Глава 7. Кувшинка

Вода отпускала не сразу. Ледяная хватка, сжимавшая лёгкие, ослабла, но Пьеро всё ещё стоял на сырой земле у реки. Каждый вдох давался с трудом — горло саднило, в груди хрипело, но он дышал. Он был жив. А значит — ничего не потеряно. Холод отступил, оставив после себя не физическую боль — он умел терпеть боль, она была привычным спутником, — а странное, непривычное чувство пустоты. Будто Диана, эта хрупкая с виду девушка, на время отключила ту часть его, которая делала его хищником. Но только на время. Механизмы уже запускались обратно. Где-то глубоко внутри, там, где спала его истинная природа, уже разгоралось пламя. Не благодарности. Не страха. Холодной, выжидающей ярости. Он поднял голову. Старая ива молчаливо шелестела листвой — и Пьеро усмехнулся. Умно. Очень умно. Она заманила его в свою стихию, лишила преимущества, заставила играть по своим правилам. Такой ход заслуживал уважения. Даже восхищения. — Кувшинка… — произнёс он осипшим, но уже крепнущим голосом. — Вот, значит, как. Он знал эту легенду. Нечесть, которые живут среди людей, пряча свою природу под маской обычности. Он встречал их раньше — не часто, но достаточно, чтобы понимать: с такими не шутят. Но чтобы эта ворчливая, вечно настороженная соседка Софии оказалась одной из них… Это было неожиданно. И в этой неожиданности была своя изюминка. Новый вызов. Новый противник. Это делало игру интереснее. Она не закричала. Не бросилась прочь. Не забилась в истерике. Диана спокойно сидела на ветке и смотрела на него сверху вниз — эта хрупкая девушка, которая минуту назад чуть не утопила его в луже посреди чужой спальни. Которая управляла водой с такой лёгкостью, словно та была продолжением её руки. Пьеро признал: это достойный противник. Равный. По крайней мере — на её территории. Хотя мысленно он уже просчитывал: в открытом бою, без воды, без её хитростей, она не продержится и минуты. Но сегодня — не тот случай. Он заставил себя подняться. Разодранный костюм противно хлюпал при каждом шаге, когти всё ещё были выпущены, хвост тяжело волочился по земле, рога торчали из спутанных волос. Но он стоял. Прямо. Не согнувшись. Пьеро не был жалким зрелищем — он был раненым зверем, который уже скалился в ответ. И в этом оскале не было унижения. «Спокойной ночи, Пьеро». Она бросила эти слова через плечо, не оборачиваясь. Не как насмешку — как констатацию факта. «Сегодня ты проиграл. Но ты жив. Иди». В этом не было унижения. Была странная, почти звериная честность. Ты слабее здесь. Уходи. Возвращайся, когда будешь готов. Он принял это. Не смиренно — с холодным, расчётливым пониманием. Она была права здесь и сейчас. Но это ничего не меняло в долгой перспективе. Он начал переход. Рога втягивались медленно — дюйм за дюймом, с глухой, ноющей болью, которая шла из самого центра костей. Хвост ссыхался, будто его выжимали, и исчезал в копчике, растворялся в позвонках. Ощущение было не из приятных, но Пьеро терпел. Он знал: торопиться нельзя. Ошибка в трансформации могла стоить ему не только здоровья, но и рассудка. А рассудок — единственное, что отличало его от дикого зверя. Когти укорачивались до нормальных — всё таких же длинных, ухоженных и опасных. Он стоял под звёздами, мокрый, босой, в лохмотьях — и возвращал себе человекоподобный облик по миллиметру. Это требовало концентрации. Требовало силы воли. У него хватало и того, и другого. Наконец, спустя долгие, тягучие минуты, он выпрямился. Человеческая личина вернулась — не полностью, кое-где ещё чувствовалась усталость, где-то побаливали суставы, но он мог идти. И он пошёл. Не хромая. Не опустив головы. Спина прямая, взгляд устремлён вперёд. Он шёл через ночной парк, оставляя мокрые следы на асфальте. Ветер шевелил его волосы — всё ещё влажные, но уже не слипшиеся. Где-то впереди, вдалеке, уже виднелись огни цирка. Родные огни. Место, где он был не просто клоуном — он был собой. Хищником. Артистом. Тем, кого принимают такими, какие они есть. «София, — подумал он, и это имя придало сил. — Я вернусь. Не для того, чтобы воевать с твоей хранительницей. А для того, чтобы доказать — я достоин быть рядом. По-настоящему. И она это увидит». Она выбрала не ту стихию. В следующий раз он выберет свою. Там, где вода не будет иметь власти. Там, где ему не придётся сдерживать зверя. И тогда — посмотрим, кто будет смеяться.

