Глава 6. Сцена ужаса

В этот раз Диана села ровно за спиной Софии — как личный страж, как телохранитель, как тень, готовая в любой момент вмешаться. Хватит с неё приключений. Одного раза — с зеленым шатром, Арлекином, яблоком в карамели и кинжалом из темноты — вполне достаточно. А если кто-то ещё решит подойти слишком близко или прижать к стенке, Диана была готова встретить его во всеоружии — хотя бы строгим взглядом и крепкими кулаками. — За ней нужен глаз да глаз, — тихо пробормотала Диана себе под нос, устраиваясь на жёсткой деревянной скамье. — И ещё один — на всякий случай. София устроилась в кресле первого ряда — опять благодаря своему загадочному красному билету — и огляделась. Красный шатёр отличался от зелёного. Здесь не было гирлянд, не было мягкого мерцающего света. Только тьма, густая, почти осязаемая, и несколько тусклых ламп по углам, которые скорее подчёркивали темноту, чем разгоняли её. Зрители рассаживались молча, почти без шепота — будто все чувствовали, что здесь нужно вести себя иначе, чем в шатре Арлекина. Свет погас. Полностью. Абсолютно. На секунду Софии показалось, что она ослепла — не просто глаза привыкли к темноте, а сама тьма стала плотной, осязаемой, почти живой. Она не видела ни своих рук, ни соседних кресел, ни даже Дианы за спиной. Только чернота, бесконечная и давящая, которая, казалось, дышала в такт с её участившимся сердцем. Но глаза постепенно привыкли. Или темнота стала чуть менее густой. А потом на сцене зажёгся свет — одинокий, тонкий луч прожектора, выхватывающий из мрака одну-единственную фигуру. Белый свет. Холодный, резкий, почти стерильный — как скальпель хирурга, вскрывающий темноту. И в этом свете, в центре сцены, стоял Пьеро. — О! — пронеслось в голове у Софии, и она не заметила, как перестала дышать. — Театральная постановка? Значит, спектакль без слов. Я всё думала, как можно выступать, не произнося ни звука, не читая монологов, не обращаясь к залу. Оказывается, можно. И это... это интересно. Пьеро стоял не так, как днём в кофейне. Не расслабленно, не мягко, не с той трогательной неуклюжестью, которая делала его таким беззащитным. Его поза была другой. Угрожающей. Тело напряжено, как тетива лука перед выстрелом, — каждая мышца, каждая линия костюма застыла в ожидании. Плечи развёрнуты, грудь вперёд, подбородок чуть приподнят — в нём чувствовалась сила, которой он никогда не показывал при свете дня. Пальцы в чёрных перчатках чуть растопырены, слегка согнуты, будто готовятся к броску — или к тому, чтобы схватить что-то невидимое. А его улыбка... Та самая, нарисованная, печальная, которая днём казалась почти грустной, почти просящей. Сейчас она стала другой. Зловещей. Уголки губ поползли вверх чуть выше, чем обычно, и в этой улыбке читалась не грусть — опасность. Предвкушение. Ожидание того, что сейчас произойдёт нечто, от чего у зрителей перехватит дыхание. Он начал двигаться. Это был не танец в привычном смысле. Не вальс с его плавными кружениями. Не танго с резкими, страстными движениями. Не современная хореография с её ломаными, угловатыми позами. Это было что-то другое. Странное. Завораживающее. Почти гипнотическое. Пьеро двигался так, будто его тело не подчинялось законам физики. Плавно, текуче, с неестественной грацией марионетки, у которой невидимый кукловод дёргает за нити — но кукловод был он сам, и нити были его собственной волей. Каждый жест был выверен до миллиметра — ни одного лишнего движения, ни одного случайного взмаха. Каждый шаг был лёгок, как дуновение ветра, и в то же время тяжёл, как удар молота. Он кружился, припадал к полу, взмывал вверх, замирал на мгновение — и снова начинал двигаться. И всё это время его тень на заднике сцены жила своей жизнью. Это было жутко. Не просто жутко — неестественно, неправильно, не так, как должно быть. Тени всегда повторяют движения тела. Это закон физики, аксиома, не требующая доказательств. Но тень Пьеро не подчинялась законам. Вот он делает шаг влево — тень скользит вправо. Вот он замирает в неподвижности — тень продолжает движение, плавно кружась вокруг его неподвижной фигуры. Вот он поднимает руку вверх, к самому лучу прожектора — тень тянет свою руку вниз, как будто пытается удержать его, не пустить, схватить за запястье и приковать к земле. Танцует ли он со своей тенью? Или тень танцует с ним? Или они — одно целое, когда-то разорванное надвое, и теперь каждый из них пытается подчинить себе другого, доказать своё превосходство? Освещение менялось вместе с его движениями. Не просто менялось — жило, дышало, реагировало на каждый его жест. То мягкий золотистый свет заливал сцену, и в нём Пьеро казался почти живым, почти тёплым — его белое лицо становилось перламутровым, чёрные провалы глаз — глубокими, как омуты. То холодный синий превращал его в ледяную статую, высеченную из вечной мерзлоты, — и тогда его улыбка становилась особенно зловещей. То пульсирующий красный — как сердцебиение, как набат, как крик о помощи, — и тогда тень на заднике начинала кровавый танец, расплываясь алыми пятнами по белому полотну. София не могла отвести взгляд. Никто не мог. Зал замер — ни шороха одежды, ни вздоха удивления, ни скрипа стульев. Даже подростки, которые обычно не могут усидеть на месте ни секунды, затихли, раскрыв рты. Все смотрели только на сцену. Только на Пьеро. Только на его странный, пугающий, невероятно красивый танец — и на его тень, которая жила своей жизнью. И в какой-то момент София поняла. Он выкладывается целиком. Каждое движение, каждый взгляд, каждый изгиб тела, каждый взмах руки — всё это было не просто выступлением, не просто номером, не просто работой. Это было послание. Он танцевал для кого-то одного. Для неё. Для Софии. Он знал, что она здесь, в первом ряду, с красным билетом в кармане. Он знал, что она смотрит. И он старался изо всех сил — восхитить её, поразить, заставить забыть обо всём на свете. О страхах. Об опасностях. Об Арлекине с его яблоками в карамели и кинжалами из темноты. О Диане, которая сидела за её спиной как верный страж. О мире за пределами этого шатра. Он вкладывал в этот танец всего себя — без остатка, без сомнений, без страха показаться уязвимым. Каждое движение было криком. Каждый взгляд — признанием. Каждый вздох — обещанием. И тень его не отставала. Она была частью его души — тёмной, причудливой, той, которую он показывал только избранным. Которая танцевала не так, как он, жила не так, как он, но была неотделима от него, как дыхание, как сердцебиение, как сама жизнь. «Ого... — подумала София, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле, перекрывая дыхание. — На сцене он становится другим. Совсем другим. Не тем тихим, застенчивым клоуном, который шепчет «моя госпожа» и смотрит щенячьими глазами. Не тем, кто приносит шоколадку и просит обещания. Не тем, кто краснеет, когда Диана говорит «без поцелуев». А кем-то... могущественным. Опасным. Древним. Как будто под маской белого грима и печальной улыбки скрывается нечто гораздо большее — то, что он не показывает никому, кроме тех, кому доверяет. Или тех, кто готов увидеть. И прекрасным. Да, прекрасным — несмотря на жуть, несмотря на тень, которая не слушается законов физики, несмотря на пульсирующий красный свет. В этом танце, в этом движении, в этом полном самоотречении была своя, тёмная, пугающая красота. И она затягивала, как омут. Как те самые золотые глаза, которые смотрели на неё из первого ряда. София не могла оторваться. И не хотела. Она даже не заметила, как танец закончился. Не было финального