Глава 5. Представление начинается

После того как последний клиент вышел, а дверь за ним щёлкнула замком, София выдохнула с облегчением. Закрыть смену в кофейне оказалось на удивление легко — посетителей было немного, все вели себя тихо, никто не скандалил и не проливал кофе на новую скатерть. Даже отчитываться перед Виктором за день не пришлось: он сам подошёл, коротко кивнул, спросил, всё ли в порядке, и, получив утвердительный ответ, ушёл в подсобку разбирать документы. Единственное, что вызвало у девушек лёгкое недоумение, — свежая царапина на его правой руке. Три длинные, параллельные полосы, от запястья почти до локтя, выглядели так, будто его кто-то сильно и целенаправленно полоснул. Виктор, заметив их взгляды, небрежно махнул здоровой рукой и буркнул, что это бездомная кошка возле мусорных баков. Мол, хотел покормить, а она испугалась и цапнула. — Ну да, — тихо заметила София, когда он отошёл на достаточное расстояние, — у «уличной кошки» были на редкость внушительные когти. И, судя по следу, она царапала не в страхе, а вполне осознанно. Три полосы, ровные, глубокие. Кошки так не царапают. Диана лишь покачала головой, ничего не ответив, но её лицо стало задумчивым. Какое-то время она смотрела вслед Виктору, потом пожала плечами и занялась своими делами. Не её война. Не её кошки. Не её царапины. Вечер обещал быть прохладным. Апрельское солнце уже клонилось к закату, за окном становилось темно, и по стеклу изредка барабанили капли мелкого, противного дождя. София стояла перед открытым шкафом и тоскливо смотрела на лёгкое цветочное платье, которое так хотелось надеть сегодня. Светлое, воздушное, с тонкими бретельками — оно висело на плечиках как напоминание о несбывшихся мечтах о романтичном образе. «Представляю, как буду в нём трястись от холода через десять минут после выхода», — вздохнула она и перевела взгляд на джинсы. Пришлось признать суровую реальность весеннего сквозняка и натянуть привычные, любимые, проверенные временем джинсы. Серые, облегающие, они сидели на ней как влитые и всегда выручали в ситуациях, когда надо было выглядеть хорошо, но при этом не замёрзнуть насмерть. Поверх — толстовка? Или кофта? София перебирала вешалки, не зная, на чём остановиться. Диана, уже полностью готовая, стояла у зеркала и поправляла воротник чёрной водолазки. Она выбрала классику — облегающий верх, чёрные брюки, минимум аксессуаров. Строго, элегантно, и при этом не вызывающе. София покосилась на подругу с лёгкой завистью — той всегда удавалось выглядеть так, будто она только что с обложки модного журнала, даже если на деле она просто натянула первое попавшееся. — Может, мне тоже водолазку? — спросила София, уже перебрав половину вешалок. — Но у меня только чёрная и белая. Белая слишком маркая, чёрная скучная… — Надевай белую, — посоветовала Диана, не оборачиваясь. — Она выгодно подчеркнёт талию и будет хорошо смотреться в полумраке цирка. Чёрная сольётся с темнотой, а тебе нужно не сливаться, а быть заметной. На всякий случай. Чтобы мы друг друга не потеряли. — Ты прямо как моя мама, — фыркнула София, но белую водолазку из шкафа всё же достала. Она скинула мешковатую кофту, в которую уже почти закуталась, и натянула облегающую водолазку. Та села идеально — мягкий хлопок приятно облегал фигуру, подчёркивая талию и плечи. София повернулась перед зеркалом, оценивая результат. «В конце концов, красота требует если не жертв, то хотя бы лёгкого озноба», — усмехнулась она про себя, представив, как замёрзнет по дороге до цирка в одной водолазке. Но желание выглядеть хорошо пересилило страх перед холодом. — А вот чего не хватает, — задумчиво протянула Диана, подходя ближе. Она окинула подругу критическим взглядом, слегка прищурилась, будто оценивала картину в музее. — Украшений. У тебя же ничего нет на шее, уши голые… — Я не люблю серьги, ты знаешь, — отмахнулась София. — У меня мочки чувствительные, от обычных металлов краснеют. — А от моих не покраснеют, — сказала Диана с лёгкой обидой в голосе. Она подошла к своей косметичке, стоящей на тумбочке, и извлекла оттуда маленький бархатный мешочек. Развязала тесёмки и вытряхнула содержимое на ладонь. — Помнишь, я тебе дарила? На прошлый день рождения. Ты их так ни разу и не надела. София подошла ближе и замерла. На ладони у Дианы лежали две маленькие серьги-подвески — крошечные ягоды водяники, залитые прозрачной смолой. Черные, блестящие, размером с горошину, они тускло мерцали в свете настольной лампы. Смола была отполирована идеально — ни пузырьков, ни лишних наплывов, только гладкая, прозрачная поверхность, внутри которой навечно застыли две крошечные лесные ягоды. — Совсем забыла про них. Ты сама их сделала? — тихо спросила София, протягивая руку. — Сама, — кивнула Диана с лёгкой гордостью. — Собирала водянику в прошлом году, потом возилась со смолой неделю. Первые три пары выбросила — пузырьки были, мутные. А эти получились. Носи уже, наконец. София осторожно взяла серёжки, поднесла к глазам. Ягоды внутри казались живыми — чёрные, блестящие, с крошечными точечками-крапинками на кожице, какие бывают у настоящей водяники. Она улыбнулась, вспомнив, как часто эта ягода встречалась в их доме. То свежими плодами с молоком — Диана обожала это сочетание и постоянно приставала к Софии: «Ну попробуй, ну вкусно же, ну чего ты артачишься?». То в виде варенья — густого, тёмного, почти чёрного, которым Диана мазала тосты и которое София втихаря доедала из банки, когда подруга не видела. То как начинка для пирогов — тогда Диана возилась на кухне полдня, а София выполняла роль дегустатора и каждый раз говорила «ну, в этот раз пересолила» или «маловато сахара», хотя на самом деле всё было идеально. А ещё Диана добавляла водянику как приправу к мясу и рыбе. Особенно к рыбе. Почему-то именно с рыбой у неё была особая, почти мистическая связь — она утверждала, что водяника подчёркивает вкус, делает его глубже и интереснее. София не спорила — она вообще была неприхотлива в еде и соглашалась на всё, лишь бы не готовить самой. Готовка была территорией Дианы, и София предпочитала не вторгаться, довольствуясь ролью благодарного едока и критика по совместительству. — Надень их, — мягко