!» Это воплощением ядовитого веселья было словно тем коктейлем из апельсинового сока, абсента и чего-то ещё, после которого ты сначала смеёшься, а потом отключаешься. Лицо его было покрыто густым, почти фарфоровым гримом: на идеально белой основе красовались изумрудные узоры, растянутые от глаз треугольники. Эти узоры делали его взгляд одновременно игривым и хищным. Губы были подведены так, что создавали иллюзию вечной, чуть съехавшей набок усмешки — не зловещей, нет, но до жути хитрой. Улыбка человека, который знает то, чего не знаешь ты, и получает от этого огромное удовольствие. Довершал образ остроконечный колпак — такой же зелёный, в чёрные сердечки, — с двумя бубенцами на конце. При каждом движении Арлекина, при каждом повороте головы, при каждом вздохе бубенцы мелодично позвякивали: дзинь-дзинь-дзинь. Звук был одновременно детским и тревожным — как из страшной колыбельной. От него пахло лимонными леденцами и пылью театрального закулисья — той особенной пылью, которая пропитывает старые кулисы, деревянные подмостки и бархатные занавески, годами впитывая запахи грима, пота, зрительских эмоций и магии. Диана прикрыла глаза. На секунду, на две. И сделала глубокий, очень глубокий вдох — такой, будто собиралась нырять под воду и надолго. Она явно прикидывала в уме, сколько нервных клеток у неё ещё осталось после прошлой ночи и хватит ли их на эту встречу. Её лицо побледнело — не смертельно, но заметно, — и на нём читалось что-то среднее между отчаянием, фатализмом и тихой, горькой усмешкой над собственной судьбой. «Второй инфаркт мне суждено словить при свете дня, — говорило её выражение. — И с другим клоуном. Не с Пьеро, так с Арлекином. Судьба у меня такая — умирать от цирковых». — Конечно! Я возьму холодный кофе, — пропел Арлекин, картинно — почти театрально — облокачиваясь на стойку. Он буквально лёг на неё грудью, подпёр подбородок ладонью и принялся наблюдать за каждым движением Софии с таким энтузиазмом, с таким неподдельным восторгом, будто приготовление холодного кофе было величайшим представлением в его жизни. Будто она не лёд насыпала и сироп наливала, а танцевала на сцене Большого театра. — Та-а-ак, — мурлыкнул он, провожая жадным взглядом кубики льда, которые София опускала в стакан. В его голосе слышалось что-то кошачье — урчание сытого, довольного жизнью хищника. — Ты наконец примешь мой билет, мэм? Я могу подарить тебе незабываемый вечер... — Нет, — твёрдо ответила София, стараясь не поддаваться его гипнотизирующей манере речи — тягучей, сладкой, обволакивающей. — У меня уже есть билет, и я пообещала им воспользоваться. Слово есть слово. — Ты уверена? — — его голос зазвучал почти обиженно, но в глазах плясали черти. — Будет куда веселее, если ты воспользуешься моим! Я гарантирую: с моим билетом ты увидишь такое, что... — он сделал паузу и мечтательно закатил глаза, — ...что другие даже не увидят во сне. — Почему? — спросила София, поднимая на него глаза. — В чём разница? Она надеялась наконец-то получить вразумительный ответ на этот ребус с разноцветными картонками — красными, розовыми, зелёными. Надеялась, что сейчас он объяснит, в чём разница, и это будет что-то простое и логичное, вроде «зелёные билеты — на утренние представления, а красные — на вечерние». — Секрет, — Арлекин приложил палец к губам и заговорщицки подмигнул. Палец был в перчатке — такого же ядовито-зелёного цвета, с длинным, чуть загнутым когтем, который блеснул в свете ламп. «Шифровальщики хреновы, — мысленно усмехнулась София, ставя готовый стакан на стойку. — Ни одного прямого ответа. Только намёки, подмигивания и секреты». — Вот ваш холодный кофе, — сказала она вслух, пододвигая напиток к краю. Арлекин взял его, но не отпил. Он