аккорда, не было эффектного жеста, не было замирания в эффектной позе — просто движение прекратилось. Пьеро замер в центре сцены, и свет погас так же внезапно, как и зажёгся. Один миг — и темнота снова стала полной, густой, давящей. А когда прожекторы зажглись снова, на сцене уже появилась конструкция. Её вывезли быстро и тихо — настолько профессионально, бесшумно и ловко, что София моргнула и пропустила сам момент установки. Будто конструкция была здесь всегда, просто до этого её скрывала тьма. Тяжёлый прямоугольник тёмно-бордового цвета — почти чёрного в полумраке — стоял в центре сцены. Массивный, зловещий, напоминающий то ли виселицу, то ли операционный стол. И к нему была пристёгнута помощница. Женщина. Живая. София почему-то ожидала манекен — бездушную куклу, которую можно колоть ножами, не боясь причинить боль. Но это была не кукла. Это была женщина. На ней была улыбающаяся маска — такая же, как у куклы-человека в спектакле Арлекина, только больше. Белая, с нарисованной широкой улыбкой и такими же глазами. Волосы — русые, гладкие, аккуратно собранные в тугой пучок на затылке — не было ни одного выбившегося локона, ни одной непослушной прядки. Будто их укладывала невидимая рука перфекциониста. Розовое платье — яркое, почти вызывающее на фоне мрачной сцены, с пышной юбкой и узким лифом — делало её похожей на ожившую куклу из витрины дорогого магазина. Она была зафиксирована на конструкции ремнями — широкими, кожаными, надёжными. На запястьях, на талии, на щиколотках. Чтобы не произошло непредвиденного. Чтобы никакая физиологическая реакция — дрожь, судорога, случайное движение — не помешала представлению. Она была идеально неподвижна. Слишком неподвижна. — Помощница! — удивилась София, и в её голосе смешались восхищение и страх. — Даже отсюда видно, насколько он выше её. И мощнее. А она такая хрупкая... такая маленькая рядом с ним... Неужели он будет... — она не договорила. Пьеро поднял руку. В ней блеснул кинжал. Тонкий, длинный, с чёрным лезвием, которое не отражало свет. Оно казалось вырезанным из самой тьмы — таким же плотным, густым, бездонным, как темнота в начале представления. Металл не бликовал, не сверкал, не ловил огни прожекторов. Он просто был — чёрный клинок в чёрной перчатке, предвестник чего-то неизбежного. — Кинжалы? — выдохнула София и почувствовала, как спинка её стула жалобно скрипнул. Это Диана, сидящая сзади, вцепилась в спинку переднего кресла так крепко, что побелели костяшки. Скрип был едва слышен. От страха? От предвкушения? София не знала. Может быть, и от того, и от другого. Ей и самой хотелось вцепиться во что-то — в подлокотник, в кофту, в руку Дианы, — но она сдержалась. Она должна была смотреть. Она пришла сюда, чтобы смотреть. Женщина-помощница медленно двинулась — насколько ей позволяли ремни. Она несколько раз вытянула кисти рук в стороны и вверх, развела их в стороны, будто собиралась обнять весь зал. Показывая, доказывая, убеждая: я не кукла. Я не манекен. Я не голограмма. Я живой человек. Из плоти и крови. Из нервов и мышц. Из страха и доверия. Которая сейчас станет мишенью для кинжалов, летящих из рук человека, который минуту назад танцевал со своей тенью. Пьеро взмахнул рукой. Движение было резким, но плавным — как у хищника, выпускающего когти. Первый кинжал сорвался с пальцев, сверкнул в воздухе чёрной вспышкой — и вонзился в дерево прямо возле головы помощницы. Так близко, что, казалось, лезвие коснулось её уха. Раздался глухой, тяжёлый удар — металл вошёл в доску почти по самую рукоятку, и дерево жалобно всхлипнуло. Зал ахнул. Кто-то вскрикнул. София почувствовала, как её сердце пропустило удар и забилось снова — чаще, громче, больнее. Женщина даже не вздрогнула. Только маска её — белая, улыбающаяся, с пустыми глазницами — смотрела прямо на зрителей. Улыбалась им в лицо. — У-ух ты... — выдохнула София, чувствуя, как внутри всё сжимается от восхищения и ужаса одновременно. — Точно в цель... Как он... Это же миллиметры... Одно неверное движение, один лишний вдох — и... И тут она услышала странный звук. Не то тихий ругательный шёпот, не то шипение. Кто-то сзади шипел сквозь зубы — напряжённо, зло, со страхом. Диана? София хотела обернуться, но не успела — второй кинжал уже свистел в воздухе, разрезая его с тонким, едва слышным звоном. Он пришёлся рядом с телом — точнее, в аккурат между грудью и талией, туда, где у обычного человека бьётся сердце, но чуть ниже, чуть левее. Попал метко, словно Пьеро заранее учитывал каждый изгиб женской фигуры, каждую выпуклость, каждую впадину. Клинок вошёл в дерево под таким углом, что казалось, он касается бока помощницы, почти ласкает его — но не ранит. Не пробивает кожу. Не оставляет царапины. Чудо. Или невероятная, почти сверхъестественная точность. Некоторые зрители начали кричать. Не от ужаса — нет, от восторга. Они подзадоривали его, выкрикивали срывающимися голосами: «Ещё!», «Попади в неё!», «Ближе! Ещё ближе!», «Она же не движется, чего ты боишься?!». Голоса сливались в общий гул, в единый звериный рёв толпы, которая требовала крови. Или хотя бы зрелищ. «Это всего лишь игра, — подумала София, стараясь не обращать внимания на толпу, на эти крики, на этот звериный оскал зрителей. — И кучка ненормальных... успокойся. Это цирк. Так и должно быть. Они специально нагнетают, подогревают атмосферу. Это часть представления». Но третий кинжал... третий кинжал был совсем близко. Он вошёл почти что в плечо — туда, где ключица переходит в плечевую кость, где кожа особенно тонка и чувствительна. Помощница вздрогнула — первый раз за всё время. Совсем чуть-чуть, едва заметно, но София увидела. Её плечо дёрнулось — на миллиметр, не больше, но кинжал уже был в дереве, и этого движения хватило бы, чтобы лезвие распороло кожу, если бы оно было на волосок ближе. Четвёртый — в бедро. Прямо в ту точку, где артерия проходит ближе всего к поверхности. Если бы кинжал вошёл чуть глубже, чуть левее — кровь бы хлынула фонтаном, не остановить. Пятый — с другой стороны головы, симметрично первому. Теперь кинжалы обрамляли её лицо с обеих сторон, как чёрные серьги, как рама для картины, как намёк на то, что следующая цель — глаза. Или лоб. Шестой — застыл на уровне шеи, чуть касаясь воротника розового платья. Лезвие холодило кожу. «Эти ножи попадают слишком близко к ней... — мысли Софии начали путаться, наскакивать друг на друга, ломаться и рассыпаться. — Это же не может быть безопасно... Даже для профессионала... Даже если он тренировался годами... Даже если она доверяет ему жизнь... Один неверный бросок, одно движение — и...» Она не успела закончить мысль. Последний кинжал. Пьеро замер. Его рука, сжимающая чёрное лезвие, медленно поднялась вверх, задержалась на секунду — на целую вечность, растянутую в бесконечность, — и когда София уже почти выдохнула, думая, что номер окончен, что больше не будет, что хватит, — он метнул его. Быстро. Сильно. Без замаха. Без предупреждения. Без взгляда на цель — только сосредоточенное, пустое лицо и чёрные провалы глаз, смотрящие сквозь помощницу, сквозь сцену, сквозь зал. Клинок прилетел помощнице прямо в центр лба. Чётко, ровно, между глаз. Там, где у человека третье око — мифическое, духовное, невидимое. Пробил маску насквозь, как бумагу — тонкий белый пластик, нарисованная улыбка, пустые глазницы. И вошёл в голову по самую рукоятку. Только маленький чёрный кончик торчал наружу — как игла, как коготь, как последний штрих художника, завершающего свою мрачную картину. Хлынула кровь. Или муляж крови? София