Глава 8. Живая кукла

Утро началось не с предательства, как вчера, а с тишины. Настоящей, мягкой, выходной тишины, когда можно не бояться будильника и не вскакивать в панике. Часы показывали восемь утра, и солнечный свет, уже не серый и не колючий, а по-апрельски тёплый, золотистыми полосами ложился на пол. София открыла глаза и несколько секунд просто лежала, наслаждаясь отсутствием спешки. Тело приятно ныло после вчерашней прогулки — не больно, а скорее напоминая: «Мы хорошо потрудились». Диана спала на своей половине кровати, разметавшись с типичной для себя грацией спящего медведя. Одеяло сползло на пол, одна рука свешивалась с кровати, а лицо было наполовину зарыто в подушку. Она дышала ровно и глубоко, и никакие утренние звуки не могли нарушить этот богатырский сон. «Выходной, — с блаженством подумала София. — Она будет спать, наверное, до двенадцати». Осторожно, чтобы не разбудить подругу, София выскользнула из кровати. На ней была мягкая пижама нежно-голубого цвета — из тонкого, дышащего хлопка, с длинными рукавами и смешными аниме-кроликами, которые держали друг друга за лапки. Пижама была удобной, домашней, и в ней хотелось пить кофе, смотреть глупые утренние шоу и никуда не спешить. На кухне она щёлкнула кнопкой радио, и из динамиков полилась бойкая, незамысловатая мелодия — совсем не та, что играла в кофейне, а какая-то старая, почти позабытая, но оттого ещё более жизнерадостная. София тихонько подпевала и покачивалась у плиты, пока на раскалённой сковородке весело шипело масло. Она решила испечь блинчики. Просто, быстро и всегда по-праздничному. Замесила жидкое тесто, бросила щепотку ванили и принялась аккуратно, отработанными движениями разливать его по сковороде. Блинчики выходили тонкими, кружевными, с румяной корочкой. Одну стопку — себе, с клубничным джемом. Вторую — для Дианы. Для подруги она захотела сделать особенную начинку: творог с кусочками персика и ложкой мёда. Диана обожала сладкое, особенно по утрам, особенно после долгого сна. Варенье… вишнёвое варенье. София достала его из холодильника — положить ложку в кофе — и вдруг застыла на месте. Ярко-красный цвет, густая, тягучая текстура мгновенно перенесли её ко вчерашнему представлению. К той жуткой, пугающе реальной сцене, когда Пьеро всадил кинжал в голову помощнице, и алая, густая кровь потекла по белой маске, заливая нарисованную улыбку. София вздрогнула и поставила банку обратно. Кофе она выпила чёрный, без сахара. «С чего это я вообще об этом вспомнила? — с досадой подумала она. — Это же просто спектакль. Бутафория. Спецэффекты». Но неприятный осадок всё равно остался. Она поставила перед собой тарелку с блинчиками, откусила кусочек и решила переключить мысли на другое. Сегодня выходной. Единственный выходной за бесконечную рабочую неделю. Изначально она планировала провести его на диване: закутаться в плед, включить какой-нибудь глупый сериал и позволить себе немного «прокиснуть» — никого не видеть, ничего не делать, просто дать мозгу отдых от кофе, клиентов и вечно трещащей кофемашины. Но теперь, после вчерашнего, этот план казался ей… скучным. «Странно, — София отправила в рот ещё один блинчик и задумчиво пожевала. — Мне почему-то хочется увидеть Пьеро. Не как вчера — в толпе, на сцене. А… по-настоящему. Просто увидеть. Узнать, чем он занимается вне представлений». Она представила его молчаливую, немного неуклюжую фигуру, его золотистые глаза, которые смотрели так, будто он видел её насквозь. «Зачем я вообще хочу туда идти? — усмехнулась она про себя. — Чтобы он снова начал шептать «моя госпожа» и дарить странные подарки? И чтобы его ревнивый взгляд снова сверлил дыру в зелёном сердечке на моей груди?» Сомнения накатывали волнами. Во-первых, новый билет — это снова деньги. Во-вторых, а вдруг она наткнётся на Арлекина? Этот с его сладкими речами и хищной улыбкой внушал смешанные