театрально вздохнул — тяжело, со вкусом, как актёр, играющий разочарование на большой сцене, — признавая её маленькую победу. Пока что. — Ладно-ладно, — протянул он, качая головой, отчего бубенцы на колпаке заливались мелодичным перезвоном. — Не хочешь мой билет — не надо. Но тогда... небольшой подарок для тебя. Скромный, но, надеюсь, приятный. Хотелось бы, чтобы ты его носила. Давай-ка, я приколю. Прежде чем она успела возразить, отшатнуться или просто сказать «нет», Арлекин уже скользнул ближе — бесшумно, как змея, как тень, как сама опасность. И ловко, почти невесомо, прикрепил что-то к воротнику её форменной рубашки. Движения его были быстрыми, но не резкими — в них чувствовалась отточенная годами практики ловкость фокусника, который умеет вынуть у тебя из-за уха монетку, даже если ты не моргаешь. Ему всё равно пришлось изрядно наклониться — слишком уж он был высоким, даже ниже Пьеро, но всё равно неудобным для маленькой стойки. На секунду его разрисованное лицо оказалось совсем близко: София увидела каждую линию изумрудного узора, каждую трещинку в слое грима, услышала его дыхание — ровное, спокойное, будто он не наклонялся к ней, а сидел в кресле у камина. И тогда она услышала. Как острый коготь на его перчатке глухо, почти музыкально цокнул по металлу значка — щёлк, и значок встал на место. И как сам Арлекин тихо, едва слышно хмыкнул себе под нос — короткий, горловой звук, будто отсмеялся какой-то своей внутренней шутке. Или одобрил то, что увидел. Или предвкушал что-то, что должно было случиться позже. Он выпрямился, отступил на шаг — и улыбнулся. Так, что у Софии по спине пробежали мурашки. Не от холода. От предчувствия. И в этот самый момент — самый напряжённый, самый интригующий, когда Арлекин стоял вполоборота, а София пыталась понять, что именно приколото к её воротнику, — интимную, почти магическую тишину кофейни разорвала музыка. Не просто музыка. Нечто совершенно иное. Из динамиков, встроенных в потолок, полилась звонкая, до отвращения бодрая детская песенка. Та самая, под которую обычно заставляют делать зарядку учеников начальной школы. Синтезаторные переливы, неестественно высокие голоса подпевки, приторно-сладкий ритм — всё это ворвалось в пространство кофейни, как слон в посудную лавку, не оставляя шанса на спасение. «Простил бы даже комара, хотя за что прощать? Давайте будем муху эту ручками хватать! Муха справа, муха справа, Муха слева — улетела! Муха справа, муха сверху, Муха слева — не поймали!» Текст был настолько абсурдным, насколько это вообще возможно. Ритм — настолько навязчивым, что хотелось или танцевать, или застрелиться. Сочетание же — убийственным. Арлекин замер. Его тело, только что расслабленно-текучее, вдруг окаменело. Голова медленно — с той неестественной плавностью, с которой поворачиваются совы, выслеживающие добычу, — повернулась к источнику звука. Бубенцы на колпаке издали жалобный, растерянный звон. Где-то в зале упал стакан — не разбился, просто глухо стукнул о керамогранит. Послышался приглушённый стон. Стон, полный вселенского стыда, такого глубокого, что, казалось, его обладательница готова была провалиться под землю прямо сейчас, не дожидаясь конца песни. Музыка оборвалась так же резко, как и началась — будто кто-то в панике сбил с ног колонку или выдернул провод. И из-за стойки донёсся тихий, задавленный звук — не то бульканье, не то всхлип, не то предсмертный хрип человека, который только что понял, что его жизнь никогда уже не будет прежней. Это Диана предприняла отчаянную, но абсолютно безнадёжную попытку провалиться сквозь пол. Её голос, едва слышный, бормотал что-то вроде: «Извините... это для работы... для детей... случайно...» История этого музыкального