уже не знала. Она не могла отличить реальность от спектакля. Её мозг отказывался верить, что это бутафория, что это спецэффекты, что это просто игра. Кровь была красной. Яркой. Густой. Она текла по белой маске — медленно, неумолимо, заливая нарисованные глаза, заливая нарисованную улыбку, превращая весёлое лицо в кровавую маску ужаса. Капли падали на розовое платье, оставляя тёмные, расползающиеся пятна. Тело помощницы обмякло. Сразу, без судорог, без предсмертной дрожи — просто обмякло, будто из него вынули стержень, на котором оно держалось. Теперь оно и правду удерживалось только на ремнях, а не на собственных мышцах, не на собственной воле. Голова безвольно свесилась набок, подбородок коснулся груди. Руки повисли плетьми — мёртвыми, тяжёлыми, неживыми. В зале было тихо. Так тихо, что София слышала, как кровь капает с маски на деревянный пол — кап... кап... кап... Софию начала накатывать паника. Мысли скакали, как загнанные лошади, не слушаясь, не подчиняясь, не складываясь в связные фразы. «Ужасно! Н-нет... Это же не по-настоящему... правда? — билось в голове. — Ха... ха... просто игра... это всего лишь представление. Конечно... Ха-ха... Но... кровь... И как она упала... И как он смотрел... Это слишком... Это через край...» Зрители вокруг ликовали. Кто-то хлопал, кто-то свистел, кто-то радостно гагатал, возбуждённо перешёптываясь с соседями. «Браво! Бис! Ещё!» — неслось со всех сторон. Но София уже ничего не слышала. Звуки стали глухими, далёкими, будто она смотрела на представление через толщу воды. Тело начало дрожать — мелко, противно, неудержимо. Даже мысли путались, натыкались друг на друга и рассыпались, как битое стекло. А потом её глаза накрыли холодные руки. Пальцы — гладкие, без колец, с коротко стрижеными ногтями — легли на веки мягко, но уверенно. Диана. Подруга знала, что именно сейчас нужно. Что никакие слова не помогут, если не убрать из поля зрения эту картину — маску в крови, обмякшее тело, чёрный кинжал, торчащий изо лба. — София, слушай мой голос, — прошептала Диана, склонившись к самому уху. Её дыхание было тёплым и ровным. — Закрой глаза. Не открывай, пока я не скажу. Только меня. Только мой голос. Всё хорошо, моя прелесть. София послушалась. Закрыла глаза — и звуки стали приглушёнными, словно подводными. Просто шум, просто фон, просто волны, накатывающие на берег. Голос Дианы прорезался сквозь этот шум — ласковый, спокойный, как в те ночи, когда София не могла уснуть из-за кошмаров. Как в тот раз, когда она провалила экзамен и рыдала на кухне. Диана всегда знала, что сказать. Сейчас — тем более. — Всё прошло, солнышко, — шептала она. — Представление закончилось. Ты в безопасности. Никто не пострадал. Это цирк, просто цирк. Они используют бутафорию, спецэффекты, реквизит. Эта кровь — томатный сок с красителем, я тебе точно говорю. Я видела такие штуки на мастер-классах по гриму. Выглядит жутко, но это всего лишь игра. И помощница жива, слышишь? Она сейчас встанет, снимет маску и пойдёт пить чай за кулисы. Всё будет хорошо. Ты просто испугалась, это нормально. Цирк ужасов и должен пугать. А я здесь. Я с тобой. Я тебя не оставлю. Каждое слово падало в сознание, как камень в воду — разбивая панику на мелкие круги, которые постепенно расходились и исчезали. «Жива. Бутафория. Игра. Я здесь. Всё хорошо». София уже не видела, что происходило на сцене. А там — Пьеро, закончив номер, отвесил элегантный, почти королевский поклон. Глубокий, церемониальный, такой, каким приветствуют императоров. Но его глаза — жёлтые, пронзительные — были устремлены не в зал, не на аплодирующую публику. Они смотрели в одну точку. На Софию. И в них читалось беспокойство. Он видел, что с ней что-то не так. Что она дрожит. Что Диана закрыла ей глаза. Его плечи чуть напряглись — он сделал движение, будто хотел спрыгнуть со сцены и подойти к ней. Но Диана поймала его взгляд. И слегка качнула головой — коротко, почти незаметно. Жест означал: «Не беспокойся. Всё под контролем. Я справлюсь». Пьеро замер. Помедлил. И медленно кивнул в ответ. — Солнышко, — голос Дианы снова зазвучал у самого уха, тёплый и мягкий, — люди уже почти все ушли. Давай выйдем на свежий воздух, а? Как тебе идея? Здесь душно, темно, а на улице звёзды. И ветерок. Хочешь? София кивнула. Молча. Слова всё ещё давались с трудом. Диана убрала руки от её лица — аккуратно, чтобы не испугать. София открыла глаза. На сцене уже никого не было. Ни Пьеро, ни помощницы, ни бордовой конструкции с кинжалами. Только тусклый свет дежурного освещения да пара зазевавшихся зрителей, которые тоже собирались к выходу. Диана осторожно взяла подругу под руку — не тащила, не тянула, просто поддерживала, как поддерживают близкого человека, когда у него дрожат колени. Они медленно двинулись к выходу из шатра. Диана чуть заслоняла Софию собой — от любопытных взглядов, от цирковой атмосферы, от всего, что ещё могло её задеть. На улице воздух оказался свежим, прохладным и чистым. И таким живительным после душного, пропитанного потом и магией шатра. София глубоко вдохнула, потом ещё раз. Дрожь начала утихать. — Похоже, вся эта мрачная атмосфера цирка немного давит на меня, — наконец решилась заговорить она. Голос был тихим, но уже ровным. — Ведь правда, свет на сцене был специально приглушён? И эти звуки... Так задумано, чтобы пугать. Просто эффект неожиданности. Я просто не ожидала. Вот и всё. Диана мягко улыбнулась — той улыбкой, от которой на душе становилось тепло, даже когда вокруг холодно. Она не стала говорить, что всё в порядке — потому что София сама это знала. Вместо этого она просто обняла подругу за плечи и слегка притянула к себе. — На воздухе всегда лучше, — сказала она просто. — И голова яснее, и страхи уходят. Мы можем пойти домой, если хочешь. Или можем просто постоять здесь, подышать. А потом решим. Я с тобой, куда бы ты ни пошла. София кивнула, чувствуя, как паника отступает окончательно. Диана была права — цирк ужасов и должен пугать. Иначе это был бы просто цирк. А она пришла сюда за впечатлениями. И получила их — с лихвой. Но где-то глубоко внутри, под слоем испуга и облегчения, в ней росло странное понимание: это было не по-настоящему. Но могло бы стать. И Пьеро — её тихий, молчаливый Пьеро — умеет быть не только нежным, но и смертельно опасным. И она только что видела это своими глазами. — Можешь выходить, — негромко бросила Диана куда-то в сторону, в темноту у выхода из шатра. В её голосе не было удивления или страха — скорее усталая обречённость, как у человека, который уже перестал чему-либо удивляться. София хотела было спросить, кому это адресовано, но не стала. Из тени, плавно и бесшумно, вышел Пьеро. Красный костюм в полумраке казался почти чёрным, и только белое лицо с провалами глаз выделялось на фоне темноты. София догадалась сама — и почему-то не удивилась. Пьеро грациозно, почти танцующей походкой приблизился. В его движениях чувствовалась лёгкая неловкость — не та, что бывает от стеснения, а та, что бывает у человека, который хочет сказать что-то важное, но не знает, с чего начать. Он открыл было рот — и замер. Его взгляд наткнулся на брошь. Маленькое зелёное сердечко, приколотое к белой водолазке. Зрачки Пьеро опасно сузились. София почти физически ощутила, как переменился воздух вокруг — стал плотнее, холоднее. — Ч-что такое? — спросила она, инстинктивно отступая на полшага. — Что-то не так? Пьеро не ответил. Медленно, с каким-то внутренним колебанием, он поднял руку. Коготь на его перчатке — длинный, острый, с хищным изгибом — провёл