чувства — от раздражения до какого-то нездорового любопытства. А в-третьих… ну что она там не видела? Тот же цирк, те же шатры. Но внутри, где-то под рёбрами, уже зародилось тёплое, щемящее желание. «Просто посмотрю, — убедила она себя. — Издалека. Если увижу его — хорошо. Если нет — ну, прогуляюсь. Погода-то какая!» Решение было принято. Она вышла на балкон и глубоко вдохнула свежий, чуть влажный воздух. Вчерашний холод отступил. Апрельское солнце пригревало по-настоящему по-весеннему, асфальт во дворе уже высох, и люди внизу ходили кто в лёгких куртках, а кто и вовсе в одних свитерах. Приятное тепло, не жарко и не холодно — идеальная погода для прогулки. София зашла в комнату и открыла шкаф. Сегодня ей хотелось выглядеть… по-другому. Не как вчера, когда она наряжалась «для цирка». А так, как нравится ей самой. На ней оказались любимые чёрные джинсы — идеально сидящие, слегка потёртые на коленях — и простая бежевая майка из мягкого хлопка, которая приятно облегала плечи. Поверх она накинула чёрную кожаную куртку — лёгкую, но непродуваемую. Образ получился современным, немного дерзким и очень удобным. Она уже хотела захлопнуть шкаф, когда взгляд упал на небольшую шкатулку с украшениями. Она открыла её, перебирая цепочки и браслеты, и вдруг наткнулась на два значка. Один — золотая звёздочка, подарок Пьеро. Второй — зелёное сердечко, которое приколол Арлекин. — Точно, — вслух сказала София, беря их в руки. Металл был холодным, но от значков словно исходило какое-то странное, едва уловимое тепло. Вчера они придавали им такое значение, словно это были не просто украшения, а метки. Знаки принадлежности. Или заявки на что-то большее. Она повертела их в пальцах, раздумывая. — Пожалуй… уберу их подальше пока, — решила она. — Такое чувство, что если оставлю на видном месте, то точно привлеку их внимание. Да и некуда их прикрепить. Она положила значки обратно в шкатулку, захлопнула её и убрала на полку. Подальше, в самый тёмный угол. Пусть лежат. Перед выходом она решила проверить карманы вчерашней одежды, которую небрежно бросила на стул. Ей нужны были наушники — с ними она не расставалась ни на одну прогулку. Музыка помогала отключаться от мира, погружаться в свои мысли и просто наслаждаться движением. Порывшись в карманах джинсов, она наткнулась на плотный, шершавый прямоугольник. Вытащила его и узнала сразу. — О! Это же билет Пьеро! — улыбнулась она, разглядывая тёмно-красный картон с чёрным затейливым орнаментом. Она перевернула его. На обратной стороне, в тусклом свете утреннего солнца, проступила фотография. Чёрно-красная, немного мрачная, с какой-то старомодной, почти готической эстетикой. Пьеро стоял вполоборота, его лицо с чёрными провалами глаз было загадочным, а на губах застыла та самая печальная, чуть отстранённая улыбка. — Мне даже нравится его фотография, — призналась София, проводя пальцем по краю билета. — Она немного жутковатая… но всё равно нравится. В нём есть что-то… настоящее. Она знала, что билет уже пробит, что по нему нельзя пройти второй раз. Но выбросить его рука не поднималась. — Его тоже оставлю. — Она положила билет на стол. — Он кажется чем-то особенным. Собравшись, София уже взялась за ручку входной двери, когда её взгляд упал на маленькую вазу на полке в прихожей. В ней стоял тот самый бумажный цветок — красный, который Пьеро подарил ей недавно в кофейне. Она тогда положила его в пакет с продуктами, а потом, придя домой, сунула в вазу, чтобы не помять. Цветок изменился. Лепестки, ещё недавно ярко-алые, сегодня потемнели, став почти бордовыми, с неприятными, бурыми пятнами по краям. Словно не бумага, а живой цветок, который начал увядать, истекая… чем-то. София осторожно поднесла его к носу. Запах был странным. Сладковато-приторный, как у старой, засохшей розы, но с резкой, металлической ноткой, которая резанула по обонянию. — Железо, — тихо