***

Дорога обратно к цирку стала для Пьеро не просто возвращением — она превратилась в акт переосмысления. Не потому, что он замёрз. Странным образом холод почти не чувствовался — вторая природа всё ещё защищала его изнутри, не давая окоченеть. Не потому, что болели мышцы. Профессиональная боль была привычна, как старая, надоевшая спутница каждого, кто выходит на сцену. Пьеро умел работать через неё. Умел улыбаться, когда хотелось выть. Умел кланяться, когда всё тело превращалось в один сплошной синяк. Значение имело другое. Каждый шаг мокрыми туфлями по асфальту, каждая лужа, каждое случайное отражение в тёмной воде напоминали: сегодняшняя встреча закончилась не в его пользу. Она заманила его на свою землю и заставила играть по своим правилам. Он попался, как неопытный зверёк, — но именно это осознание не сломило, а заострило чутьё. Звериная хитрость, доставшаяся от второй природы, требовала не бездумной ярости, а холодного анализа. Он запоминал каждую деталь: как она двигалась, как говорила, как смотрела. Выстраивал новую тактику. Поражение стало лучшей школой — оно указало на уязвимые места, которые он прежде не замечал в себе. Теперь он знал, где инстинкты могут подвести, и не допустит этой ошибки снова. Пьеро шёл ночными пустынными улицами с достоинством, которое не могли поколебать ни разорванный костюм, ни мокрые волосы. Он не прятался — он просто не выставлял себя напоказ. Дважды он сворачивал в подворотни, когда вдалеке показывались патрульные машины. Один раз перелез через чужой забор, чтобы не пересекаться с пьяной компанией. Это была не трусость — это был профессиональный расчёт. Хищник, временно потерявший форму, но не силу, не лезет на рожон. Он бережёт себя для настоящей битвы. Напряжение последних часов дало о себе знать. Тело требовало паузы, но Пьеро не позволял себе раскиснуть. Он прислонился к стене склада, закрыл глаза ровно настолько, чтобы перевести дыхание и унять бешеный стук сердца. Минута. Вторая. Потом он открыл глаза — жёлтые, светящиеся в темноте, — и снова двинулся вперёд. На полпути он наткнулся на весенний ручей. Остановился. Посмотрел на своё отражение в мутной, быстрой воде. Оттуда на него смотрел его прошлое. Мокрый, злой, с горящими жёлтыми глазами. С длинными серебряными волосами, падающими на ещё не до конца втянувшиеся рога с прожилками желтого цвета. Он почти не узнавал себя настоящего. Он вспомнил те далёкие времена, когда ещё не умел контролировать свою вторую природу. Когда срывался в звериное состояние при малейшей провокации. Когда его боялись даже свои — и это была не гордость, а проклятие. Тогда он был не артистом — зверем в клетке. И Диана сегодня показала ему, что этот зверь всё ещё жив. Всё ещё может вырваться на свободу — если Пьеро позволит. Если бы не эта ночь, если бы не её жёсткая, но честная правота, он мог бы снова потерять контроль. А вместе с ним — всё. И Софию в первую очередь. — «И если она выберет тебя — что ж, я приму это, — звучали в голове слова фурии, сказанные с каменным спокойствием. — Но только если она выберет сама». Пьеро привык брать то, что хотел. Подстраиваться под людей, находя их слабости, понимая, как лучше себя преподнести — взглядом, жестом, тихим шёпотом, от которого никто не мог отказаться. Это было его оружием — не когти, не пасть, а умение нравиться. Умение быть тем, кого хотят видеть. Он знал, как заставить сердце биться чаще, даже не прикасаясь. Но сейчас перед ним стояла стена. И у этой стены было имя — Диана. Он не мог её обойти. Не мог сломать. Не мог перехитрить — сегодняшняя ночь доказала это со всей очевидностью. Он попытался проникнуть в её владения — она утопила его в луже посреди чужой спальни. Попытался запугать — она заставила