сказала Диана, возвращая Софию из воспоминаний. — Они тебе очень пойдут. Особенно с белой водолазкой. Чёрные ягоды на белом фоне — это будет смотреться как дорогая дизайнерская вещь. Серьёзно. София послушно вдела серёжки в уши — осторожно, чтобы не уронить, — и снова повернулась к зеркалу. Маленькие чёрные ягоды мягко покачивались на мочках, поблёскивая смолой при каждом движении. Они действительно смотрелись элегантно — сдержанно, но со вкусом. И совсем не казались самоделкой. — Спасибо, — тихо сказала она. — Они красивые. — Я знаю, — с лёгкой усмешкой ответила Диана. — Я же делала. В комнате всё ещё работал телевизор, выставленный на новостной канал. Голос ведущей звучал ровно, монотонно, перемежаясь кадрами съёмок с места событий — показательно-страшными, но уже привычными. Говорили о разном: о задержании какого-то мошенника, о перекрытии движения на центральной улице, о благотворительном концерте в местном ДК. А под конец — о свежих двух утопленниках, найденных в реке у городского парка. Диана не вслушивалась — краем уха поймала слова «несчастный случай», «неосторожность на воде», «следствие рассматривает все версии». За окном уже стемнело, и эти мрачные новости не добавляли уюта. — Зря ты это включила, — заметила София, кидая взгляд на экран. — На ночь глядя такое слушать — только настроение портить. — Фоновый шум, — отмахнулась Диана. — Я и не слушаю почти. Вздохнув, София отошла от зеркала и занялась волосами — не хотелось оставлять их распущенными, но и сложную причёску делать не было ни времени, ни желания. Она ловко заплела только верхнюю часть волос — две тонкие пряди у лица собрала в небольшой хвостик на затылке, закрепила резинкой, а остальное оставила свободно лежать на плечах. Получилось аккуратно, но не слишком нарядно — как раз то, что нужно для вечера в цирке: и не домашний вариант, и не вечерний выход. Диана же не стала мудрить. Она собрала свои густые русые волосы в высокий конский хвост — гладко, туго, без единого выбившегося локона. Хвост получился упругим, подвижным и выглядел строго, почти спортивно. — Всё, я готова, — объявила она, затягивая резинку последний раз. — Выходим через десять минут. У тебя ещё есть время накраситься — но без фанатизма. — А ты? — спросила София, уже открывая косметичку. — А я не буду. Не люблю, когда на лице что-то есть, — Диана пожала плечами. — Просто тональный крем и помада. Мне хватит. София хотела было пошутить про то, что в цирк нужно приходить с полным боевым раскрасом, но передумала. Настроение было какое-то странное — с одной стороны, предвкушение, с другой, лёгкая тревога, которой она не могла найти объяснения. «Вечер покажет», — подумала она, нанося тушь на ресницы. — «Вечер покажет».

***

У входа в цирк их встретило людское море. Огромная, пёстрая, шумная толпа заполняла всё пространство перед шатрами — от входа до самых дальних лотков. Гул голосов, детский смех, обрывки разговоров на разных языках, чей-то спор у касс, крики зазывал — всё это смешивалось в единую, почти физически ощутимую какофонию. В воздухе витал густой, сладковатый запах жареного попкорна, перемешанный с ароматами карамели, жареных сосисок и чего-то ещё неуловимо-праздничного. София внутренне сжалась. Она не любила толпу — слишком много людей, слишком много шума, слишком много случайных прикосновений, от которых хотелось отряхнуться. Но здесь было не просто оживлённо — здесь было людно, шумно и немного хаотично, как на ярмарке во время большого праздника. — Я не очень люблю столпотворения... — пробормотала она, оглядывая стихийно возникшую ярмарку еды прямо перед главным шатром. — Но здесь довольно... людно. Даже для цирка. Повсюду были разбросаны ларьки и палатки — яркие, пёстрые, с нарисованными от руки вывесками. Вокруг лотков кипела бойкая торговля: продавцы наперебой зазывали покупателей, мальчишки в фартуках сновали с подносами, полными стаканчиков с газировкой, а повара в засаленных колпаках переворачивали на грилях шипящий шашлык. София помнила строгие предупреждения, прозвучавшие в новостях утром: еда внутри цирка сертифицирована, проверена санитарной службой и безопасна. А вот все эти внешние лавки — незаконный, рискованный общепит, в котором лучше не испытывать судьбу. Особенно после истории с закрытыми точками. «Кишечная инфекция — не лучший сувенир из цирка», — подумала София, решительно отворачиваясь от лотка с подозрительно румяными хот-догами. Погружённая в эти мысли, она даже не заметила, как отошедшая к кассам Диана вернулась. Подруга возникла перед ней с видом победительницы, весело помахивая в воздухе жёлтым картоном. — Я рада, что тебя не утащили в недра цирка до начала представления, — пошутила Диана. — А то я смотрю — задумалась, отключилась от реальности. Уже представила, как ты бредёшь с пустыми глазами прямо в шатёр, а я тебя потом ищу. София улыбнулась, но её взгляд снова зацепился за цвет пропуска в руках подруги. Жёлтый. — Вот как это устроено? — спросила она, оглядывая толпу. — Смотрю, у касс все билеты жёлтые. Вон у того мужчины в сером пальто — жёлтый. У девушки с розовыми волосами — тоже жёлтый. Вижу ещё несколько розовых в толпе — явно какие-то особенные. Но зелёных или вот как у меня, красных — нигде нет. Вообще. Ни одного. Диана лишь загадочно пожала плечами, и в этом пожатии было столько многозначительности, что София не стала настаивать. Подруга явно знала не больше неё. Когда перед ними в очереди на вход осталось всего две пары, Диана вдруг оживилась и легонько, почти незаметно толкнула Софию локтем в бок. — Посмотри на билетёра, — прошептала она тихо, но с нажимом, каким обычно приказывают детям не смотреть на солнце. — Только аккуратно. Не таращься. София подняла глаза и честно попыталась увидеть то, что так взволновало подругу. Мужчина у входа выглядел так, будто заблудился по пути на великосветский приём и случайно свернул в цирк. Его осанка была безупречной — прямая спина, развёрнутые плечи, высоко поднятая голова. Тёмно-синий фрак идеально сидел на его поджарой фигуре, облегая плечи и грудь так, словно был сшит на заказ лучшим портным Лондона. Брюки, отутюженные до стрелок, ниспадали на идеально начищенные туфли. Воротник чёрной