сказала она, нахмурившись. — Кровью пахнет. Она отставила цветок подальше, чувствуя, как по спине пробежал холодок. — Ладно, не буду пока зацикливаться на этом, — вслух сказала она себе, пытаясь унять внезапно участившееся сердцебиение. — Наверное, просто накручиваю. Возможно, это кровь Пьеро попала на бумагу. Как никак, в оба раза он был ранен. Позавчера — ссадина на лице. Сегодня… ну, сегодня-то он был цел, но кто знает, что там под гримом? Она вздохнула, отогнала мрачные мысли и сунула наушники в уши. — Посмотрим, как у него дела! — сказала она бодро, проверяя, на месте ли ключи и телефон. Она вышла из квартиры, но перед этим заглянула в спальню. Диана всё так же безмятежно спала, подтянув колени к груди. Её русые волосы разметались по подушке, а на губах застыла лёгкая, почти детская улыбка. — Спи, солнышко, — прошептала София. — Я скоро вернусь. Дверь за ней тихо щёлкнула, и она шагнула в яркий, тёплый день, который обещал быть… непредсказуемым.

***

— Днём, как я заметила, они выступают на улице с рекламой цирка, — размышляла София, подходя ближе к знакомым шатрам. — А ночью — уже настоящие представления, со светом, музыкой, всей этой мрачной магией. Забавно, как атмосфера этого места меняется в течение дня. Днём — суета, толпы зевак, дети с сахарной ватой и продавцы воздушных шаров. Вечером — напряжение, полумрак и чувство, что вот-вот случится что-то необъяснимое. Она остановилась у входа, оглядываясь по сторонам. Перед шатрами, как всегда, кипела жизнь. Несколько артистов в ярких, но уже не таких зловещих, как ночью, костюмах привлекали внимание прохожих. Они рассказывали жуткие истории — громко, с театральными жестами, заставляя случайных зрителей то вздрагивать, то заливаться нервным смехом. Рядом с ними, чуть поодаль, суетились клоуны в ярко-розовых костюмах и таких же розовых масках с нарисованными широченными улыбками. Они раздавали листовки — те самые, чёрно-белые, с вычурным готическим шрифтом, — и что-то радостно выкрикивали, зазывая публику на вечернее представление. — Арлекины и Шуты, да? — прошептала София сама себе, разглядывая розовых клоунов. — По крайней мере, так сказал Пьеро. Хотя я особой разницы не вижу. Может, это у них какие-то внутренние, цирковые тонкости. Кому какая маска к лицу. Она уже хотела двинуться дальше, в глубь цирковой территории, как вдруг прямо за её спиной раздался голос — сладкий, вкрадчивый, до боли знакомый: — Он так сказал? Божечки, так он правда с тобой разговаривал? София подпрыгнула на месте, развернулась и едва не врезалась носом в зелёную грудь Арлекина. — Блядь?! — вырвалось у неё прежде, чем она успела подумать. — Откуда ты взялся?! Она отскочила на шаг, прижимая руку к бешено колотящемуся сердцу. Щёки мгновенно залились краской — не от смущения перед Арлекином, а от осознания собственной глупости. «Я даже не заметила, что сказала это вслух! — в панике пронеслось у неё в голове. — Как стыдно-то… Перед Пьеро. Он же просил никому не говорить. А я… Кто меня за язык тянул?» Арлекин, заметив её замешательство, улыбнулся — той самой хитрой, чуть зловещей улыбкой, от которой по спине бежали мурашки. Он медленно, с ленивой грацией сытого кота, шагнул ближе. — Так-так-так, — протянул он, и его голос стал почти ласковым, вкрадчивым. — Ты слышала его голос. Значит, он с тобой… разговаривает. Интересно. Очень интересно. Он не спрашивал. Он констатировал факт, и в этом было что-то пугающее. София опустила взгляд, чувствуя себя нашкодившей школьницей, которую поймали на месте преступления. «Блин, надеюсь, у Пьеро не будет из-за этого проблем», — с тоской подумала она, проклиная свою болтливость. Арлекин, казалось, прочитал её мысли. — Ой, только посмотри на это виноватое личико! — промурлыкал он, наклоняясь ближе. — Не волнуйся, мэм, может, я и сохраню ваш маленький секрет. Может быть. Если ты будешь хорошей девочкой. Он