захлёбываться собственными фантазиями. Попытался доказать, что он хищник, — она показала, что есть звери и опаснее. Оставалось одно: принять её условия. Не смиренно — с холодным расчётом. Пьеро выпрямился, отряхнулся, расправил плечи. Он больше не смотрел в отражение — он смотрел вперёд, туда, где за горизонтом уже теплились разноцветные огни цирка. Красные, зелёные, синие, бирюзовые, фиолетовые. Они манили, как маяк — заблудший корабль, — обещая тепло, привычный уклад, безопасность. Место, где он был не чудовищем, а артистом. Где его уважали. Где тёмная природа была не проклятием, а частью представления, элементом шоу, которое заставляло зрителей задерживать дыхание. Он ускорил шаг. Не побежал — спешить больше некуда. Ночь всё равно принадлежала ему. А утро — цирку. Там он восстановит силы. Приведёт себя в порядок. Зашьёт костюм — или попросит Шута найти новый. Сотрёт остатки подтёкшего грима, наложит свежий. И будет ждать.

***

Цирк встретил Пьеро тишиной. Той особенной, глубокой тишиной, которая бывает только глубокой ночью, когда затихает гул толпы, смолкают фанфары и даже ветер, кажется, задерживает дыхание, не желая нарушать покой. Большинство шатров уже погрузились во тьму — их разноцветные пологи сливались с ночным небом в однородную серую массу. Но один шатёр всё ещё светился. Маленький, серый, стоящий чуть поодаль от остальных, он казался не частью цирка, а его тёмным сердцем — пульсирующим, живым, скрытым от посторонних глаз. Это была их общая гримёрная. Их убежище. Их мир, куда никогда не пускали зрителей, где спадали маски, где артисты становились собой — или тем, кем они были на самом деле. Пьеро подошёл к входу и замер. У шатра, прислонившись плечом к деревянному косяку, стоял Билетёр. Всё в том же безупречном синем фраке, который при свете луны казался почти чёрным — торжественным, мрачным, как вечерний траурный костюм. В его пальцах, затянутых в тонкие перчатки, задумчиво вертелась серебряная монета — она переливалась в тусклом свете, бросая блики на его невозмутимое лицо. Билетёр не удивился, не вздрогнул, не проявил ни малейших эмоций. Только медленно, будто нехотя, поднял глаза и окинул Пьеро долгим, сканирующим взглядом — с головы до ног. Оценил мокрые, слипшиеся волосы, разорванный костюм, ссадины на лице — всё, что осталось от ночного приключения. Ни тени страха, ни беспокойства. Только холодное, профессиональное любопытство. — Хм, — произнёс Билетёр. Один короткий звук. Одна сдержанная усмешка. В этом «хм» поместилось всё: и «я знал, что так будет», и спокойное принятие, и даже намёк на уважение — к тем, кто смог оставить такого бойца в таком состоянии. — Жив. Уже хорошо. Пьеро промолчал. Говорить не было сил — ни физических, ни моральных. Билетёр хмыкнул снова, оторвался от косяка и коротким, властным жестом пригласил внутрь. Внутри шатра было тепло. Настоящее, живительное тепло — не то жалкое подобие, которое дают уличные фонари, а глубокое, плотное тепло обжитого пространства. От него уставшее тело Пьеро начало понемногу оттаивать, возвращая себе подвижность, но мысли оставались там — в той комнате, в той луже, в тех золотых глазах, которые смотрели на него с дерева. Пахло здесь привычно и осязаемо: старой, въевшейся в ткань пылью — той особенной, театральной пылью, которая пропитывает кулисы и занавеси годами, впитывая запахи зрительского восторга и актёрского пота. Гримом — сладковатым, маслянистым, с нотками пчелиного воска и какой-то едва уловимой химической нотой. Воском от оплывших свечей, которые зажигали, когда отказывало электричество — а в цирке это случалось часто, почти ритуально. А ещё чем-то сладким, неуловимым — может быть, карамелью с соседнего лотка, а может быть, просто