по краю броши, едва касаясь ткани водолазки. Затем рука поднялась выше — к лицу, к глазам, которые продолжали изучать украшение, будто пытаясь разгадать его секрет. Потом взгляд переместился на серьги. Маленькие чёрные ягоды водяники в прозрачной смоле, подаренные Дианой. Он смотрел на них так долго и пристально, что София почувствовала себя неловко. Диана на эту реакцию лишь фыркнула — негромко, с лёгкой насмешкой, — но не спешила вмешиваться. Она стояла чуть поодаль, скрестив руки на груди, и наблюдала за сценой с видом режиссёра, который уже знает, чем всё закончится, но любопытства ради смотрит до конца. — А, точно... — София догаталась, в чём дело. — Твой... эм... друг? Дал мне его. Арлекин. Приколол прямо в кофейне, пока я отвернулась. Было очевидно, что брошь вызывает у Пьеро не просто недовольство — почти раздражение. Его губы чуть скривились, уголки рта опустились, и в этом жесте промелькнуло что-то собственническое, почти ревнивое. — Пьеро? — позвала София, когда он снова наклонился к ней, чуть замешкавшись. Сквозь белила на его щеках начал проступать лёгкий румянец — он явно не знал, куда деть руки, куда смотреть, как поступить. Значок — его собственный, золотой, — он держал в пальцах, вертел, перекладывал, явно размышляя, куда его прикрепить. Если на воротник рубашки было легко и просто — булавка входит в ткань, фиксируется, всё понятно. То вот на водолазку... Водолазка — трикотаж, мягкий, тянущийся, булавка может порвать петли или оставить некрасивые дырочки. Он явно мучился этим вопросом. Наконец, решив не мучить ни себя, ни её, Пьеро аккуратно взял руку Софии — бережно, как хрупкую вещь, — и вложил значок в её ладонь. Тепло перчатки на мгновение передалось её коже. София подняла золотую звёздочку к глазам, покрутила её, разглядывая в свете уличного фонаря. И вдруг поняла, какую проблему вызвало это маленькое украшение у Пьеро. Она тихонько хихикнула — не зло, не насмешливо, а скорее умилённо. — Спасибо, Пьеро, — сказала она мягко. — Дома одену. Найду подходящее место. — Прикрепи на воротник, если очень хочешь, — посоветовала Диана из своего угла, и в её голосе прозвучала лёгкая насмешка. — Хотя не обязательно носить всё, что дарят цирковые, на видном месте. Особенно если это вызывает такую реакцию. Пьеро вспыхнул радостью — буквально засиял, будто Диана сказала нечто гениальное. Он посмотрел на Софию, вопросительно вскинув брови: «Можно?» В его взгляде читалась такая надежда, что отказать было невозможно. — Конечно! — рассмеялась София. — Давай уже сейчас, чего тянуть? Не поможешь, Пьеро? А то я не смогу увидеть — неудобно же самой себе на воротник прикалывать. Пьеро закивал — активно, радостно, с таким энтузиазмом, что бубенцы на его костюме весело звякнули. Он взял брошь из её руки, ловко, почти профессионально приколол её к воротнику водолазки — ровно, аккуратно, с чувством исполненного долга. И благодарно кивнул Диане. Та лишь пожала плечами — мол, не за что, — но в уголках её губ затаилась лёгкая улыбка. Пьеро осмотрелся по сторонам — быстро, внимательно, как хищник, проверяющий территорию. Никого. Только они трое у выхода из шатра, только ночь, только холодный ветер и далёкие огни цирка. Диана, по-видимому, не считалась помехой — или он привык к ней, или просто принял как неизбежное дополнение к Софии. Декоративное дополнение, которое можно не замечать. Он наклонился. Медленно, почти невесомо приближаясь к уху Софии. Она чувствовала его дыхание — тёплое, с лёгким запахом сладкой ваты и ещё чего-то неуловимого, театрального. И когда его губы оказались в миллиметре от её мочки, он прошептал: — Тебе понравилось моё представление? Голос его был тихим, чуть хрипловатым — и в нём звучала такая надежда, такая потребность в одобрении, что сердце Софии сжалось. — К-конечно, — ответила она, стараясь не запнуться. — Оно было... Оно было потрясающим! Твоё выступление — это нечто невероятное! Казалось, будто на сцене танцуют сразу двое — ты и твоя тень, и вы оба живые, оба настоящие. И твоя меткость... Я просто не могу подобрать слов. Она поражает, аж жуть берёт. Как ты попадаешь с такой точностью? Это какой-то сверхъестественный дар? И твои фокусы... Как тебе удалось сделать ту смерть такой реалистичной? Я на секунду поверила... — она запнулась, но тут же продолжила: — Вы реально заслуживаете название «Цирк ужасов». Это было страшно. И красиво. Я никогда не видела ничего подобного. Пьеро слушал, и его лицо — белое, накрашенное, с чёрными провалами глаз — постепенно преображалось. Румянец, проступивший сквозь грим, стал ярче, уголки губ приподнялись в счастливой, почти детской улыбке. Он был доволен. Более чем. — Почему бы тебе не задержаться ещё немного? — спросил он, и в его голосе зазвучала робкая надежда. — Я мог бы показать тебе остальную часть цирка. Места, куда не пускают обычных зрителей. Закулисье. Где рождаются чудеса. Это очень интересно, обещаю. — Вообще-то, мне, наверное, уже пора, — София неловко улыбнулась, отводя взгляд. — Не лучшая идея — разгуливать так поздно. — Может, я тебя провожу, моя госпожа? — Пьеро сделал шаг вперёд, и его глаза загорелись. — Если тебе страшно идти одной по ночному городу, я могу обеспечить безопасность. Со мной тебе ничего не угрожает. На это Диана кашлянула — нарочито громко, демонстративно разглядывая пылинки на полу. Кашель был красноречивее любых слов: «Я здесь, между прочим, и я тоже могу обеспечить безопасность, и не надо меня списывать со счетов». — Не стоит, правда, — сказала София, мягко покачивая головой. — Я в порядке, не переживай. Мы с Дианой вместе дойдём, а она — та ещё телохранительница, сам видишь. Не хочу тебя утруждать. Ты и так сегодня столько сил отдал на сцене. Пьеро кивнул, но не выглядел обиженным. Он помолчал секунду, собираясь с духом, и спросил тихо, почти неслышно: — Могу я увидеть тебя завтра? В его голосе звучала надежда — такая чистая, такая искренняя, что у Софии защипало в глазах. — Конечно, почему бы и нет? — ответила она с лёгкой улыбкой. — Тем более мы ещё не посетили остальные шатры. Фиолетовый, бирюзовый, синий... Надо же узнать, что там внутри. Пьеро просиял. Он сделал шаг назад, выпрямился, расправил плечи — и вдруг, словно в старом советском фильме, элегантно взял её руку. Осторожно, почти невесомо поднёс её к своим губам. И поцеловал. Нежно, церемониально, глядя прямо в глаза. Так интимно — и при этом так невинно, что София почувствовала, как краска заливает щёки. — Буду с нетерпением ждать, моя госпожа, — прошептал он, не отпуская её руки. — Хах... до завтра, Пьеро, — смутившись, ответила София, мягко высвобождая пальцы. — До завтра, София, — он произнёс её имя так, будто пробовал на вкус каждую букву. — Моя дорогая. Моя госпожа. Сладких снов. Он развернулся — и скрылся за полами шатра так же бесшумно, как и появился. Только лёгкий звон бубенцов на прощание. Диана, дождавшись, пока он исчезнет, взяла Софию под локоток — крепко, по-хозяйски — и повела к выходу из цирковой территории. — Слушай, — сказала она, когда они отошли на достаточное расстояние, — давай зайдём в круглосуточный магазин по дороге. Купим попкорна, сладостей, может, чипсов. Потому что цены здесь... — она покосилась на ларёк с хот-догами, у которого толпились зрители, — просто заоблачные. Я видела ценник на сахарную вату — она стоит как полкилограмма нормальных конфет в супермаркете. София рассмеялась — легко, почти беззаботно — и кивнула. — Согласна. Пошли. Только я уже не уверена, что хочу есть. Но сладости — это всегда хорошая идея.