блузки был подчёркнут пышным жёлтым жабо — из тех, что носили аристократы в прошлом веке. А пуговицы жилета, серебристо-золотистые, тускло поблёскивали в свете уличных фонарей, притягивая взгляд. — И?.. — непонимающе протянула София, переведя взгляд на Диану. — Что именно ты хочешь, чтобы я рассмотрела? — Всё! — с искренним, почти восторженным восхищением зашептала Диана, и её глаза — профессиональные, цепкие, привыкшие оценивать и анализировать — буквально забегали по фигуре билетёра, изучая крой, фактуру ткани, сочетание цветов. — Вот такой стиль одежды мне безумно импонирует! Ты посмотри: он не использует кричащий контраст Арлекина, с его ядовито-зелёным и чёрным. И не пытается вызывать грусть или жалость, как Пьеро в своём чёрно-красном с жёлтыми деталями костюма. Нет. Он выбрал сочетание властной строгости. Синий с золотым — это величественно. Это цвет небесной империи, цвет королевской власти. Добавить ему в руку трость с набалдашником из слоновой кости — и перед тобой была бы готовая важная шишка с Уолл-стрит. Или аристократ из прошлого века, который привык, чтобы ему кланялись. Бизнесмен, который держит в страхе совет директоров одним только взглядом. Обожаю такую классику! Это не костюм, это заявление. София честно пыталась увидеть то, что описывала подруга. Правда пыталась. Она переводила взгляд с фрака на брюки, с жабо на туфли, но её глаза лишь скользили по фигуре билетёра, не цепляясь за детали. София понимала: Диана — с её страстью переодевать людей в своём воображении, примерять на них образы из прочитанных книг и просмотренных фильмов — сегодня просто наткнулась на живой манекен. На идеальный образ, который можно разбирать на части и смаковать каждый шов, каждую пуговицу. Лекция о сочетании фактур, истории костюма и символике цвета текла мимо ушей Софии, пока она просто понимающе кивала, делая вид, что ей интересно. Сама София предпочитала совсем другое. Она любила современные стили — яркие, смелые, иногда даже дерзкие. Не обязательно откровенные, но выразительные. Ей нравились неоновые акценты, неожиданные сочетания цветов, графичные принты и асимметричные крои. В её гардеробе соседствовали кожаные куртки с мягкими свитерами оверсайз, кроссовки с платьями в пол, а металлизированные сумки — с винтажными брошами. Её вдохновляла уличная мода — та свобода смешивать несочетаемое, которая рождает настоящие шедевры. Классика, конечно, была хороша — но на других. На тех, кто умеет её носить. Сама же София предпочитала выделяться не строгостью, а оригинальностью. И сейчас, стоя в своей белой водолазке и джинсах, она чувствовала себя почти голой по сравнению с этим сияющим билетёром. Очередь подходила к концу. Когда перед ними осталась всего одна пара — молодой парень с девушкой, которая держала в руке жёлтые билеты и заворожённо смотрела на билетёра, — София сделала глубокий вдох. — Приветствую вас, гостьи! — голос билетёра оказался глубоким, бархатистым, обволакивающим — как хороший коньяк или старое вино. Улыбка была вежливой, отточенной, но не тёплой. А вот глаза... глаза оставались цепкими, внимательными, почти сканирующими. Казалось, он видел каждого человека насквозь — и билет, и мысли, и даже то, что было спрятано в глубине карманов. — Конечно, вот! — София протянула свой красный билет с лёгким, едва заметным волнением. Пальцы чуть подрагивали — то ли от холода, то ли от напряжения. Билетёр принял картон аккуратно, двумя пальцами, и на секунду его движения замерли. Он держал билет так, будто взвешивал его на невидимой ладони, оценивая подлинность. Затем его брови слегка приподнялись, а на губах заиграла тень улыбки — не той, дежурной, а какой-то другой, более живой. — О, специальный билет! — сказал он, и в его голосе послышались нотки уважения. — Вам очень повезло. Таких билетов выдано всего несколько на весь сезон. Обязательно сохраните его — он понадобится вам для участия в аттракционах после основного представления. — А в чём особенность? — тут же спросила София, чувствуя, как по спине пробежал лёгкий холодок. — Чем он отличается от обычных? — У вас места в первом ряду. Самый центр, — ответил билетёр, слегка склоняя голову в изящном, почти королевском жесте. — Самые лучшие места в зале. Наслаждайтесь представлением, — он вернул билет, но его взгляд не отрывался от Софии. И тут его глаза зацепились за маленькую брошь на её белой водолазке — крошечное зелёное сердечко, которое чётко выделялось на светлом фоне. Он задержался на нём на секунду, потом перевёл взгляд выше — к серьгам. Маленькие чёрные ягоды водяники в прозрачной смоле, тускло блестящие в свете фонарей. Его глаза вспыхнули — ярко, на одно короткое мгновение, — и тут же потухли, снова став непроницаемыми. Он перевёл взгляд на Диану, стоящую рядом с Софией. Оценил. Запомнил. Улыбнулся уголками губ. — Отлично! Спасибо большое! — радость от неожиданного привилегированного места притупила странное, тревожное ощущение, которое возникло у Софии после этого сканирующего взгляда. «Показалось», — мысленно отмахнулась она. Диана подала свой жёлтый билет гораздо сдержаннее. В её движениях не было ни волнения, ни радости — только спокойная, выверенная уверенность. — Здравствуйте, — её голос прозвучал на тон ниже обычного, глубже и сдержаннее. Она протянула билет, не глядя на него, глядя прямо в глаза билетёру. Билетёр принял пропуск аккуратно, почти невесомо, будто боялся помять. Пробежал взглядом по желтому прямоугольнику, пробил и вернул его обратно. — Наслаждайтесь представлением, — произнёс он, и на этот раз его голос прозвучал иначе — мягче, почти шепотом. Его взгляд задержался на лице Дианы чуть дольше, чем требовала вежливость. Он смотрел на неё так, будто что-то высматривал, узнавал, сравнивал с мысленным образом. Диана ответила тем же. Её глаза, голубые, холодные, спокойные, смотрели прямо в его — не отводя взгляда, не моргая, не опуская ресниц. Они общались без слов — каким-то странным, почти телепатическим способом, доступным только им двоим. Билетёр чуть приподнял бровь. Диана чуть качнула головой. Он кивнул. Она тоже. — Благодарю, — сказала Диана, и в этом коротком слове прозвучало столько, сколько обычно не помещается в целый