выпрямился и кивнул в сторону розовых клоунов, которые продолжали суетиться у входа, не обращая на них никакого внимания. — Но нет, — продолжил он, и в его голосе зазвучало лёгкое, едва уловимое презрение. — Это не Арлекины. Это Дураки. Он растянул последнее слово по слогам, смакуя его, будто пробуя на вкус что-то кислое, но приятное. София почувствовала, как краска стыда заливает не только щёки, но и шею, и даже уши. Она не могла поднять глаза. Просто не могла. Стыд от того, что она, взрослая женщина, не смогла сохранить такой простой, такой очевидный секрет — что Пьеро умеет говорить, когда нет чужих, — был почти физически ощутим. — Конечно, — фыркнул Арлекин, начиная медленно, плавно ходить вокруг неё, как акула, которая нашла жертву и теперь сужает круг. — Он сравнил бы меня с каким-нибудь уличным дураком. Обязательно. Какая самоирония, да? — Самоирония — это хорошо, — выдавила София, всё ещё не поднимая глаз. — А… эти? — она кивнула в сторону розовых. — Дураки? Они тоже… часть труппы? Арлекин улыбнулся — шире, чем обычно, с явным удовольствием от её любопытства. Он остановился прямо за её спиной. София почувствовала его тепло — или ей показалось? Она хотела повернуть голову, чтобы видеть его лицо, но Арлекин опередил. Его рука, мягкая в чёрно-зелёной перчатке, легла на её подбородок. Пальцы — прохладные, чуть шершавые от старой ткани — осторожно, но твёрдо зафиксировали её голову, не позволяя обернуться. Он направил её взгляд в сторону розовых клоунов. София дёрнулась. — Культяпки убрал! — зашипела она, и в голосе её зазвенел металл. Она терпеть не могла такие прикосновения — властные, не терпящие возражений. Кто бы ни был этот Арлекин, но трогать её без разрешения… особенно за лицо… это было уже слишком. К её удивлению, Арлекин послушался. Тут же. Без споров, без обычной ехидной реплики. Его пальцы исчезли с её подбородка так же бесшумно, как и появились. Но его присутствие за спиной никуда не делось. Он стоял так близко, что она чувствовала исходящий от него запах — лимонные леденцы и пыль театральных кулис. — В нашем цирке, — произнёс он, и его голос стал ниже, почти задушевным, но в нём проскальзывала странная, тревожная нотка, — только один Арлекин. Один Пьеро. И один Шут. А эти милашки в розовом? — он снова растянул слово, теперь с откровенной насмешкой. — Ха-ах! Это Дураки. Просто Дураки. Их много. Они меняются. Они… расходный материал. В том, как он это объяснял, чувствовалось что-то одновременно садистское и меланхоличное. Будто он говорил не о коллегах, а о сломанных игрушках, которые можно заменить, не заметив потери. София поёжилась. Ей стало одновременно страшно и безумно интересно. Арлекин, не получив от неё желаемой реакции — испуга, восхищения, хотя бы какой-то эмоции, — вздохнул и резко сменил тему. — Ох, — протянул он, и в его голосе зазвучала театральная, почти детская обида. — А ты не носишь мой значок. Я заметил сразу. Зелёное сердечко… ты спрятала его. Знаешь, ты прямо разбиваешь мне сердце. Он провёл кончиками пальцев по её плечу, там, где вчера на водолазке был воротник. Сегодня на Софии была майка, открывающая шею и ключицы, и его пальцы, скользнув по голой коже, невесомо, почти случайно, коснулись её шеи. Острые когти — длинные, хищные — едва царапнули нежную кожу. София вздрогнула. Мурашки — холодные, непрошенные — побежали от места прикосновения по всему телу, заставляя сердце биться быстрее. От такого — невесомого, почти ласкового, но с чётким ощущением опасности — прикосновения невозможно было не среагировать. Она открыла рот, чтобы сказать что-то резкое, поворачивая голову, но не успела. Тяжёлое, тёплое — его подбородок — легло ей на плечо. Арлекин опустил голову, устраиваясь у неё за спиной так, будто это было самое естественное положение в мире. — Не смотри на меня, — прошептал он, и его дыхание коснулось её уха, заставляя новый рой