***

Домой они вернулись уже заполночь. Квартира встретила их тишиной и полумраком — только свет из окна, падающий на пол бледными прямоугольниками, да тихое гудение холодильника на кухне. Диана прошлёпала босиком на кухню, достала из пакета купленные в магазине сладости: большую пачку попкорна — сырного, с ароматом пармезана, — шоколадные батончики, пастилу и две банки газировки. София рухнула на кровать, вытянув ноги, и прикрыла глаза. — Боже, я так вымоталась... — простонала она, растирая виски. — Но это было весело. Честно. Хоть и немного жутковато. Я даже есть не хочу, представляешь? Обычно после таких прогулок у меня зверский аппетит, а сейчас... пустота. Думаю, сразу пойду спать. Диана, которая уже доставала из шкафа тёплый клетчатый плед, многозначительно посмотрела на неё. — Планы изменились, — сказала она тоном, не терпящим возражений. — Никакого «сразу спать». Мы сейчас включим какой-нибудь старый добрый мультик — например, «Корпорацию монстров» или «Шрека», — поедим попкорн, выпьем газировку и успокоим организм. Ему нужно переключиться, а не проваливаться в сон с этими образами в голове — танцующие тени, кинжалы, кровь... не надо тебе такого на ночь глядя. София хотела было возразить — сказав, что устала, что глаза слипаются, что завтра выходной. Но Диана уже включила телевизор, нашла какой-то добрый, яркий мультфильм, укутала подругу в плед и сунула ей в руки тёплую кружку с чаем, который успела заварить, пока та рассуждала про сон. — Никаких споров, — отрезала Диана, устраиваясь рядом. — Это медицинские показания. Я как будущий педагог, знаю, что детям перед сном нельзя смотреть страшное. А ты сегодня была ребёнком, который натерпелся страхов. Так что сиди и смотри. София вздохнула — но вздох получился почти счастливым. Она уютно устроилась на кровати, прижалась плечом к плечу подруги, натянула плед до подбородка и уставилась на экран. Мультфильм оказался смешным, попкорн — невероятно вкусным, а чай — горячим и чуть сладким. Диана время от времени кидала в неё кусочками пастилы, когда та засматривалась, комментировала действия героев и строила смешные рожицы. София была рада. Несмотря на усталость, несмотря на дрожь в шатре, несмотря на странный взгляд Арлекина и ревность Пьеро. Она была рада, что есть Диана. Что есть этот вечер. Что есть завтра, когда они снова пойдут в цирк — уже к другим шатрам, к другим представлениям, к другим загадкам. А сейчас — мультик, попкорн, уютный диван и чувство, что всё хорошо. Даже если мир вокруг немного безумен.

***

Снова два часа ночи. Город за окнами давно уснул — погасил огни в своих многочисленных глазах-окнах, укутался в одеяло весенней темноты, притих. Даже редкие машины внизу, на мокром после ночного дождя асфальте, больше не нарушали тишину. В маленькой квартире тоже было тихо — только мерное, спокойное дыхание спящих, только тиканье часов на кухне да лёгкое поскрипывание половиц, когда ветер за окном набирал силу. Пьеро появился на балконе, как призрак, как тень, как существо, сотканное из ночи и тишины. Он грациозно, с той самой кошачьей плавностью, которая не выдавала ни малейшего звука, бесшумно отодвинул балконную дверь. Металлическая защёлка щёлкнула — едва слышно, почти мысленно, — он заранее знал, какую именно кнопку нужно нажать, чтобы механизм не скрипнул. Проскользнул внутрь комнаты, бесшумно ступая по половицам, ни одна из которых не предательски не скрипнула под его весом. И замер. Его взгляд — привыкший к темноте, острый, цепкий — сразу зацепился за две вещи. Первая — любимая. Она спала на кровати, укрывшись с головой одеялом, так мило и беззащитно, что у него внутри что-то болезненно сжалось. Это зрелище было настолько домашним, настолько интимным, настолько не предназначенным для чужих глаз, что он задержал дыхание. Боялся спугнуть. Боялся, что она проснётся. Боялся, что это сон. Вторая — дверь в комнату. Та самая, через которую в прошлый раз ворвалась Диана с лампой наперевес и пледом. На этот раз она была закрыта. Плотно, наглухо. Даже ручка не дёргалась от сквозняка. И Пьеро испытал нечто похожее на облегчение — холодное, колючее, но облегчение. В этот раз не будет нежелательных гостей. Никто не ворвётся с криком «извращенец!», никто не выльет воду на кровать, никто не испортит момент. Только он и она. Только ночь и тишина. Только его голос и её дыхание. Он двинулся вперёд — медленно, как хищник, крадущийся к добыче, но не с кровожадностью, а с какой-то почтительной, почти болезненной осторожностью. Каждый шаг выверен до миллиметра, каждая секунда растянута в вечность. Он боялся наступить на скрипучую половицу, боялся задеть край кровати, боялся, что его дыхание окажется слишком громким. Подойдя к кровати, он остановился. Начал тихий, почти шёпотный монолог. — Тогда не будем спешить, моя госпожа... — его голос вибрировал, как натянутая струна, которую вот-вот коснётся смычок. — Я могу быть терпеливым. Могу улыбаться тебе и делать вид, что меня не разрывает изнутри. Могу притворяться, что не представляю, как твоё дыхание сбивается и ты дрожишь от моих прикосновений. Ты можешь даже не представлять, как трудно играть эту роль. Как трудно каждый день надевать маску спокойствия, когда внутри — ураган. Он сделал паузу, словно собираясь с мыслями — или с силами. — Только посмотри, что ты со мной делаешь... — прошептал он, и в его голосе послышалась странная, мучительная смесь нежности и отчаяния. — Эта любовь... она растёт, искажается, принимает такие формы, что, покажи я тебе сейчас, что у меня внутри, — ты бы испугалась. По-настоящему. Не той дежурной дрожью, когда страшно, но интересно, а животным, первобытным ужасом. Потому что то, что я чувствую, уже давно перестало быть просто чувством. Это болезнь. Это одержимость. Это голод, который невозможно утолить. Он усмехнулся — тихо, горько, с надрывом. — Но ничего. Пока что я могу держать это при себе. Твоё милое поведение... твой взгляд, который дразнит меня, хотя ты даже не подозреваешь об этом... Будто ты не осознаёшь, как каждым своим жестом, каждым словом, каждой улыбкой, каждой случайной встречей отравляешь меня любовью. Медленно, неотвратимо. Как капля точит камень. Как вода — берег. Как тишина — одиночество. Пьеро приблизился ещё ближе — словно подкрадывался, боясь спугнуть дичь. Его пальцы в чёрных перчатках дрожали