иллюзией, которую они все вместе создавали каждый вечер, выходя на сцену. Арлекин уже сидел в кресле. Развалившись по-хозяйски, закинув ногу на ногу, с неизменной зелёной улыбкой, нарисованной на лице. Увидев Пьеро, он не засмеялся. Не выдал своей обычной ехидной реплики. Только прищурился, сощурил глаза в щёлочки и медленно, с показной задумчивостью, перевёл взгляд на разорванный костюм. Изучил каждую дыру, каждое пятно, каждую складку мокрой, бесформенной ткани — так искусствовед изучает незнакомую картину, пытаясь понять замысел автора. — О-о-о, — протянул Арлекин, растягивая гласные с ленивой, почти сладкой интонацией. — Кто это к нам пожаловал? Неужели сам Пьеро? А я уж думал, ты решил искупаться в весенней грязи. Очень свежо, очень оригинально. Никогда такого не видел. Как называется этот номер? «Цирковой утопленник»? Или «Мокрый пёс возвращается домой»? Но, надо признать, грим у тебя сегодня... фактурный. Вода добавляет драматизма. Прямо так и чувствуется внутренняя борьба. Пьеро даже не дёрнулся. Даже не посмотрел в его сторону. Сил не было — ни на обиду, ни на злость, ни на привычную дуэль колкостями, которая обычно составляла половину их общения. Вместо этого он молча направился к свободному стулу и опустился на него, чувствуя, как дерево скрипит под его весом. Арлекин не настаивал. Он был достаточно умён, чтобы понять: если Пьеро молчит — значит, произошло нечто, выходящее за рамки обычного. И это нечто было интересно. Очень интересно. В углу, у длинного стола, заваленного баночками с гримом, кистями и рассыпанной пудрой, стоял Шут. Он был молчалив, неподвижен — в своём жёлто-фиолетовом костюме с бубенцами, которые не звенели, потому что он не двигался. Его лицо, скрытое причудливой маской, оставалось задумчивым и отстранённым — ни тени страха, ни капли любопытства, только спокойное, всезнающее наблюдение. Словно он уже знал, что случилось, и теперь просто ждал, когда остальные догонят. Шут не принадлежал к числу тех, кто спешит с выводами. Он был тем, кто знал всё — но говорил редко, потому что слова были для него инструментом, а не игрушкой. Голос его, низкий и певучий, звучал как виолончель в пустом зале — глубоко, проникновенно, неспешно. В цирке его уважали не за силу — за мудрость. За умение видеть суть там, где другие замечали лишь форму. Он давно перестал бояться. Боялись другие. А он — наблюдал. И сейчас, глядя на измотанного Пьеро, Шут не вздрагивал. Он ждал. Шут не сказал ни слова — только скрестил руки на груди и выдохнул. Не тяжело и не осуждающе — просто обозначая своё присутствие. Он не удивился. Он вообще редко удивлялся. Для него в этой истории было не больше драматизма, чем в смене декораций между актами. Просто очередной поворот сюжета. Посмотрим, чем всё кончится. На узкой скамье у дальней стены сидел Доктор — привычный, почти родной силуэт в чёрном. Его лицо скрывала маска чумного доктора — с вытянутым вперёд клювом, с круглыми бирюзовыми стёклами, сквозь которые невозможно было разглядеть глаз, но которые, казалось, видели всё: каждую рану, каждую слабость, каждую тайну. Привычный, почти родной силуэт. Доктор не дрожал. Не суетился. Он спокойно рассматривал свои инструменты — металлические, отполированные до зеркального блеска, разложенные на чёрной бархатной салфетке. В его позе читалась уверенность человека, который видел слишком много, чтобы удивляться, и который слишком хорошо знал цену страху, чтобы его испытывать. Он лечил их после стычек с другими существами — с теми, кто был сильнее, древнее, опаснее. И всегда находил способ собрать их по кускам. Нечесть? Дух? Да, редкость. Но не катастрофа. Когда вошел Пьеро, доктор поднял голову, бегло осматривая его на предмет повреждений. Доктор был