мурашек бежать по позвоночнику. — Смотри представление. Будто меня рядом вовсе нет, дорогая. Так мы привлекаем меньше внимания. — Ты буквально зелёное пятно посреди улицы, — фыркнула София, закатив глаза, чтобы скрыть смущение. — Сильнее выделяться уже некуда. Даже если я буду смотреть в другую сторону, все вокруг будут пялиться на тебя. Арлекин тихо, с каким-то детским удовольствием, хихикнул. Его плечи чуть тряслись от беззвучного смеха, и это движение передавалось ей, заставляя чувствовать его тело — тёплое, живое, опасное — слишком близко. — Обожаю этот любопытный и своенравный взгляд в твоих глазах, — сказал он, и в голосе его проскользнула непривычная, почти нежная нота. А потом он фыркнул — коротко, раздражённо. — И я знаю… ты пришла сюда ради Пьеро. София промолчала. Потому что это была правда. И отрицать её перед этим проницательным, скользким типом было бессмысленно. — Тебе нравится, как мы вызываем трепет во всём теле, не так ли? — продолжил Арлекин. — Этот холодок по спине, когда ты не знаешь, чего ожидать. Это напряжение между страхом и восторгом. Признайся. Он слегка прижался к её спине — не обнял, не схватил, просто обозначил своё присутствие, свою власть над пространством вокруг неё. — Может, дело в том, что вы чересчур любите нарушать личное пространство, — с раздражением сказала София, стараясь, чтобы голос звучал твёрже, чем она себя чувствовала. — Не думаешь? Внутри всё кипело. «Видит бог, я сдерживаюсь, чтобы не дать в глаз этой ехидной морде», — подумала она, сжимая кулаки в карманах куртки. — Хм-м… — Арлекин отстранился, обошёл её и встал напротив, чтобы она могла видеть его лицо. — А разве это не самое приятное? Когда границы стираются. Когда ты не знаешь, где заканчиваюсь я и начинаешься ты. Он помолчал, давая словам осесть, а потом его голос изменился. Стал ниже, серьёзнее. Менее театральным. — Может… — он запнулся, словно пробуя слова на вкус, — в нашу прошлую встречу я был немного груб. Не пойми неправильно. Он протянул руку и мягко, почти невесомо, смахнул с её плеча пылинку. Хотя никакой пыли там не было. — Думаю, твой взгляд очаровал меня, — сказал он, и в его глазах мелькнуло что-то непривычное — уязвимость? Нет, не может быть. — И я захотел быть так близко, что пересёк черту. Да? Он замолчал, глядя ей прямо в глаза. И тихо, почти шёпотом, спросил: — Но скажи… ты тоже думала обо мне? Или… Он затаил интригу, выдерживая паузу. — Это я дурак, одурманенный твоими чарами? София фыркнула — нервно, с вызовом. — Я думала о тебе в контексте, что ты от скромности точно не умрёшь, — сказала она, и в голосе её прозвучала привычная, защитная колкость. Она понимала, что голос Арлекина звучит иначе — теплее, откровеннее, будто он говорил что-то сокровенное, что обычно держит при себе. Но не вставить свои пять копеек она просто не могла. Это было бы выше её сил. Арлекин усмехнулся — не обиженно, а скорее с одобрением. — Такова уж моя натура, моя дорогая. — Он пожал плечами, и жест вышел лёгким, почти беззаботным. — Мне нравится, когда твоё сердце начинает биться быстрее. Когда я вижу, как ты реагируешь. А вот быть сдержанным — это не про меня. В отличие от влюблённого Пьеро. София поймала себя на мысли, что его голос действительно звучит теплее, чем обычно. Но эта циничная, вечно проскальзывающая улыбка сбивала с толку. Ты никогда не знал, когда он говорит правду, а когда просто играет очередную роль. Арлекин шагнул ближе — так близко, что она видела каждую трещинку в слое его зелёного грима. Его рука, затянутая в чёрно-зелёную перчатку, неуверенно — впервые неуверенно! — потянулась к её ладони. Но замерла в миллиметре. И отдёрнулась. — Если бы я сейчас взял тебя за руку… — спросил он, и голос его прозвучал почти нежно, почти с надеждой, которую он сам же тут и оборвал, — ты бы отстранилась? Он не дал ей ответить. — Или ты снова ждёшь, пока я сделаю