от желания прикоснуться, но он сдерживался. — Но всё хорошо, моя госпожа... — выдохнул он. — Потому что когда ты станешь моей — нежности не будет. Я хочу быть нежным, правда хочу. Но я знаю, что не смогу. Я помечу тебя. Изнутри и снаружи. Пока твоё тело не запомнит моё имя лучше, чем своё собственное. Пока твоя кожа не станет гореть от прикосновений любого, кроме меня. Ты будешь плакать, дрожать, умолять... Но не от боли. Ну... — он снова усмехнулся, и в этой усмешке сквозило что-то хищное, — если только ты сама этого не захочешь. Его голос стал почти ласковым, почти мурлыкающим — как у кота, который наигрался с мышью и теперь решает, съесть её или отпустить. — Я всегда буду рядом, моя госпожа. Голодный, но нежный. Жаждущий, но терпеливый. И когда ты будешь готова — я приду. И ты уже не сможешь уйти. Ты даже не захочешь уходить. Он уже находился прямо у кровати. Протянул руку — медленно, почти торжественно, — чтобы наконец прикоснуться к своей леди, провести когтем по её щеке, по плечу, по одеялу... И наступил в лужу. Мокро. Холодно. Расплывается под ногами. Пьеро удивлённо замер, опустив взгляд. Его мысли путались, наскакивали друг на друга, разбегались, как тараканы от света. Только что он был в плену своих тёмных, сладких, мучительных фантазий — представлял её лицо, её дыхание, её дрожь. А теперь... Теперь он стоял в луже. Посреди сухой, тёплой комнаты. В луже, которая определённо не могла образоваться сама собой. Не могла взяться из ниоткуда. Не могла быть здесь. И в этот момент фигура на кровати — его леди, его госпожа, его наваждение — резко сбросила одеяло и простыню, вскочила на ноги и набросила белую ткань на него. Ловко, как рыбацкую сеть. Как удавку. Как саван. — Я тебе сейчас покажу боль, извращенец хренов! — зашипела фурия голосом, который Пьеро узнал бы из тысячи. Диана. Чёртова Диана. Которая, по всем расчётам, должна была спать в своей комнате. За закрытой дверью. Которая, по логике вещей, не должна была быть здесь. Которая, по его тщательным наблюдениям, уже час как не подавала признаков жизни. Пьеро замер. Не от страха — от непонимания. То, что происходило, ломало все привычные ему законы. Простыня, наброшенная на него, не просто закрывала обзор — она держала его, словно сеть, сплетённая из стальных тросов. Это было неправильно. Невозможно. Но это работало. Против него. Он не успел ничего сообразить. Не успел рвануться, не успел разорвать ткань, не успел даже сделать вдох — потому что в следующий миг его голова ушла под воду. Холодную. Мутную. Безжалостную. Вода заливала нос, рот, уши — моментально, без зазора, будто кто-то захлопнул крышку гроба. Простыня облепила лицо, прилипла к ноздрям, путалась в руках, сковывала каждое движение. Пьеро рефлекторно дёрнулся, попытался оттолкнуться — но потерял равновесие и провалился в глубину. Не пол. Не доски. Бездна. Холодная, тёмная, живая. Он умел плавать. В цирке учат всему — даже тому, о чём обычные люди не догадываются. Но сейчас он был в чужой стихии. Тяжесть намокшей одежды сковала движения. Костюм, ещё недавно лёгкий, теперь превратился в мокрый ком, безжалостно тянущий его в холодную глубину. Лёгкие жгло — воздуха не осталось, а до поверхности, казалось, было целое море. Он захлёбывался, давился водой, пытался выплюнуть её — но вода была везде. Внутри и снаружи. А сверху, словно из другого мира, доносился спокойный голос Дианы: — Что, Пьеро? Решил искупаться? А говорил: «Ты будешь задыхаться от моих прикосновений»? Вот и проверь, как это работает на практике. Не хочешь рассказать, каково это — захлёбываться собственными фантазиями? Он не слышал слов. Только насмешку. Только осознание — его заманили. Комната, открытый балкон, спящая фигура под одеялом — всё подстроено. И он, как глупый зверь, попал в капкан. Не потому, что слаб. А потому, что она оказалась хитрее. Капкан — это ещё не конец. Где-то глубоко, там, где кончалась человеческая личина и начиналась древняя, дикая сущность, что-то щёлкнуло. Зверь открыл глаза. Желание жить. Выжить любой ценой. Умирать нельзя. Не здесь. Не сейчас. Не от руки этой чёртовой фурии. Колпак разорвался с глухим треском. Сквозь ткань, сквозь кожу, сквозь череп проступили три длинных, изогнутых, как сабли, костяных шипа. Челюсть вытянулась вперёд, ломая человеческие пропорции, превращаясь в волчью пасть с рядами острых зубов. Хвост — длинный, чешуйчатый, покрытый шипами — хлестнул по воде, разрывая простыню в клочья. Когти, чёрные, хищные, вонзились в дно — твёрдое, невидимое, но достаточное, чтобы дать точку опоры. Пьеро рванул вверх. Вода расступалась — не потому, что он умел ей приказывать, а потому, что сила, проснувшаяся в нём, не терпела преград. Он вылетел на поверхность, хватая ртом воздух — жадно, хрипло, с почти звериным выдохом. Лёгкие горели, в горле саднило, перед глазами плыли круги. Вода катилась с него, как с камня. Он стоял на четвереньках — мокрый, дрожащий, с разодранным костюмом и торчащими рогами. Он нашёл её на дереве. Диана сидела на ветке старой ивы, болтая ногой. Абсолютно сухая. Комната исчезла. Вместо стен — ночной парк, вместо пола — трава, вместо потолка — звёзды. Она перенесла их сюда, пока он барахтался в воде. Умный ход. Очень умный. Цена этому — её истинная природа раскрыта. — Ты... — прохрипел Пьеро, поднимаясь во весь рост. Человеческий голос, наложенный на звериную стать, звучал пугающе. Он поднялся, расправив плечи, — даже мокрый, даже в лохмотьях, он был страшен. И он знал это. Диана знала тоже. Внутри у неё всё дрожало. Не от холода — от осознания. Она смотрела на него — на эти когти, на эту пасть, на рога, торчащие из головы, — и понимала: если бы не вода, если бы не её территория, если бы он не был застигнут врасплох… он разорвал бы её в клочья. Без колебаний. Без сожаления. И она ничего не смогла бы с этим сделать. — Не рычи, — сказала она, и голос её прозвучал ровнее, чем она сама ожидала. — Ты сейчас не на охоте. Ты в гостях. Пьеро сжал когтистые ладони в кулаки. Его хвост нервно бил по земле, оставляя борозды в мокрой траве. В другой ситуации, на нейтральной земле, он разорвал бы её в клочья. Здесь, в этом странном парке, где каждый ручей мог стать удавкой, он был в положении волка, ступившего на болото. Не побеждённого — но вынужденного считаться. — Ты сильнее здесь, — сказал он глухо. — Это