сопровождения была отдельным эпосом, достойным если не пера Гомера, то хотя бы внимательного изучения психиатрами. Обычно в кофейне играло стандартное радио — ненавязчивый джаз, где саксофон грустит о чём-то своём, или поп-хиты без слов, которые не отвлекают, но создают фон. Ничего провокационного. Ничего постыдного. Но с приходом Дианы в эту устоявшуюся систему ворвался хаос. Она каким-то неведомым, таинственным образом — возможно, с помощью гипноза, возможно, благодаря железобетонной логике, которой невозможно возразить, — выбила у Виктора разрешение включать свою музыку. Босс поставил одно условие: кто первый приходит на смену, тот и ставит плейлист. И мелодии должны «соответствовать атмосфере заведения». Что именно Виктор вкладывал в эти слова — загадка, но Диана услышала только «можно ставить свою музыку» и расцвела. Радость её в тот день была почти детской. Диана сияла так, словно выиграла не право на фоновое сопровождение, а маленькую личную войну с корпоративной системой. Она ходила по кофейне с гордо поднятой головой, улыбалась посетителям чуть шире обычного, и в её глазах плескался огонь победительницы. Именно поэтому во все её смены теперь играли исключительно её треки — она приходила раньше всех. Не просто вовремя — раньше. Гораздо раньше. Настолько, что однажды Виктор, решив проучить зарвавшуюся сотрудницу, специально приехал на час раньше открытия. Он рассчитывал застать её врасплох, захватить инициативу в свои руки и — о ужас для Дианы — поставить нейтральную, безобидную музыку. Но когда он подъехал к кофейне, его взору открылась сюрреалистичная картина: Диана уже сидела на ступеньках у входа, закутавшись в пальто, с термосом в одной руке и портативной колонкой в другой. Она пришла за два часа. За два часа до открытия! В темноте, в холоде, с колонкой, из которой тихо играл какой-то древний романс. Виктор посмотрел на неё. Она посмотрела на Виктора. Между ними пробежала искра — не любви, а осознания. Он понял, что победить это безумие невозможно. Сил бороться у начальника не осталось. Он капитулировал, махнул рукой и ушёл греться в кофейню. А Диана потом неделю ходила, надувшись от гордости, как павлин, распустивший хвост. Она даже стала включать музыку чуть громче — в знак окончательной победы. Однако в её плейлисте, помимо приличной инструментальной музыки, джазовых стандартов и редких песен без слов, затесались и «производственные песни» — бич педагогического факультета, на котором училась Диана. Студенты-учителя сбрасывали друг другу эти треки для физминуток, для зарядки, для разминки на уроках. «Муха справа» было одним из самых популярных — наряду с «Помогатор» в ремиксе и «Неформат» в хардкор-обработке. Кто-то особенно «заботливый» — возможно, завидуя её музыкальному вкусу, возможно, искренне желая поделиться прекрасным — скинул Диане целый сборник таких треков. Она, не глядя, добавила его в общий плейлист. И теперь эти композиции всплывали в самый неожиданный момент, как чёртик из табакерки, заставляя посетителей ронять круассаны, закашливаться кофе и с подозрением коситься на персонал. А персонал — краснеть до корней волос и делать вид, что так и задумано. Вот и сейчас. София, глядя на медленно багровеющее лицо подруги, которое из бледно-розового превращалось в свекольное, а затем в пунцово-красное, начала улыбаться. Сначала уголки губ дрогнули. Затем улыбка поползла вширь, захватывая щёки, глаза, всё лицо целиком. И через мгновение перешла в откровенный, неудержимый, совершенно неконтролируемый смех. — О боже... Диана... — выдавила она сквозь хохот, хватаясь одной рукой за стойку, чтобы не упасть, а второй — за живот, потому что смех уже начал отдаваться болью в мышцах. — Диана... это... это... Арлекин, всё