единственным, кто никогда не выступал на сцене в привычном понимании. Его работа была другой — более тёмной, более тайной. Он лечил их, латал, возвращал человеческий облик, когда после срывов они слишком долго оставались в звериной форме. Он знал их тела лучше, чем они сами. И, возможно, их души — тоже. А ещё он проводил личные представления — для избранных зрителей, для тех, кто не боялся заглянуть за грань. Его шатёр не афишировали. О нём ходили слухи. И те, кто решался войти, выходили оттуда с пустыми глазами — или не выходили вовсе. — Раздевайся, — сказал Доктор без предисловий, без приветствий, без лишних слов. Голос его был глухим, приглушённым маской, но от этого только внушительнее — как у хирурга, который не спрашивает разрешения, потому что знает: пациент подчинится. — Показывай, что с тобой сделали. И не молчи. Мне нужно знать, с кем мы имеем дело. — С нечестью, — тихо ответил Пьеро, не поднимая головы. — Предположительно водяным. В комнате повисла пауза. Не испуганная — внимательная. В глазах Доктора за маской вспыхнул лёгкий, профессиональный интерес. Он ещё не изучал духов среднего порядка вблизи. Это будет познавательно. Пьеро подчинился. Молча. Без возражений. Без привычной гордой осанки — не видел смысла в позёрстве перед тем, кто и так всё увидит. Он сидел неподвидно, глядя перед собой отсутствующим взглядом — но в этом взгляде не было пустоты. В нём шла работа. Доктор работал быстро и профессионально. Ощупывал рёбра — слегка надавливая, проверяя, нет ли трещин. Смотрел зрачки — заставляя следить за пальцем, за светом, за тенью. Слушал дыхание — прижимая палец к груди, улавливая каждый вздох, каждый хрип. Проверял пульс, слушал сердце, прикладывал холодные пальцы к запястью, к шее, к вискам. В комнате висела тишина — та тяжёлая, вязкая тишина, когда все ждут, но никто не знает, чего именно. — Лёгкие в порядке, — наконец произнёс Доктор. Голос его звучал ровно, без эмоций — как у рентген-аппарата, который просто фиксирует факты, не окрашивая их ни в чёрное, ни в белое. — Переломов нет. Растяжений нет. Но ты был близко. Ещё минута — и вода дошла бы до мозга. Тогда мы бы тебя не откачали. Тогда я мог бы только констатировать. — Она не хотела меня убивать, — тихо сказал Пьеро, глядя в пол. В его голосе не было оправдания — только спокойная, почти отстранённая констатация факта. Так обсуждают погоду или сломанный реквизит. — Она только хотела... показать. Кто здесь главный на её территории. — И кто же? — усмехнулся Арлекин. В его усмешке не было страха — только острое, почти хищное любопытство. Так смотрят на нового зверя в соседней клетке, оценивая, опасен ли он и стоит ли с ним связываться. — Она, — ответил Пьеро, поднимая голову и встречаясь с ним взглядом. — На своей территории — она. Я там был гостем. И она напомнила мне об этом. Грубо. Без лишних церемоний. Но без жестокости. Если бы она хотела меня убить — я бы не вернулся. А она просто... поставила на место. Он помолчал, собираясь с мыслями. — Она могла меня утопить, — продолжил он, и в его голосе зазвучала странная нотка — не страх, не обида, а что-то похожее на восхищение. — Легко. Не заметила бы. Не напряглась бы. Но не стала. Знаете, почему? — Почему же? — спросил Шут. Его голос, низкий и певучий, разлился по комнате, как виолончель в пустом зале — глубоко, проникновенно, без намёка на насмешку. — Потому что София расстроится, — ответил Пьеро, и на секунду его губы тронула странная, почти горькая улыбка. — Представляете? Эта фурия, которая чуть не утопила меня в луже посреди спальни, которая швырялась лампами и кружками, которая превратила мою ночь в кошмар — она не убила меня, потому что её подруга расстроится. Это... это даже мило. Арлекин фыркнул, но