ничего не значит. — Возможно, — голос Дианы прозвучал ровно, даже холодно. Ни тени сомнения, ни дрожи. Только сталь. Только контроль. — Но сейчас — это значит всё. Так что давай договоримся по-хорошему. Она смотрела на него сверху вниз, не отводя глаз, не моргая. Плечи расправлены, подбородок поднят — поза победительницы, которая не сомневается в своём праве. Внутри же всё дрожало. «Не показывай, — приказала она себе. — Ни страха, ни усталости, ни этой дурацкой дрожи в коленях. Если увидит — всё. Сожрёт. Не сегодня, так завтра. Или сделает хуже — будет ждать, пока я расслаблюсь. Нельзя. Играть сильного до конца. Даже если сердце выпрыгивает из груди. Даже если руки трясутся. Особенно тогда». Она сделала незаметный вдох — глубже, чем следовало, — и замерла. Ждала. Он должен был поверить. Или хотя бы замешкаться на секунду. Больше ей ничего не требовалось. Только секунда. Только иллюзия силы. Только этот холодный, спокойный взгляд, которым она смотрела на него — снизу вверх, потому что она была на ветке, а он внизу, и это давало ей хотя бы кажущееся преимущество. «Если прогнусь сейчас — всё. Он почувет. Они все чувствуют. Сразу начнут давить, проверять, где трещина. А трещин — целый шрам. Так что держи спину, держи голос, держи лицо. Будь той, кого он боится. Даже если сама в это не веришь». И это действовало. Пьеро молчал, сжав челюсти так, что зубы скрипнули. Она была права — сейчас он выглядел слабым. Но это ничего не меняло. Исход этого противостояния решила не сила. Место. Её территория. Её стихия. И здесь она была хозяйкой положения. — Что ж, молчание — знак согласия. Так что слушай сюда, клоун, — заговорила Диана, и в её голосе зазвенел металл. — Я скажу один раз, и ты запомнишь. София — под моей защитой. Не твоей, не Арлекина, не какого-то там Шута. Моей. И я эту защиту обеспечиваю уже много лет — с тех пор, как мы вместе живём. Так что не смей думать, что ты имеешь на неё какие-то права только потому, что она добрая и не послала тебя подальше. Она помолчала, давая словам осесть. — Ты хочешь быть рядом с ней? Пожалуйста. Я не запрещаю. Но знай: ты — под моим присмотром. Одно неверное движение — и я сделаю так, что ты пожалеешь, что родился на свет. Пьеро дёрнулся вперёд — не столько чтобы атаковать, сколько чтобы обозначить: он не сломлен. Не загнан. Не побеждён окончательно. Жест был резким, почти инстинктивным — зверь внутри требовал показать когти, даже если битва проиграна. Диана щёлкнула пальцами. Из реки за его спиной с глухим рокотом взметнулся водяной столб — плотный, холодный, живой. Вода встала стеной прямо перед его лицом, преграждая путь, обдавая брызгами. Ни угрозы. Чёткое предупреждение. Пьеро отшатнулся — рефлекторно, на долю секунды, — и зашипел. Низко, протяжно, с присвистом, как раненый зверь. Но не отступил. Сжал когтистые ладони в кулаки, упёрся взглядом в стену воды — и остался стоять. Показывая: я здесь. Я не ушёл. Я запомню. — Сидеть, — приказала она, и голос её прозвучал твёрже, чем она сама себя чувствовала. — Я могла бы тебя утопить. Легко. Даже не заметила бы. Но не стала. Не потому, что испугалась. Последние слова вышли не так уверенно, как хотелось бы. В них скользнуло что-то — едва заметная дрожь, полсекундное колебание, трещина в броне. Диана сама это услышала и внутренне выругалась. Поздно. Он уже уловил. Пьеро фыркнул. Коротко, глухо, без насмешки — но этого хватило. Он понял. Она не просто играла роль — она боялась по-настоящему. И этот страх, пусть и спрятанный глубоко, пахнул в её голосе, как кровь в воде для хищника. — Не потому, что испугалась, — повторила она уже тише, но уверенее. — А потому, что София расстроится. И мне потом объясняй, куда делся её Пьеро. Она перевела дыхание. Пальцы дрожали — она спрятала их в карманы, чтобы он не видел. — София — не твоя игрушка. Не твоя «госпожа». Она взрослый человек, который сам решает, с кем ей быть. И если она выберет тебя — что ж, я приму это. Но только если она выберет сама. Без давления, без угроз, без твоих ночных монологов над спящей. А до тех пор — ты будешь держаться на расстоянии. Ты будешь вежлив. Ты будешь уважать её границы. Понял? Она ждала. Пьеро смотрел на неё снизу вверх — мокрый, в разодранном костюме, с торчащими рогами и хвостом. В его глазах угасала ярость, сменяясь холодным расчётом. Он кивнул. Медленно, неохотно. Но кивнул. Диана выдохнула — так, чтобы он не услышал. Внутри всё дрожало мелкой, противной дрожью. Она только что стояла на грани — и знала это. Если бы он рванул по-настоящему, если бы её вода не сработала, если бы он оказался быстрее… она не хотела думать, что было бы. — Передай своим друзьям-клоунам, — сказала она, стараясь, чтобы голос звучал твёрже, чем она себя чувствовала, — нечего соваться к моей Софии. Не для вас я растила эту кувшинку. Она легко спрыгнула с ветки. Пьеро мгновенно напрягся — каждая мышца застыла в ожидании подвоха. Но Диана даже не взглянула в его сторону. Однако ухо навострила, обострив слух до предела. Она была готова к любому его движению — к рывку, к атаке, к тому, что он решит проверить, насколько далеко зашла её уверенность. Они оба ждали. Оба — хищники, замершие в шаге друг от друга. Каждый чувствовал, что противник не расслабился ни на секунду. Тишина между ними звенела, как натянутая струна. Она шагнула на воду. И вода под её ногами стала твёрдой — плотной, надёжной, послушной. Как лёд. Как зеркало. Как граница, которую он не мог пересечь. — Спокойной ночи, Пьеро. Она растворилась в темноте, оставив его одного. В парке. На берегу. Наедине с собой. Пьеро остался на месте — мокрый, дрожащий, с разодранным костюмом. Ветер шевелил его волосы, хвост медленно успокаивался. Он смотрел вслед Диане — и понимал: она не блефовала. Она действительно была готова утопить его. Но не сделала этого. Он медленно поднялся — во весь рост, расправляя плечи. Когти всё ещё были выпущены, хвост напряжён, рога торчали из головы. В его походке не было унижения. Была усталость, злость — и странное, незнакомое чувство, похожее на уважение. В этот раз она выиграла. Но война только начиналась. Он развернулся и пошёл в темноту. Спина прямая, хвост спокойно волочится сзади. Впереди, мерцая вдалеке, ждали огни цирка. И одна мысль, холодная, как сталь: «До встречи, Диана. В следующий раз я буду готов. И вода тебе не поможет».