диалог. Как только они отошли на несколько шагов от входа, София не выдержала. — Ты чего такая вежливая была? — спросила она, оглядываясь на подругу. — Словно на приёме у королевы. Или на допросе в ФСБ. Что это было за молчаливое общение? Вы что, знакомы? — С галантными людьми надо вести себя так же, — наставительно произнесла Диана, поправляя рукав водолазки — жест, который она всегда делала, когда хотела уйти от неудобного вопроса. — Это простой этикет. Видишь, что человек уважает тебя формой обращения, выправкой, взглядом? Будь добра ответить ему той же монетой. Не грубостью, не фамильярностью, а взаимным уважением. Он показал, что мы для него не просто галдящая толпа. И я ответила тем же. София задумалась. Она действительно часто наблюдала за этим талантом Дианы в кофейне. К забавному и улыбчивому парню, который заказывал латте с тремя ложками сахара и каждый раз шутил одну и ту же шутку про "сладкую жизнь", Диана могла обратиться с лёгкой шуткой — непринуждённо, по-дружески, почти как со старым знакомым. Для ребёнка, который робко протягивал мятую купюру за круассан, она всегда находила пару ласковых слов — "держи, сладкий", "приятного аппетита", "маме привет". И ребёнок уходил, сияя улыбкой во весь рот. А с вредным и напыщенным клиентом — с тем, кто хамил, капризничал и требовал невозможного — Диана становилась безупречно-холодной. Она подавала сарказм под соусом вежливых формулировок, улыбалась такой ледяной улыбкой, что у нормального человека мурашки бежали по коже, и клиент, сам того не понимая, оказывался загнанным в угол собственной грубостью. Сама София так не умела. Её спектр эмоций был проще, прямее, без подтекстов и двойных смыслов. Искренняя, открытая улыбка — приятным людям, тем, кто вызывал симпатию. А на злость она старалась не реагировать вовсе — не опускаться до уровня хама, не тратить нервы на пустой скандал. Она молча глотала обиду, делала вид, что не замечает, а потом, когда клиент уходил, выплёскивала всё накопившееся в разговоре с Виктором или с другими коллегами. Рассказывала, возмущалась, иногда даже кричала — но только за закрытыми дверями, только своим. Диана же могла высказать всё в глаза, не повышая голоса, не нарушая правил приличия, — и при этом добиться своего. — Я так не умею, — честно призналась София, вздыхая. — И не надо, — ответила Диана, и в её голосе прозвучала неожиданная теплота. — У каждого свои таланты. Ты умеешь делать так, чтобы люди тебя любили. А я умею делать так, чтобы меня принимали — это разное. Нам обеим есть что предложить этому миру. Они переглянулись и, не сговариваясь, двинулись дальше, в глубь цирковой территории, где уже виднелись разноцветные шатры и слышалась приглушённая музыка. Впереди был вечер. Впереди было представление. И каждая из них чувствовала — это только начало. — Ладно, хватит рефлексий, — София тряхнула головой, словно физически стряхивая с себя навязчивые мысли о билетёре, о странных взглядах и о том, что всё это вообще значит. — Давай лучше посмотрим, что тут есть. Система шатров по цветам, видишь? Вот розовый, вон красный, а дальше, за той палаткой с воздушными шарами, — фиолетовый. Диана кивнула, и они целенаправленно двинулись к фиолетовому шатру. Он выглядел загадочно — плотный бархатный полог, приглушённый свет изнутри, странные тени, пляшущие на стенах. Но у входа их ждало разочарование: толстый бархатный канат перегораживал проход, а на деревянной табличке витиеватым шрифтом было выведено: «Представление начнётся позже.». — Жаль, — вздохнула Диана, оглядывая шатёр с сожалением. — Хотелось бы узнать, что там внутри. Но придётся начать с другого. В этот момент толпа, до этого хаотично сновавшая между палатками и ларьками, начала стягиваться в одну сторону — к большому зелёному шатру, стоявшему чуть поодаль от остальных. Оттуда уже доносились приглушённые, торжественные звуки фанфар — негромкие, но настойчивые, приглашающие зрителей занять места. — Значит, идём туда, — скомандовала София, беря подругу за руку, чтобы не потеряться в толпе. — Раз уж начали с зелёного шатра — будем смотреть зелёное шоу. Внутри шатра царил полумрак. Не полная темнота — нет, скорее сумеречный, таинственный свет, который заставлял глаза привыкать и всматриваться в детали. Единственным источником освещения были гирлянды — длинные нити с мелкими зелёными лампочками, развешанные вдоль стен и под самым куполом. Они мерцали неровно, как светлячки в летнюю ночь, создавая иллюзию движения. София огляделась. Зрительские места представляли собой деревянные скамьи, расположенные полукругом вокруг небольшой сцены. В первом ряду — мягкие, обитые бархатом кресла. Второй и третий — жёсткие лавки. Публика уже рассаживалась, переговариваясь шёпотом, будто в театре перед началом серьёзного спектакля. — Чёрт бы их побрал, — мысленно простонала Диана, когда поняла, что ей придётся сесть на один ряд дальше от Софии. Самые ушлые зрители — те, кто пришёл раньше или просто быстрее сориентировался — уже успели занять почти весь второй ряд. Остались только места с краю и одно — где-то на другом конце ряда, но слишком далеко от прохода. А София, благодаря своему загадочному красному билету, получила кресло в первом ряду, прямо по центру. Лучшее место в зале. «Смотреть за подругой с третьего ряда будет трудно, — с досадой подумала Диана. — А если что-то случится? А если этот Арлекин выкинет какой-нибудь трюк? А если представление — это не то, чем кажется?» Они быстро, шёпотом, договорились: после представления не толкаться, не теряться, обязательно встретиться у входа в шатёр. София кивнула, сжала ладонь подруги на прощание и двинулась к своему креслу, лавируя между коленями уже усевшихся зрителей. Диана поднялась на третий ряд, нашла свободное место и устроилась так, чтобы видеть и сцену, и затылок Софии. Как только все расселись, шёпот стих. Свет гирлянд притушился, и шатёр погрузился почти в полную темноту. А затем — вспышка. И на сцену, откуда ни возьмись, выскочил Арлекин. Он был неузнаваем. Не тот вкрадчивый, слащавый клоун, что приставал к Софии у кофейни. Другой — энергичный, резкий, почти бешеный. Его костюм из блестящих сердец переливался в свете софитов, а зелёные узоры