в его фырканье уже не было прежней уверенности. — У нечести — чувства? — усмехнулся он, но усмешка вышла кривоватой. — Сентиментальная какая. Прямо умиление. Билетёр сделал шаг вперёд, и его голос стал тише, но от этого только весомее — как у человека, который привык, чтобы его слушали, и не повышал голоса, потому что в нём и так было достаточно силы. — Я видел их обеих сегодня у входа. Ту, которую ты называешь «моя госпожа»... И ту, которая пришла с ней. С жёлтым билетом. Ту, которая смотрела на меня так, будто видела насквозь. Будто знала меня сто лет. Она оценивала. Проверяла. Решала, представляем ли мы угрозу. Он помолчал, давая словам осесть. — Но есть кое-что ещё. Ты заметил серьги? — спросил Билетёр, и в его голосе появилась странная, почти клиническая заинтересованность. Пьеро нахмурился, на секунду задумавшись. В его памяти всплыл образ Софии — но он пытался вспомнить детали, которые тогда показались незначительными. Серьги? Кажется, да. Что-то маленькое, тёмное… — Какие серьги? — переспросил он, и в его голосе послышалось лёгкое раздражение — от того, что он мог упустить что-то важное. — На твоей леди, — Билетёр наклонил голову, и его глаза за маской блеснули в полумраке, отражая тусклый свет лампы. — Маленькие чёрные ягоды в прозрачной смоле. Она носила их сегодня, когда входила в цирк. Я запомнил, потому что такие вещи не носят просто так. В комнате повисла та самая тишина, которая бывает, когда все одновременно осознают нечто важное. Арлекин, до этого развалившийся в кресле с видом скучающего кота, медленно выпрямился. Его лицо, скрытое слоем зелёного грима, стало серьёзным — впервые за этот вечер. — Водяника, — сказал Арлекин, и в его голосе исчезла привычная насмешка, сменившись узнаванием. Он вспомнил. Он знал эти ягоды. Видел их раньше. — Она пометила её водяникой. Маленькие чёрные ягоды, которые растут в холодной воде, на болотах, у края стоячих озёр… Нечесть не просто так их дарит. Это не украшение. Это знак. Пьеро поднял голову. В его глазах мелькнула смесь эмоций — удивление, недовольство, и вдруг — воспоминание. Он вспомнил: да, он видел эти серьги. Когда наклонялся к ней, когда шептал на прощание. Тогда они показались ему просто красивым аксессуаром — но от них исходил едва уловимый, холодный запах воды, который он тогда не понял. Теперь же… — Метка, — тихо произнёс Шут. Он стоял у стола, неподвижный, как статуя, сложив руки на груди. Его голос звучал глубоко, почти певуче, как виолончель в пустом зале. — Нечесть не просто так дарит свои ягоды. Это обещание. Клятва. Граница, которую не переступают. Твоя леди даже не знает, что носит на себе знак хранительницы. Она думает, что это просто подарок подруги. Шут сделал паузу и посмотрел на Пьеро с выражением, которое трудно было прочитать — то ли сочувствие, то ли предупреждение. — Она пометила её раньше вас, — сказал Билетёр, и в его голосе не было злости — только спокойная, холодная констатация факта. Он перевёл взгляд с Пьеро на Арлекина, задерживаясь на каждом ровно настолько, чтобы они почувствовали вес его слов. — Пока вы раздавали листовки, приклеивали свои звёзды и сердечки, думали, что успели первыми… она уже оставила свой знак. Тихо. Незаметно. Без лишнего шума. Без жестов, без театральности. Просто надела серьги на свою подругу, и та даже не спросила, что это значит. — И без спроса, — добавил Арлекин, и в его голосе проскользнула странная нотка. То ли восхищение, то ли зависть. А может, и то, и другое. — Она не спрашивала разрешения. Она просто сделала. Как настоящая хранительница. Без лишних слов. — Спроси она — твоя леди отказалась бы, — усмехнулся Билетёр, и в его усмешке послышалась лёгкая, почти дружеская ирония. — А так — просто