первый шаг? — продолжил он уже в привычной, насмешливой манере, будто того короткого, чувственного момента слабости никогда и не было. София замерла. Контраст эмоций — нежность, сменяющаяся цинизмом, надежда, превращающаяся в иронию, — был слишком резким. Она не успевала переварить, не могла найти правильные слова. А Арлекин не терял времени. Он провёл когтем по её ключице — там, где вчера был воротник водолазки, а сегодня — голая, чуть загоревшая кожа. Там, где раньше висело зелёное сердечко. Коготь — длинный, острый, зелёный — скользнул по нежной коже, очерчивая линию ключицы, спустился во впадинку между ключицами и медленно, издевательски неспешно, начал двигаться вниз. К сердцу. — София, — прошептал он, и его голос стал бархатным, обволакивающим, как ночной ветер. — Хочешь почувствовать, как моё сердце бьётся для тебя? Она отскочила. Резко, словно ошпаренная. Щёки пылали, в груди колотилось — и от страха, и от смущения, и от осознания, что этот откровенный, почти неприличный флирт действует на неё. Действует, чёрт возьми! — Хочешь, я покажу, что чувствую? — Голос Арлекина завораживал, лишал воли. Каждое слово падало в сознание, как капля сиропа в горячий чай — сладко, тягуче, опасно. — Пойдём со мной… «НЕТ», — чётко, как удар колокола, прозвучало в голове у Софии. Она смотрела прямо в его глаза — уже уверенно, хотя смесь шока и понимания, что ей предлагают, всё ещё плескалась где-то на задворках сознания. Ей предлагали не просто уйти. Ей предлагали… что-то большее. То, о чём она боялась даже думать. — Я заставлю твоё сердце биться в такт с моим, — продолжал он, не отводя взгляда. — Но, может быть, ты забудешь, как дышать. «НЕТ», — повторилось в голове, уже громче, увереннее. Арлекин отступил. Хмыкнул — коротко, с лёгким, почти беззлобным разочарованием. И, продолжая своё плавное, скользящее движение между шатров, бросил на неё взгляд через плечо. Молчаливо приглашающий. Обещающий. Опасный. «Меня пробирает дрожь каждый раз, когда он так близко, когда говорит таким тоном», — подумала София, чувствуя, как румянец заливает не только щёки, но и шею, и даже грудь. Ей не впервой было получать предложения, откровенные и не очень. Но чтобы так — элегантно, соблазнительно, с примесью чего-то тайного, почти мистического… Это было впервые. Она посмотрела вдаль. За шатрами, уже почти скрывшись из виду, мелькнула озорная, дьявольская улыбка Арлекина. И исчезла. София шумно выдохнула, разжимая побелевшие кулаки. Нет. Она не пошла за ним. «У него была прямо дьявольская ухмылка, — подумала она, чувствуя, как внутри всё ещё колотится сердце. — Лучше пойду по другому пути. Подальше от зелёных шатров и сладких речей. Может, ещё успею найти Пьеро поблизости». Она двинулась в обход, стараясь держаться подальше от того места, где скрылся Арлекин. И пока шла, размышляла. Об Арлекине. О его сути, которую она начинала понемногу понимать. Он был хаосом. Чистым, незамутнённым хаосом, который не признавал правил, границ, приличий. Его прикосновения — собственнические, жадные — пугали и завораживали одновременно. В его голосе — то ласковом, то циничном — всегда чувствовалась опасность. Он не спрашивал разрешения — он брал. Не предлагал — дразнил. Не угрожал — играл. И в этой игре всегда был победителем — или хотя бы делал вид. Но была в нём и другая сторона. Та, которую он показывал редко, короткими, почти незаметными вспышками. Уязвимость. Неуверенность. Желание быть не просто объектом страха или восхищения, а… чем-то большим. Может, просто человеком. Или тем, кто хочет им стать. «Он не злой, — поняла София, обходя очередную лужу. — Он просто… потерянный. Слишком долго играл роль, что забыл, где заканчивается маска и начинается лицо. И теперь не знает, как по-другому. Только через игру. Только через провокацию». Но это не значило, что она готова стать его игрушкой. Она не заметила, как