это время изучающе переводивший взгляд с одной девушки на другую — с красной, как рак, Дианы на согнутую пополам Софию, — тоже затрясся от беззвучного смеха. Он не издавал ни звука — только его плечи ходили ходуном, а грудь вздымалась крупной дрожью. Бубенцы на колпаке мелодично позвякивали в такт его беззвучным конвульсиям, и это делало картину ещё более сюрреалистичной. Клоун, который не смеётся вслух, но у которого трясутся плечи от едва сдерживаемого хохота — зрелище не для слабонервных. — Прекратите! — взмолилась Диана, выглядывая из-за стойки с телефоном в руке. Её лицо пылало — и от стыда, и от гнева, и от абсолютной беспомощности перед лицом этого абсурда. — Я ещё не успела отфильтровать плейлист! Это педагогический материал! Физминутка! Понимаете? Для детей! Это не для кофейни! София, если ты сейчас же не заткнёшься, я тебя... я тебя... уволю! Сама! Хотя не имею права! Но я найду способ! Но София уже не могла остановиться. Смех перешёл в почти истерический — со слезами на глазах, с жалобными всхлипами между приступами, с тем самым чувством, когда ты понимаешь, что смеяться уже не над чем, но организм продолжает, потому что остановиться невозможно. — Боже... Диан... — простонала она, вытирая выступившие слёзы тыльной стороной ладони. — Я тебя обожаю... Ты лучшая... Ты просто... Ты — легенда... — Специфичные у вас песни, леди, — промурлыкал Арлекин, беззлобно улыбаясь и наконец сделав глоток холодного кофе. Его голос звучал ровно, но в глазах до сих пор прыгали бесенята. — Очень... бодрят. Прямо с утра пораньше. Заряжают энергией на весь день. Диана, осознав, что оправдываться бессмысленно, что подругу уже не спасти, а клоун, кажется, только развлекается, решила действовать иначе. Она глубоко — очень глубоко — вздохнула, расправила плечи, поправила фартук, приводя себя в порядок. А затем одарила Софию ответной улыбкой. Полной яда. Полной любви. И той самой кошачьей грации, от которой становилось одновременно тепло и страшно. — Кстати, София, — её голос стал обманчиво-ласковым. Таким ласковым, каким говорят кошки перед тем, как выпустить когти. — Прошу передать всем твоим кавалерам — и вчерашнему, и сегодняшнему, и всем будущим, — чтобы они втихаря не лазили по карнизам, пугая честных людей. Или, по крайней мере, предупреждайте меня заранее, когда хотите поворковать, чтобы я успела либо свалить из квартиры куда нибудь, либо заткнуть уши берушами. Надеть шлем. Уйти в подвал. Потому что второго нервного истощения я просто не выдержу. Моего здоровья на это не хватит. Улыбка Софии дрогнула. Только сейчас она по-настоящему заметила то, что ускользало от неё всё утро — и при встрече, и в суете, и на работе. Круги под глазами Дианы, старательно замазанные тональником, но всё ещё заметные при дневном свете — особенно если знать, куда смотреть. Усталый, напряжённый взгляд человека, который не спал всю ночь. Который ворочался, прислушивался к каждому шороху, сторожил покой подруги. И ждал — а не полезет ли снова кто-нибудь по балкону? А не вернётся ли тот самый клоун? А не начнётся ли новый кошмар? Софии стало неловко. Даже слегка стыдно — хотя виноватой она себя не чувствовала. Она ведь не просила Пьеро вламываться. Не приглашала его на балкон. Не договаривалась о ночных визитах. Но всё равно — стыдно. За то, что подруга не спала из-за неё. За то, что переживала. За то, что, несмотря на всю свою браваду и лампу с вмятиной, Диана была просто испуганной девушкой, которая хотела защитить самого близкого человека. Арлекин, услышав про «кавалеров» и «карнизы», хищно сощурился. На его губах заиграла та самая, уже знакомая Софии усмешка — будто он только что получил ценнейшую разведывательную