подарок. Красивые серьги. Кто откажется от красивых серёг? Особенно если их дарит лучшая подруга? И вот она уже носит метку на себе. И даже не подозревает об этом. Идёт по цирку, улыбается, а все, кто знает, видят: она не просто гостья. У неё есть хранитель. Пьеро сжал челюсть. Его пальцы в чёрных перчатках напряглись, впились в подлокотники кресла так, что ткань жалобно натянулась. Внутри него поднималась тёмная, горячая волна — не злость, нет. Что-то другое. Обида? Ревность? Осознание того, что его переиграли? — Она не просто нечесть, — тихо сказал он, и голос его звучал глухо, почти рычаще. — Она хитрая. Она ждала. Она знала, что мы придём. И подготовилась заранее. — Она умная, — поправил Шут, и в его голосе послышалась странная смесь раздражения и усталости. Он посмотрел на Пьеро, потом на Арлекина, и покачал головой — едва заметно, но выразительно. — Она решила играть по нашим правилам. Вы пометили — она пометила в ответ. Только вы сделали это громко, с театральностью, с жестами. А она — тихо. И эффективно. Теперь у вас, — он перевёл взгляд с Пьеро на Арлекина, — ещё один конкурент. В его голосе послышалась усталость — не физическая, а та, глубокая, которая бывает у существ, слишком долго наблюдающих за одними и теми же играми. Билетёр поправил воротник фрака и заговорил снова, возвращая разговор в более спокойное русло: — Она не водяной, а водяница. Она хранительница, а не охотница. Они не нападают первыми. Мы для неё — просто шумные соседи, не более. Достаточно просто не лезть в её пруд с грязными сапогами, и она не тронет. Он повернулся к Пьеро, и в его глазах загорелся холодный, оценивающий интерес. —То есть мы её просто… замечаем и забываем? — Арлекин фыркнул, но в его голосе уже не было прежней бравады. Скорее — задумчивость. Как у человека, который только что увидел на шахматной доске фигуру, которой там раньше не было, и теперь просчитывает варианты. — Именно, — кивнул Билетёр. — Она сильна только у себя дома. А здесь, в цирке — наша стихия. Так что ничего стратегически важного. Пара бытовых правил: не лазать ночью в окна, не пугать её подругу, не злить без нужды. И всё. Она не враг и не союзник. Фоновый шум. Шут, до этого молчавший, подал голос. Его голос, низкий и певучий, разлился по комнате, заставляя всех обернуться: — Она не охотится на нас. Она не состоит в тайных обществах нечести и не связана с истреблением. Иначе мы бы знали — мы не въезжаем в города, которые являются территорией других кланов или охотничьих зон. Она просто защищает своё. — Защищает? — Арлекин вскочил с кресла, и бубенцы на его колпаке возмущённо звякнули — но в этом возмущении не было страха, только досада человека, который привык быть в центре внимания и не любит, когда его отодвигают на второй план. — Она чуть не утопила нашего Пьеро! Это не защита — это демонстрация силы. Прямо как мы любим. — Может быть, — спокойно согласился Шут, и в его голосе прозвучала лёгкая, едва уловимая нотка одобрения. — Но ты бы на его месте ушёл сухим? Ты, с твоей зелёной маской и сладкими речами? Думаешь, они помогли бы тебе против воды, которая слушается каждого её слова? Думаешь, твои уговоры и намёки остановили бы её? Арлекин замолчал. Его вечная улыбка стала жёстче, уголки губ напряглись, но спорить он не стал. Потому что ответ был очевиден и неприятен. Если бы они встретились в нейтральной среде — без воды, без её стихии, — он, возможно, имел бы шанс. И это признание не унижало его. Это делало игру интереснее. — Она сильнее на своей территории, — продолжил Шут, и его голос зазвучал твёрже, увереннее — как у капитана, который видит впереди шторм и не боится его, потому что знает, как вести корабль. — Но вне её — мы можем быть сильнее. И она это знает. Поэтому