глубоко погрузилась в свои размышления, пока не врезалась в кого-то. — Ай! Простите, я не хотела! — выпалила София, инстинктивно отшатываясь назад. — Такая растяпа… С вами всё хорошо? Слова полились потоком, как это всегда бывало в неловких ситуациях. Она уже собиралась продолжить извиняться, но замерла на полуслове, когда подняла глаза и увидела, в кого врезалась. Перед ней стоял Дурак. Один из тех розовых клоунов, о которых Арлекин говорил с таким пренебрежением. Но это был не просто Дурак — девушка. Женская версия этого странного циркового амплуа. На ней был такой же ярко-розовый костюм с пышными рюшами, а на шее красовался огромный, почти нелепый розовый бант, который делал её похожей на ожившую подарочную упаковку. Но не это заставило Софию замереть. — Не пропустите аттракционы, — произнесла Дурак механическим, безжизненным голосом. — Вам точно понравится, гость. Её маска — та самая белая, с нарисованной широченной улыбкой — съехала набок, а после окончательно упав. И под ней София увидела лицо. Знакомое лицо. — Что?.. — прошептала София, чувствуя, как земля уходит из-под ног. — Кэрол? Сердце пропустило удар, а потом забилось где-то в горле, часто и болезненно. — Божечки, Кэрол, с тобой всё в порядке? — София схватила подругу за руки, сжимая их с такой силой, будто боялась, что та исчезнет. — Где ты была? Почему ничего не сказала? Родители беспокоятся! Мы беспокоимся! Мы уже подумали, что тебя похитили! Слова лились сплошным потоком, наскакивая друг на друга. София вглядывалась в лицо Кэрол, искала хоть какую-то эмоцию — удивление, радость, стыд, страх, что угодно. Она заглядывала в её глаза, пытаясь найти ту самую Кэрол, с которой они вместе работали в кофейне, которая жаловалась на семейные ссоры, которая всегда была пунктуальной и ответственной. Но глаза Кэрол были пусты. Абсолютно, леденяще душу пусты. Как у куклы. Как у манекена в витрине. В них не было ни узнавания, ни эмоций, ни даже намёка на то, что она слышит Софию. Она просто смотрела сквозь неё, на что-то невидимое, далёкое. — Не пропус… — снова начала Кэрол всё тем же ровным, безжизненным голосом, будто заевшая пластинка. Она не договорила. Между ними возникла чья-то рука — стремительная, властная. В пальцах, затянутых в тонкие белые перчатки, была зажата маска Кэрол. Движение было резким, почти грубым, и София невольно отпустила запястья подруги и сделала шаг назад. — Ох! Как неловко, дорогуша, — раздался знакомый, бархатистый голос. Билетёр. Он стоял рядом, и в его тоне едва уловимо, но отчётливо прослеживалось раздражение. — Твоя маска съехала. Он ловко, привычным движением, надел маску на лицо Кэрол — ровно, аккуратно, поправляя края. И только после этого перевёл взгляд на Софию. Она стояла, не в силах оторвать растерянный, почти умоляющий взгляд от Кэрол. Словно надеялась, что та вот-вот очнётся, стряхнёт с себя это наваждение и скажет: «Это шутка, Сонь, просто новая работа такая». — Не беспокойтесь о ней, гостья, — произнёс Билетёр, и его голос был спокоен, даже вежлив, но в этой вежливости чувствовалась сталь. — Она просто играет свою роль. Здесь никто никогда не выходит из образа. Ни при каких обстоятельствах. — Но… — только и смогла выдавить София. Она хотела сказать так много: «Но это же Кэрол! Она не циркачка, она бариста! У неё семья, родители, которые подали заявление в полицию!». Но слова застревали в горле, потому что она видела своими глазами — Кэрол стоит перед ней в розовом костюме, и это не сон, не галлюцинация. Билетёр внимательно, почти изучающе посмотрел на неё. — Вы выглядите немного потрясённо, — сказал он, и его голос стал мягче, почти участливым. — Вам понравились наши промо-аттракционы? Или… что-то случилось? София проигнорировала его вопрос. Она снова посмотрела на Кэрол, сделала шаг к ней и заговорила, уже громче, настойчивее: — Кэрол, почему ты тут? Почему ничего не