***

Вернувшись домой, Диана первым делом принялась за уборку. Не потому, что была педантичной чистюлей — просто хаос в комнате действовал ей на нервы, особенно после всего, что случилось. Она навела порядок быстро, привычными, отточенными движениями: собрала разбросанные по полу вещи — свитер Софии, пару книг, пульт от телевизора, — аккуратно сложила их на кресло. Вытерла воду с паркета. Откуда она взялась, Диана, конечно, знала, но теперь предпочла не думать об этом. Некоторые тайны лучше оставлять тайнами. Поправила одеяло на кровати, взбила подушки, расправила простыню. Всё должно было выглядеть так, будто ничего не происходило. Будто никакого ночного визита не было. Будто она не стояла на ветке ивы и не смотрела в глаза полузверю, который в любой момент мог разорвать её в клочья. Идея забрать Софию в свою спальню — туда, где подруга чувствовала себя в безопасности, где стены помнили их ночные разговоры и утренний смех, — сработала на отлично. Диана предусмотрительно настояла на том, чтобы после цирка они легли вместе, якобы «посмотреть мультики и успокоиться». На самом деле она просто хотела быть рядом. На всякий случай. Чтобы в случае чего — а «чего» она опасалась, знал только её внутренний голос, — быть не через стенку, не в другой комнате, а здесь. Рядом. София, уставшая после представления, после танца Пьеро и кинжалов, после всей этой мрачной, давящей атмосферы, отключилась почти мгновенно. Едва голова коснулась подушки, дыхание стало ровным и глубоким — она спала тем безмятежным сном, который бывает только у людей, полностью доверяющих тому, кто рядом. Диана посмотрела на неё и почувствовала, как напряжение, которое копилось весь вечер, начало понемногу отпускать. «Пьеро теперь получил хорошую взбучку, — подумала Диана, сворачивая мокрую простыню в тугой рулон. — Должен остепениться. Если у него вообще есть эта способность — остепеняться». Она не была до конца уверена в своих угрозах. Цирк был силён — она это чувствовала каждой клеткой, — и Пьеро в обычной ситуации, на его территории, без её хитростей и ловушек, скорее всего, разорвал бы её в клочья. Но сегодня ей повезло. Сегодня она выбрала место, время и оружие. Сегодня она смогла. И этого хватило — чтобы защитить Софию. Хотя бы на одну ночь. «Главное — он не знает, чего мне это стоило, — мысленно добавила она. — И не узнает. Никогда». А остальным — предостережение. Нечего соваться к ней и к её Софии. Нечего пугать по ночам, нечего шептать свои тёмные монологи над спящей, нечего думать, что они имеют какие-то права только потому, что она добрая и не умеет посылать людей подальше. Диана знала, что её слова разлетятся по цирку — Пьеро расскажет, а Арлекин и другие услышат. И пусть боятся. Или хотя бы задумаются. Она не была высокомерной — она просто хотела, чтобы её оставили в покое. Она зашла в спальню — свою спальню, которую они бывало делили уже третий год, с тех пор как сняли эту квартиру. София лежала на своей половине кровати, свернувшись калачиком, и мирно посапывала. Свет от уличного фонаря пробивался сквозь неплотно задёрнутые шторы и падал на её лицо мягким, желтоватым светом, делая его совсем детским — беззащитным, расслабленным, чуть улыбающимся во сне. Диана подошла, села на край кровати и с нежностью, почти с материнской осторожностью, погладила Софию по голове. Легонько, чтобы не разбудить — только кончиками пальцев, едва касаясь каштановых волос, которые были мягкими и тёплыми. И в этот момент Диана вдруг почувствовала, как отступает усталость — та самая, тяжёлая, свинцовая, которая копилась весь вечер. Она таяла, растворялась, сменяясь чем-то другим. Тёплым. Спокойным. Почти материнским. Кровать была широкой — они покупали её вдвоём, специально, чтобы помещаться обе, с запасом, с учётом того, что каждая любит раскидываться во сне. Поэтому Диана без проблем забралась на свою половину, стараясь не шуметь, не скрипеть пружинами, не создавать лишних звуков. Она легла на спину, раскинув руки, и уставилась в потолок. Там, в полумраке, плясали тени от фонаря — и она вдруг улыбнулась. Сегодня точно никаких визитов не будет. Пьеро теперь надо думать, как в таком виде — полузверь-полубомж, с разорванным костюмом, мокрыми волосами и когтями, — добраться до цирка. А это, учитывая расстояние и его состояние, займёт не меньше пары часов. И это если он не заблудится. Или если не наткнётся на ночной патруль. Месть остальных — Арлекина, Шута, всех этих ряженых — тоже не грозила. По крайней мере, не сегодня. Они не настолько глупы, чтобы лезть в открытую, не разведав обстановку. И Пьеро наверняка предупредит их — хотя бы чтобы сохранить лицо. «Не связывайтесь с ней», — скажет он. И они прислушаются. Хотя бы на время. Диана повернулась на бок, подтянула колени к груди и взяла Софию за руку. Ту самую, в которой подруга ещё несколько часов назад сжимала значок Пьеро — маленькую золотую звёздочку, которую он так трогательно пытался приколоть к водолазке. Теперь значок лежал на тумбочке, рядом с серьгами Софии и Дианиной заколкой. Но рука — рука была здесь. Тёплая, расслабленная, с длинными пальцами. Диана сжала её — крепко, но осторожно, как самое драгоценное существо в этом мире. Как кувшинку, которую она вырастила из маленького ростка — из того хрупкого, неуверенного первокурсника, каким София была три года назад. Как сестру, которую она выбрала сама — не по крови, а по духу. Как ту единственную, ради которой она готова была трястись от страха, стоя на ветке ивы, и надеяться, что её блеф сработает. — Спи, солнышко, — прошептала Диана, закрывая глаза. Её голос был тихим, почти неслышным, но в нём звучала такая уверенность, такое спокойствие, что, даже если бы София проснулась, она бы улыбнулась и снова уснула. — Завтра будет новый день. И новые приключения. Я это чувствую. Но сейчас — просто спи. Я рядом. Я никуда не уйду. Она закрыла глаза, чувствуя, как тёплая, спокойная волна накрывает её, утягивает в мягкую, приятную темноту. Дыхание выровнялось, тело расслабилось, мысли перестали метаться, успокаиваясь одна за другой. И они уснули — две девушки в маленькой квартире на пятом этаже, под защитой древней силы, о которой никто из них не говорил вслух. Которая не требовала слов или ритуалов. Которая просто была — всегда, с самого начала. И которая, как знала Диана, не сделает её неуязвимой, но хотя бы даст шанс. Хотя бы на одну ночь. За окном тихо шумел дождь — первый настоящий весенний дождь, который обещали синоптики, но который пришёл без предупреждения. Капли барабанили по подоконнику, стекали по стеклу, собирались в лужицы на асфальте. И Диана, уже на грани сна, вдруг подумала: «Хорошо, что я успела высушить пол. А то бы София утром спросила, откуда лужа. И пришлось бы врать». Она улыбнулась — в темноте, сама себе — и провалилась в сон. Там, в этом сне, не было ни клоунов, ни кинжалов, ни мрачных шатров. Был тёплый летний день, река и кувшинки, плывущие по течению. И чувство, что всё правильно. Всё так, как должно быть. И что завтра она снова будет готова.