она не убила Пьеро. Поэтому она не пришла сюда с требованием убраться из города. Она просто обозначила границы. И она будет их защищать. Он помолчал, давая своим словам осесть. Арлекин откинулся в кресле: — Ну и ладно. Пусть поливает свои кувшинки, нам-то что. Пьеро, ты как? Усвоил, что с этой стороны подходить не стоит? — Усвоил, — тихо сказал Пьеро, поднимая голову. В его глазах уже не было усталости — только холодный, ровный свет. — Я проиграл этот бой. Но не войну. И я не собираюсь отступать. Но теперь — я буду умнее. Я не полезу к ней в дом. Я не буду пугать её подругу. Я буду ждать. И я буду рядом с Софией — на её условиях. А если её хранительница решит, что я не опасен — тем лучше. — А если нет? — прищурился Шут. — Тогда я просто буду рядом. И посмотрим, кто кого переждёт. — уверенно заявил Пьеро. — О, как трогательно, — хмыкнул Арлекин, но хмыкнул беззлобно, даже с какой-то странной теплотой. — Влюблённый идиот. Ладно, Пьеро, дело твоё. Но если что — я предупреждал. И если эта водяница придёт сюда, я не буду с ней воевать. Я лучше сделаю вид, что меня нет. Или притворюсь статуей. — Ты и так похож на статую, — буркнул Пьеро, и в его голосе впервые за этот вечер проскользнула привычная, почти дружеская колкость. — Только менее изящную. — О, смотрите, к нам вернулся наш Пьеро! — Арлекин картинно прижал руку к груди. — А я уж думал, ты там, в своей луже, потерял чувство юмора. А нет, всё при тебе. — Хватит, — осадил их Шут, но в его голосе не было строгости — скорее усталая снисходительность старшего, который давно привык к этим перепалкам. — Пьеро, иди отдыхай. Завтра будет новый день. И новые представления. Водяница — не катастрофа. Не засоряйте ею голову — у нас представления, зрители, билеты. Это всё мелочи. Новое обстоятельство, не более. К нему привыкнешь. — Как к кривым ножкам Арлекина? — уточнил Пьеро, вставая. — Мои ножки идеальны! — возмутился Арлекин. — Это ты в мокром костюме похож на ощипанного воробья. — Дети, — вздохнул Билетёр, потёр переносицу и покачал головой. — Мы пытаемся обсудить важный стратегический вопрос. А вы... Ладно. Идите уже. Пьеро, отдыхай. Арлекин, не провоцируй. Шут, ты с ними заодно? Шут промолчал, но в его глазах за маской мелькнула тень усмешки. Пьеро направился к выходу, но у самой двери остановился. Обернулся. Посмотрел на них — на Арлекина, который уже снова развалился в кресле, на Шута, застывшего у стола, на Билетёра, который достал новую монету и принялся крутить её в пальцах. И, помедлив, сказал: — Она достойна уважения. — Размечтался, — фыркнул Арлекин, но в его глазах мелькнуло что-то похожее на задумчивость. — Может быть, — согласился Пьеро. — Но я всё равно буду рядом с Софией. Он вышел, оставив дверь приоткрытой. Внутри повисла тишина — не напряжённая, не испуганная, а задумчивая. Как перед началом нового акта, когда зрители ещё не знают, что их ждёт, но уже чувствуют — представление будет интересным. — Ну что ж, — наконец произнёс Билетёр, и в его голосе проскользнула лёгкая, едва уловимая усмешка. — Давно у нас не было соседей-хранителей. Интересно, что она ещё умеет, кроме как топить влюблённых клоунов? — Узнаем, — коротко ответил Шут. — Время покажет. А пока — не отвлекаемся. Работаем дальше. Они разошлись по своим углам, и разговор о Диане свернулся сам собой — как досадное, но малозначительное происшествие, не стоящее того, чтобы о нём помнили дольше одного вечера. Подумаешь, водяница. Подумаешь, защищает подругу. В цирке и не такое видали. А Пьеро, вернувшись в свой шатёр, смотрел в потолок и улыбался. Сегодня он проиграл. Но завтра будет новый день. И он будет готов — с учётом мелких, почти бытовых ограничений, которые не меняют главного: он остаётся рядом.