на лице, казалось, светились изнутри. Он развёл руки в театральном, широком приветствии — словно хотел обнять весь зал, всех зрителей, весь мир. Его голос, усиленный невидимыми динамиками, эхом разнёсся под куполом шатра — низкий, вибрирующий, с нотками безумия. — Добрый вечер, мои дорогие монстры! — провозгласил Арлекин, и в его глазах заплясали зелёные огоньки. — Устраивайтесь поудобнее! И наслаждайтесь моим представлением! Оно будет... незабываемым. На удивление, представление оказалось не тем, чего ожидали зрители. Ни акробатов, ни жонглёров, ни дрессированных животных. Вместо этого — театр. Кукольный театр. «Что это? — подумала София, нахмурившись. — От такого клоуна, как Арлекин, ожидаешь чего-то безумного. Опасного. Голову в пасть льву сунуть или пройти по канату над пропастью с завязанными глазами. Но не это». История началась. Голос — не Арлекина, глубокий, обволакивающий, как чёрный шёлк — наполнил шатёр. — Вдали от всего, — произнёс голос, и каждое слово повисало в воздухе, — там, куда не достаёт взор Бога, жили монстры. Арлекин отступил в тень, и его место заняли куклы. Не обычные, не мягкие, не игрушечные — странные, нелепые, но при этом жутко живые. Первый монстр был насыщенного чёрного цвета, с ярко-жёлтой окантовкой и такими же жёлтыми глазами. София сначала подумала, что это ёжик — из-за торчащих во все стороны иголочек. Но потом прикинула, что монстр должен выглядеть опаснее, и решила, что это лев. Грива из чёрных ниток, мощные лапы, хищный разворот плеч — да, лев. Точно лев. Второй монстр светился ядовито-зелёным. Он напоминал барана — из-за чуть закручивающихся рогов, которые вились по бокам головы. Точно барана — упрямого, нахохленного, будто готового бодаться с невидимым врагом. Третий монстр был бирюзовым. Спорить не приходилось — птица. Клюв выдавал его с головой: длинный, изогнутый, хищный. И имели сложенные крылья, которые почему-то казались слишком маленькими для такого туловища. Четвёртый монстр — фиолетовый — не поддавался сравнению ни с чем известным. София долго вглядывалась в его силуэт, пытаясь найти параллели, и в конце концов решила, что он похож на козла — низко пригнувшего голову, с рогами, уходящими куда-то вверх, неестественной длины. Но козлы не бывают с такими длинными тонкими шеями. Пятый монстр заставил её замереть. Он вообще не поддавался сравнению. Его рог как будто был сбоку — длинный, изогнутый, опасный. И один белый глаз — огромный, немигающий, светящийся в темноте, как луна в безоблачную ночь. Смотреть на него было жутко. И невозможно отвести взгляд. София уже хотела перевести взгляд на декорацию, но заметила не сразу еще одну финурку. Маленькую. Крошечную. Почти незаметную среди остальных. Розовые глаза — крошечные бусины — и сложенные в молитве лапки. Она стояла чуть в стороне, словно извиняясь за своё существование. Ангел? — Забытые, — продолжал голос. — Голодные. Молчаливые. Куклы замерли. Ни звука, ни движения. Только их тени танцевали на заднем плане. — Пока не появился человек. На сцену выкатили ещё одну фигурку — куклу, изображающую человека. У неё была белая маска с нарисованной улыбкой — неестественно широкой, почти до ушей, — и маленький полосатый шатёр за спиной — Он поставил палатку на мёртвой земле, — голос стал тише, задумчивее. — И заключил сделку: «Работайте на меня, безобразные мелкие создания, и я буду вас кормить». Монстры ожили. Зашевелились. Их головы повернулись к человеку, их тела подались вперёд. Жадность. Надежда. Голод. Всё это читалось в их неуклюжих, кукольных движениях. — Как замечательно! — подумали монстры. Голос Алекина произнёс это с лёгкой иронией. — И они подчинились. Человек улыбался своей нарисованной улыбкой. А за ним, словно тени, потянулись другие люди. И ещё. И ещё. Зал заполнялся куклами — одинаковыми, с теми же масками-улыбками. — Они смеялись над монстрами, — голос стал горьким. — Они аплодировали их мукам. Маленькие фигурки на сцене корчились, падали, поднимались — и над всем этим звучал беззвучный, кукольный смех. — А что, если брать плату за просмотр? — подумал человек. Голос произнёс это так, будто сам только что осознал гениальность этой идеи. — Толпа была в восторге. Куклы-зрители зааплодировали — их деревянные ручки стучали друг о друга, издавая сухой, неприятный звук. «Это похоже на цирк уродов», — промелькнуло в голове у Софии. И ей стало не по себе. — Но человек жаждал большего, — голос стал ниже, угрожающе. — Ему всё было мало. Поэтому он начал давать монстрам меньше еды. Человек высыпал на сцену горсть крошек — настоящих, хлебных — и монстры бросились к ним, толкаясь, сражаясь за каждую. — Так они станут слабыми, — прошептал голос. — Безобидными. Человек смеялся. А монстры гнили в своих клетках — невидимых, но ощутимых, — поглощённые тьмой. — И тогда они подумали: — голос повысился, стал почти пронзительным. — А что, если мы станем людьми? Мы сможем есть столько, сколько захотим. Никто больше не причинит нам вреда. Никто не будет смеяться. На сцене стало темно. Только пуговицы-глаза монстров сверкали в темноте — жёлтые, зелёные, бирюзовые, фиолетовые, белые. — И в безлунную ночь, когда само небо казалось мёртвым, — голос замер, а потом ударил, как колокол, — монстры поняли, что среди них есть ангел. И тут — едва слышно, мельком, так быстро, что большинство зрителей даже не обратили внимания, — произошло нечто странное. Чей-то голос, не Арлекина, не рассказчика, а другой — тихий, женский, отчаянный, прошептал: — Монстры поняли, что жертва будет необходима. София вздрогнула. Диана на третьем ряду тоже напряглась. Но вокруг никто не шелохнулся — может, не услышали, может, не придали значения. — Монстры осознали, что им нужен ангел-спаситель, — произнёс Арлекин, словно не замечая, что эти слова уже прозвучали из чужих уст. На сцене зажёгся мягкий розовый свет. И маленькая фигурка — та самая, с розовыми глазами и молитвенно сложенными лапками, — вдруг обрела крылья. Наспех пришитые, из тонкой, почти прозрачной ткани, с белыми перьями, которые явно оторвали от дешёвого карнавального костюма. — Я могу кормить вас, — прошептал ангел. Все тот же голос Арлекина, но теперь усиленный динамиками. — Я могу сделать вас