информацию. «Значит, Пьеро уже был у неё дома. Значит, лазил по карнизам. Значит, отношения зашли дальше, чем просто утренняя помощь на улице». Он явно делал мысленные заметки, складывал пазл в голове. Однако комментировать он не стал. Лишь тихо хмыкнул — довольный, как кот, наевшийся сметаны, — и выпрямился во весь рост. — В любом случае, вот оплата, — он положил на стойку аккуратную стопку купюр и пододвинул к ней почти нетронутый стакан с холодным кофе. — Спасибо за кофе. И за... представление. Оно было восхитительным. Я давно так не развлекался. Он поправил колпак — бубенцы звонко чирикнули, — уже направился к выходу, но на пороге обернулся через плечо. Его глаза, изумрудные в белом обрамлении грима, блеснули в полумраке. — Увидимся вечером, мэм. Не пропусти моё шоу, ладно? Будет... незабываемо. — Последнее слово он произнёс с таким нажимом и с такой интонацией, что по спине у Софии пробежали мурашки. В комнате было тепло — кофемашина разогрелась, солнце светило в окна, — но мурашки были. Холодные, колючие, как предчувствие. Когда дверь за Арлекином закрылась и последний звон бубенцов растаял в уличном шуме, в кофейне повисла вязкая, густая тишина. Такая тишина бывает после грозы — когда воздух ещё тяжёлый от электричества, а уши всё ещё ждут раската грома. София всё ещё стояла на том же месте, где её оставил клоун — посреди зала, слегка обернувшись к двери, будто надеялась, что он вернётся и объяснит хоть что-то из происходящего. Но дверь молчала, колокольчик не двигался. Она рассеянно вертела в пальцах значок — тот самый, который Арлекин прикрепил к её воротнику ловким, почти неуловимым движением. Крошечное зелёное сердечко, обрамлённая чёрным ободком, тускло поблёскивала в свете утренних ламп. Металл был холодным, но от значка исходило какое-то странное, почти гипнотическое тепло — или это просто пальцы нагрели его за время бессознательного кручения? Диана, прислонившись спиной к кофемашине, скрестила руки на груди. Её поза выражала всё: и усталость, и недоверие, и готовность к обороне. Она смотрела на подругу тем особенным взглядом, который бывает только у людей, переживших ночной кошмар и теперь вынужденных разбираться с его последствиями при свете дня. — Ну и что это было? — поинтересовалась она таким тоном, будто требовала немедленного отчёта о внешней политике государства или о причинах мирового экономического кризиса. В её голосе слышалась и усталость, и раздражение, и плохо скрываемое любопытство. София на секунду задумалась, подбирая слова. Что она могла ответить? Что сама ничего не понимает? Что этот цирк — со всеми его билетами, клоунами и загадками — начинает её пугать? Что она чувствует себя мышкой в лабиринте, где кто-то невидимый постоянно передвигает стены? — Понятия не имею, — честно ответила она, пожимая плечами. И добавила, глядя на дверь, за которой исчез Арлекин: — Но, кажется, вечер будет долгим. Очень долгим. И, возможно, очень странным. — О, я в этом даже не сомневаюсь, — Диана резко выпрямилась, схватила тряпку — ту самую, которой обычно протирали столики, — и принялась яростно натирать стойку. Она водила ею кругами, с такой силой, будто пыталась стереть не пятна от кофе, а сами воспоминания о последних сутках. Её движения были резкими, нервными, и казалось, что ни в чём не повинная деревянная поверхность сейчас взмолится о пощаде. — Именно поэтому, — продолжила она, не прекращая своей агрессивной уборки, — я иду с тобой. В этот твой цирк. В этот вертеп. В это сборище ряженых, которые лезут в окна и дарят значки с подозрительными сердечками. Она остановилась на секунду, перевела дух и посмотрела на Софию с такой решимостью, будто собиралась идти на войну. — И если этот Арлекин, или Пьеро, или хоть