сильными. Превратить в людей. Построить нам дом. Я могу всё... почти всё. И снова — шёпот. Отчаянный. Молящий. — Пожалуйста, нет, — едва слышно прошептал кто-то из темноты. София не поняла, кто это сказал. Кукла? Голос из-за сцены? Ей показалось? — У нас нет выбора, — ответил другой голос — спокойный, печальный, мужской. — Она самая слабая из нас, — третий, более уверенный. — Ты подаришь нам силу продолжать, — четвёртый, голос констатации факта, без эмоций. — Пожалуйста, помогите, я не хочу умирать, — снова тот же отчаянный, молящий, женский. Последний крик, последняя надежда, последний вздох. Эти реплики прозвучали так быстро, что казалось, их никто не заметил. Они вплелись в ткань повествования, как незаметные стежки, и сразу исчезли. А история продолжалась. — Затем, словно её никогда и не существовало, она исчезла вместе с ветром, — голос рассказчика стал грустным, почти нежным. — Наше маленькое чудо... наша маленькая жертва... На сцене остались только монстры. И на их лицах — София могла поклясться, что видела это — выступили одинокие слезинки. Нарисованные? Настоящие? Она не знала. Но это было удивительно — учитывая, что только что они казались бездушными куклами. — На следующее утро человек вернулся, чтобы позабавиться, — голос окреп, стал злее. — Но глаза монстров изменились. Кукла человека задрожала. Её деревянные ножки застучали по сцене, руки затряслись — она боялась. — Они были свободны, — прогремел голос. — Они были голодны. Свет вспыхнул — яркий, белый, режущий глаза. А когда зал снова смог смотреть на сцену, картина изменилась. Монстры стояли на своих местах — все те же, жёлтые, зелёные, бирюзовые, фиолетовые, серые. Но теперь на каждом из них была маска-улыбка — точная копия той, что принадлежала человеку. А самого человека не было. Только его маска — разбитая, залитая чем-то тёмным, — лежала на полу. — И так монстры стали людьми! — голос рассказчика, только что глубокий и мрачный, вдруг изменился до неузнаваемости. Стал ярким, почти радостным, с нотками торжества. Контраст был настолько резким, что зал вздрогнул. — О, и что же было дальше, спросите вы? — Арлекин выскочил из-за ширмы, улыбаясь до ушей. — После этого новоиспечённые люди забрали свой дом и вместе отправились в путь. В поисках места, где можно построить всё заново и жить счастливо, как того желал ангел! Он развёл руками, и куклы на сцене синхронно поклонились. — Спасибо! — крикнул Арлекин, и его голос разнёсся под куполом. — Спасибо, маленькие монстры! Вы были великолепны! Зал взорвался аплодисментами. Но София не хлопала. Она сидела, глядя на сцену, и чувствовала, как по спине бегут мурашки — холодные, настойчивые, не от холода. «Что это было? — думала она. — И кто тот ангел, который пожертвовал собой? И почему монстры плакали? И почему... почему мне кажется, что это не просто сказка?» Диана на третьем ряду сжимала подлокотники так, что побелели костяшки. Её глаза были широко открыты, а дыхание — прерывистым. «Они знают, — подумала она. — Эти клоуны... они всё знают. И они только что рассказали нам правду. Замаскировали под сказку — и выложили как на духу». Но никто вокруг не понял. Зрители вставали, хлопали, улыбались. А куклы на сцене — монстры, ставшие людьми, — смотрели пустыми пуговичными глазами в зал. И, кажется, улыбались. Своими чужими, нарисованными улыбками. История закончилась так же внезапно, как и началась. Свет в шатре снова зажёгся — яркий, белый, почти ослепительный после получасового зелёного полумрака. Люди зааплодировали. Сначала робко, как будто не до конца понимая, что именно они только что увидели, а потом — громче, увереннее, искреннее. Несколько человек даже встали. — Похоже, людям действительно понравилось, — пробормотала София, оглядывая зал. — Хотя история была довольно мрачной... даже для цирка ужасов. Рядом с ней женщина в ярко-розовом пальто вытирала глаза — то ли от смеха, то ли от слез. Мужчина сзади, тот самый, что громче всех аплодировал, что-то взволнованно обсуждал со спутницей, размахивая руками. Подростки — несколько парней, которым, наверное, стоило бы быть дома в такой час, — смотрели на сцену круглыми глазами, не то испуганными, не то восхищёнными. София решила не торопиться. Она терпеть не могла толкотню, когда все ломятся к выходу одновременно, как стадо перепуганных овец. Лучше подождать, пока большинство уйдёт, спокойно встать и не протискиваться через чьи-то локти и сумки. Она осталась сидеть, наблюдая, как зрители покидают шатёр — кто-то улыбается, кто-то задумчиво хмурится, кто-то уже достаёт телефон, чтобы поделиться впечатлениями в соцсетях. Когда шатёр почти опустел, София наконец поднялась, отряхнула джинсы и направилась к выходу. И в этот момент — буквально в двух шагах от выхода — её остановил голос. — Я рад, что ты пришла посмотреть моё шоу... София замерла. Она узнала этот голос — сладкий, вкрадчивый, с нотками яда. — Я надеялся, что ты посмотришь, — продолжил Арлекин, выходя из-за кулис. Зелёные узоры на лице казались ещё более яркими в свете ламп, а глаза — ещё более пронзительными. — А... Привет! — выдохнула София, не ожидая, что встретит его так быстро и так близко. И главное — наедине. Позади уже никого не было, последние зрители вышли, и они остались вдвоём в пустом шатре. — Твоя история была... необычной. Очень. — Да, — Арлекин кивнул, и в его голосе впервые прозвучало что-то похожее на ностальгию. — Это довольно старая история. Очень старая. Её принято рассказывать только в определённые ночи — когда луна полная, а ветер дует с севера. Не спрашивай почему, это традиция. Цирковая. Он вздохнул — глубоко, протяжно — и его глаза, блуждавшие до этого по пустому залу, вдруг остановились на Софии. Точнее — на её водолазке. На зелёной звёздочке, которую он прикрепил утром в кофейне. — О! — его голос потеплел, стал почти мурлыкающим. — Вижу, ты носишь мой подарок! Это меня очень радует! Я боялся, что ты снимешь его по дороге или спрячешь в карман. София машинально коснулась броши. Сердечко было тёплым — от тела или от того, что она так долго его не снимала. — А... да, — София почувствовала, как щёки начинают теплеть. Ей стало неловко — не потому, что она стеснялась подарка, а