вся их чёртова труппа решат устроить что-то, не предусмотренное официальной программой, — клянусь, я вызову полицию, пожарных и санитаров. Одновременно. С разных телефонов, чтобы точно доехали. И прослежу, чтобы их забрали всех скопом — вместе с гримом, костюмами, колпаками и бубенцами. Включая того, кто рисует их жуткие листовки. Особенно его. Потому что у человека, который создаёт эти чёрно-белые кошмары, явно проблемы с психикой. София лишь покачала головой, подавив вздох. Она аккуратно, почти церемониально, спрятала зелёное сердечко в карман фартука — туда, где уже лежала шоколадка от Пьеро. Два подарка от двух клоунов, мирно соседствующие в тёмной глубине ткани. «Как символично», — подумала она. Спорить с Дианой сейчас было всё равно что пытаться остановить локомотив голыми руками. Теоретически это возможно — если очень постараться и если локомотив не очень быстрый. Практически же это было чистой воды самоубийство. Диана находилась в том состоянии, когда логика отключается, а эмоции берут верх, и единственное, что можно сделать — это переждать.

***

До конца смены оставалось несколько часов, и они тянулись невыносимо медленно. Время словно застыло, как патока в холодную погоду. Посетители приходили и уходили — кто-то заказывал капучино и круассан, кто-то просто брал кофе с собой, кто-то подолгу сидел у окна, уткнувшись в телефон. София обслуживала их на автомате — улыбалась, принимала заказы, отсчитывала сдачу, — но мысли её были далеко. Они то и дело возвращались к разноцветным билетам, к странному противостоянию двух клоунов, к собственному обещанию, данному Пьеро. «Обязательно воспользуйся моим билетом, моя госпожа». Зачем Арлекину так нужен был её красный билет? Почему он назвал его «билетом Пьеро»? Что в нём такого особенного? И главное — почему тот странный мужчина в синем костюме, который зашёл вчера в кофейню, пытался всучить ей подделку? Розовый билет, который оказался фальшивкой. Случайность? Или часть какого-то большого, тщательно продуманного плана? Вопросов становилось всё больше, а ответов — ни одного. Они кружились в голове Софии, как назойливые мухи, не давая сосредоточиться на работе. Она даже пару раз перепутала заказы — пришлось извиняться и переделывать кофе, чего с ней почти никогда не случалось. Когда часы на стене наконец показали конец смены, Диана выключила кофемашину с таким видом, будто нажимала на спусковой крючок. Затем демонстративно, почти театрально сняла фартук, аккуратно сложила его и повесила на крючок. Всем своим видом — выпрямленной спиной, поджатыми губами, решительным взглядом — она показывала, что героический трудовой день окончен. И начинается нечто другое. — Идём домой, — скомандовала она тоном, не терпящим возражений. — У тебя есть два часа, чтобы привести себя в порядок перед этим чёртовым цирком. Принять душ, переодеться, накраситься — если хочешь. Но даже не думай надевать что-то слишком открытое. Поняла? Никаких мини-юбок, никаких глубоких декольте, ничего, что могло бы привлечь к тебе лишнее внимание. Твои клоуны и так слишком... энергичные. Без дополнительных стимулов. София фыркнула — не обиженно, а скорее удивлённо. С каких это пор Диана стала следить за её гардеробом? Но спорить не стала. Во-первых, потому что подруга была права — в толпе пёстрых циркачей и незнакомцев лучше выглядеть скромнее. Во-вторых, потому что с Дианой в таком настроении лучше не спорить вообще. А в-третьих, потому что где-то глубоко внутри София понимала: вечер и правда обещает стать незабываемым. Она ещё не знала — и не могла знать, — насколько сильно это предчувствие окажется верным. Насколько далеко заведёт её этот вечер. И какие тайны откроются за яркими шатрами «Цирка Ужасов».