потому, что Арлекин смотрел на эту брошь так, будто она была не просто украшением, а чем-то большим. Меткой. Знаком. — Тебе идёт, — Арлекин сделал шаг ближе, и его голос стал ниже, почти интимным. — Почти... слишком откровенно. Эта зелень на белом... это как вызов. Или как признание. Не знаю, что мне больше нравится. София нахмурилась. Его слова застали врасплох — она не знала, как на них реагировать. Смесь эмоций: смущение, лёгкий страх, какое-то странное, неуместное любопытство. Он что, флиртует? Или просто дразнит? Проверяет границы? — Ты сейчас серьёзно? — спросила она, стараясь, чтобы голос звучал твёрже. — Или просто играешь со мной? Потому что я не понимаю. Арлекин заметил её растерянность — и улыбнулся. Не той приторной, рекламной улыбкой, а другой — мрачной, коварной, почти зловещей. Ему явно нравилось наблюдать за её смятением. Он наслаждался этим, как кошка, играющая с мышью, которая ещё не поняла, что поймана. — М-м... — протянул он, делая шаг ближе. — Мне это нравится. Мне нравится видеть мою зелёную метку так близко к твоей коже. Прямо на воротнике, у самой шеи. Прямо как тихий, запретный поцелуй... который никто не видел, но все подозревают. Его голос стал ниже, почти мурлыкающим. В каждом слове чувствовалась опасность — не явная, не грубая, а какая-то текучая, скользкая, как ртуть. Он не угрожал. Он дразнил. Играл. И в этой игре было что-то пугающе притягательное — как у края пропасти, на который смотришь и не можешь оторваться. «Он слишком близко... — промелькнула паническая мысль в голове Софии. — Мне стоит отойти... сейчас же...» Она сделала шаг назад. И тут же упёрлась спиной в холодную, зелёную ткань циркового шатра. Стена. Тупик. Арлекин наклонился — быстро, плавно, как змея, — и охватил руками пространство вокруг неё, уперевшись ладонями в шатер по обе стороны от её головы. Ловушка. Она оказалась в западне, между его телом и холодной тканью, и единственный путь к отступлению был закрыт. «Да что с ним не так?!» — панически пронеслось у неё в голове. Сердце заколотилось где-то в горле, ладони вспотели, но она заставила себя не показывать страха. Не ему. Не сейчас. — Убегаешь? — промурлыкал Арлекин, явно довольный её реакцией. Его лицо было совсем близко — она видела каждую трещинку в слое грима, каждую чёрную точку в зелёных узорах. — Боишься? Или... тайно получаешь удовольствие? Удовольствие? Это слово полыхнуло в голове Софии, как спичка, брошенная в бензин. Гнев — горячий, яркий, обжигающий — мгновенно растопил страх. На её лице отразилась такая буря эмоций, что Арлекин, кажется, даже опешил. Злость. Чистая, незамутнённая, без капли страха. «Решил поиграть со мной? — подумала она, сжимая кулаки. — Да, страшно. Да, он выше и сильнее. Но издеваться в открытую я не позволю. Ни ему, ни кому-либо ещё». Она открыла рот, чтобы выдать десятки возмущённых — и да, нецензурных — слов, которые припечатали бы этого наглого клоуна к месту. Она уже мысленно перебирала самые хлёсткие выражения, те, которые заставили бы его пожалеть о своей выходке. Но Арлекин, будто уловив едва заметную перемену в её взгляде — тот самый переломный момент, когда жертва перестаёт быть жертвой, — вдруг замер. Его глаза, до этого насмешливо прищуренные, расширились. И зацепились за серьги. Маленькие чёрные ягоды водяники в прозрачной смоле. Подарок Дианы. Он смотрел на них секунду, другую. Его улыбка не исчезла, но стала другой — жёсткой, недовольной. Он отступил. Медленно. Плавно. С той самой зловещей грацией, от которой мурашки бежали по коже. Но в каждом его движении чувствовалось напряжение — как у хищника, который обнаружил, что добыча сильнее, чем казалось. — О, не принимай это близко к сердцу, дорогая, — сказал он, и его голос снова стал сладким, приторным, но в глубине всё ещё проступала нотка недовольства. — Я всего лишь... выступал. Это моя работа — развлекать. Иногда — немного пугать. Ты же не обиделась? — Выступал? — чуть ли не зашипела София, чувствуя, как гнев всё ещё кипит где-то в груди. — Знаешь что, я тебе сейчас скажу пару ласковых слов за такие выступления. Таких ласковых, что ты запомнишь на всю жизнь. — О, я люблю ласковые слова, — усмехнулся Арлекин, но в его глазах уже не было прежнего веселья. Он понял, что перегнул палку. И, кажется, искал способ сгладить ситуацию. — Как насчёт... небольшого извинения? — предложил он, и его рука нырнула куда-то в складки костюма. — Что скажешь, мэм? Мир? Дружба? Хотя бы нейтралитет? Он протянул яблоко в карамели. Красное, наливное, с толстым слоем бордовой, почти чёрной карамели, которая блестела в свете ламп, как стекло. Яблоко было идеальным — без единого пятнышка, без червоточины, без изъяна. И от него исходил сладкий, чуть приторный запах, который почему-то вызывал не аппетит, а смутное чувство опасности. — Яблоко в карамели? — сказала София очевидное, вглядываясь в плод. — Да, — Арлекин кивнул, и в его голосе послышалась странная, почти торжественная нотка. — Мы называем его «Яблоко любви». Или «Маса до amor», если хочешь по-португальски. Но не пойми неправильно — это всё равно просто яблоко. Красное, сладкое, хрустящее. Никакой магии. Честное слово. Он протянул его ближе, и София почувствовала, как её рука сама собой тянется к угощению. «Всего лишь яблоко, — подумала она. — Что плохого может быть в яблоке?» — Ну... — протянула она, уже почти касаясь пальцами гладкой карамели, как вдруг... — Брось, каку! Командный голос Дианы прозвучал как выстрел. Резкий, властный, не терпящий возражений. София даже не успела осознать приказ — её рука дёрнулась сама собой, отдёргиваясь от яблока. И в ту же секунду в него попал нож. Нет, не нож — кинжал. Тонкий, длинный, с рукоятью, украшенной чёрными камнями. Он вонзился в яблоко с глухим, неприятным звуком, пробив карамель и мякоть насквозь, и застыл, дрожа, торча из красного бока, как странный, неестественный шип. — Что... — у Софии перехватило дыхание. — Что это было? Откуда... это? Она завертела головой, пытаясь понять, откуда прилетел кинжал. Диана, стоявшая на полпути к их парочке, тоже обернулась — и замерла. Её взгляд был прикован к тени. Тень стояла у входа, наполовину скрытая пологом шатра. Высокая, тонкая, почти невесомая. Чёрная — не просто одетая в чёрное, а будто сотканная из самой тьмы. Только глаза — жёлтые, пронзительные, светящиеся в полумраке — выдавали присутствие живого существа. И ещё кинжалы — такие же, как тот, что торчал из яблока, покоились между пальцев, поблёскивая в свете ламп. Надо быть очень тупым, чтобы не понять, кто это. Пьеро. Хотя всё его тело было скрыто тенью — какой-то странной, текучей, не то накидка, не то сама темнота сгустилась вокруг него, — его фигуру, его позу, его напряжённые плечи невозможно было спутать ни с кем другим. Он быстро кивнул — Диане, Софии, может быть, им обеим — и перевёл взгляд на Арлекина. В этом взгляде было столько холода, что, казалось, температура в шатре упала на несколько градусов. Пьеро посмотрел на Диану ещё раз, будто проверяя, поняла ли она. Убедившись, что Софию не оставят в беде, он развернулся — и исчез. Растворился в темноте так же бесшумно, как и появился. Только лёгкое колыхание полога напоминало о том, что он вообще здесь был. — Хах... — Арлекин закатил глаза — театрально, демонстративно, с явным раздражением. — Как всегда драматичный. Не мог просто подойти и сказать? Нет, обязательно метать кинжалы в чужие яблоки. Вкусы, знаете ли, у людей разные. — Кажется, кто-то здесь сильно ненавидит яблоки, — ухмыльнулась Диана, подходя ближе. — Особенно зелёные. Она сделала ударение на слове «зелёные» — и в её ухмылке было столько яда, что даже Арлекин на секунду сбился. Намёк был прозрачным: зелёный цвет — цвет Арлекина. И Пьеро, судя по всему, не одобрял его подарки. — Тут такое часто случается? — спросила София, пытаясь рассмотреть кинжал, торчащий из яблока. Лезвие было тонким, почти игольным, но явно острым — карамель треснула вокруг него мелкими осколками. Она хотела вытащить его, рассмотреть поближе, но Арлекин опередил. Он стремительно, с какой-то хищной грацией вырвал кинжал из яблока, сжал его в кулаке и отбросил покалеченный фрукт в сторону. Яблоко упало в тень, и больше София его не видела. — Не волнуйся, мэм, — сказал Арлекин, и его голос снова стал сладким, но в глазах всё ещё тлело недовольство. — Уверен, это была всего лишь шутка. Неудачная, возможно. Но шутка. У нас в цирке такое бывает. — Похоже, с подарками от тебя придётся повременить, — заметила Диана, ухмыляясь ещё шире. Она перевела взгляд на Арлекина и добавила с лёгкой издевкой: — А то другой кавалер ревнует. София заметила, как дёрнулся глаз у Арлекина — едва заметно, но явно. Ей даже стало немного жаль его. Совсем немного. — Ладно... — решила разрядить обстановку София. — Нам пора. Скоро начнётся следующее представление, а мы ещё не выбрали шатёр. Спасибо за... эм... шоу. Было интересно. — Веселитесь, дамы, — Арлекин кинул на Диану странный взгляд — в котором смешались и раздражение, и любопытство, и какое-то нечитаемое выражение. — Кто знает, может, ещё увидимся. Он развернулся и ушёл в темноту сцены, не оглядываясь. Диана не стала ждать приглашения — она перехватила Софию под локоток и потащила к выходу, на свежий воздух. Только когда полог шатра опустился за ними, она выдохнула сказав: — Вот на минуту тебя нельзя оставить. Сразу приключения находишь. То клоун набрасывается, то кинжалы летят, то яблоки в карамели куда-то пропадают, — Проворчала Диана, но беззлобно. — Ну? Рассказывай. Впечатления. Что думаешь об этом представлении? — Это ты приключения находишь, — парировала София. — Я просто рядом оказываюсь. — Рассказывай давай, не отвлекайся. — поторопила её Диана. София вздохнула и начала пересказывать. О том, как монстры сидели на сцене — жёлтый, похожий на маленького, облезлого льва, зелёный — на упрямого барана, бирюзовый — на птицу с маленькими крыльями, фиолетовый — на козла с длинными рогами, и последний, с одним рогом и белым глазом, которого она так и не смогла ни с кем сравнить. — А ангел? — спросила Диана. — Тот, с розовыми глазами? — Самый страшный, — честно призналась София, поёжившись. — Не потому, что он страшный, а потому... тот крик. Тот шёпот. «Пожалуйста, помогите, я не хочу умирать». Понимаешь? Это было... слишком реально. Слишком по-настоящему. Диана кивнула, не перебивая. — В целом, — продолжила София, — впечатление хорошее. Как и подобает цирку ужасов — мрачно, страшно, но интересно. Необычно. Не похоже на то, что я видела раньше. Но вот этот женский крик... он до жути. До мурашек. До того, что я до сих пор его в ушах слышу. — Я тоже слышала, — тихо сказала Диана. — И не только его. Там были другие голоса. Спокойный, печальный. Уверенный. И тот, отчаянный... Они шептали так быстро, что большинство зрителей даже не заметили. Но мы заметили. Они помолчали, переваривая увиденное и услышанное. — Ну, странности странностями, — София первой нарушила тишину, потирая живот. — А я уже прилично проголодалась. Может, стоит перекусить, прежде чем идти к другому шатру? Вон там, кажется, продают хот-доги... Или попкорн... Или ту самую еду, которую разрешили внутри... — Нет, — отрезала Диана. Слишком резко, слишком жёстко. София даже вздрогнула. — Почему? — осторожно спросила она. — Лучше поедим дома, — уже мягче, но всё ещё твёрдо добавила Диана. — Во-первых, дешевле выйдет. А во-вторых... — она запнулась, подбирая слова. — В этой еде внутри цирка я не уверена. Вдруг отравимся? Вдруг это не просто еда, а часть представления? Не хочу рисковать. София вздохнула, но спорить не стала. В желудке урчало, но перечить Диане в таком настроении было себе дороже. — Ладно, потерплю, — сказала она. — Но тогда давай поторопимся, пока следующее представление не началось. Что у нас по графику? Розовый шатёр? Красный? Фиолетовый, который был закрыт? — Красный, — спокойно сказала Диана. — Идём туда. Надеюсь, там будет менее... напряжённо. Они двинулись через толпу, лавируя между зрителями, продавцами воздушных шаров и подростков с сахарной ватой. Впереди их ждал другие шатёры — и новые загадки. А где-то в темноте, за их спинами, в зелёном шатре, Арлекин вытирал кинжал о тряпку и тихо, едва слышно, напевал что-то на незнакомом языке. А в тени у входа, прижавшись спиной к холодной стене, Пьеро ждал. Ждал, когда его Леди будет в безопасности. Ждал, когда снова сможет появиться. Ждал.