сказала? Твои родители подали в полицию заявление о пропаже! Они думают, что тебя убили! Мы все думали, что случилось самое страшное! Её слова бились о невидимую стену. Кэрол не реагировала. Вообще никак. Стояла с той же механической улыбкой под маской, глядя в пустоту. Билетёр, заметив, что София вновь хочет подойти к Кэрол в порыве эмоций, мягко, но решительно перехватил её взгляд. Он шагнул так, чтобы заслонить собой розовую фигуру, и на секунду их глаза встретились. Его взгляд был тяжёлым, сканирующим, будто он пытался прочитать её мысли, понять, что именно она видела и о чём догадалась. — Она в образе, — повторил он, и в голосе зазвучала лёгкая, едва уловимая угроза. — Вы заблудились, гостья? Это место совсем рядом с запретной зоной. Откуда вы пришли? — Подождите… — голос Софии дрожал. Дрожал от напряжения, от страха, от непонимания происходящего. — Я… я работаю с ней. В кофейне. Она пропала несколько дней назад. Никто не знал, где она. Её искали. И теперь я вижу её здесь… в этом… — она запнулась, подбирая слово, — …в этом цирке. В костюме. С пустыми глазами. Как вы можете говорить, что всё в порядке? Билетёр заметил дрожь в её голосе. И сразу уловил главное — она не просто случайная гостья, которая наткнулась на знакомое лицо. Она — та, кто знает Кэрол лично. Та, кто может задавать неудобные вопросы. — Всё… в порядке, гостья, — произнёс он, и его голос стал успокаивающим, почти гипнотическим. — Такое случается. Люди иногда уходят, не сказав ни слова. Решают начать новую жизнь с чистого листа. В цирке. Здесь каждый может стать тем, кем захочет. Кэрол сделала свой выбор. Он закрыл собой Кэрол полностью — теперь София видела только его безупречный синий фрак, идеально завязанное жабо и невозмутимое лицо. Она переводила взгляд с Билетёра на силуэт за его спиной, стараясь хоть краем глаза увидеть Кэрол, поймать хоть какой-то намёк на эмоцию. Но Кэрол стояла как статуя. — Пожалуйста, следуйте за мной, — сказал Билетёр, и его жест — галантный, приглашающий — не оставлял сомнений в том, что это не просьба. — Я провожу вас к выходу. София уже сделала шаг в указанном направлении, как вдруг замерла. Её внутренний голос, тот самый, который не раз спасал её от неприятностей, громко забил тревогу. «Выход в другой стороне, — отчётливо поняла она. — Я почти уверена. Мы входили с другой стороны. Этот путь ведёт… не туда. Глубже в цирк. Подальше от людей». — Н-нет, всё хорошо! — выдавила она, стараясь, чтобы голос звучал уверенно, но срываясь на фальцет. — Выход ведь там, верно? — она указала рукой в противоположную сторону. — Я доберусь сама. Не нужно меня провожать. Она шагнула назад. Один шаг. Второй. Но Билетёр оказался быстрее. Его рука — сильная, цепкая — схватила её за запястье. Не больно. Не грубо. Но так, что София поняла мгновенно: вырваться не получится. Хватка была не просто крепкой — она казалась неестественной, будто её запястье оказалось зажатым не в человеческой руке, а в стальных кандалах. — Я настаиваю, — произнёс Билетёр, и его голос стал твёрдым, как сталь. Никакой вежливости. Никаких намёков. Только приказ, не терпящий возражений. И в этот момент София заметила. Второй глаз на его маске — тот, который до этого был просто тёмным стеклом — загорелся синим. Холодным, ледяным, пугающе ярким. Как лампочка опасности. Как сигнал тревоги, который она никак не могла расшифровать, но всем телом чувствовала. «Бежать», — единственное, что пульсировало в голове. Она дёрнула руку. Раз. Второй. Третий. Бесполезно. Хватка не ослабевала. Паника накатывала тёмной, липкой волной, сжимала горло, лишала воздуха. — Отпустите, — прошептала София. Это был уже не приказ. Это был звук страха, смешанный с отчаянием, когда понимаешь, что остаётся только просить. Только надеяться на милость того, кто сильнее. Но дальнейший спектакль жертвы и охотника не продолжился. Между ними, словно из ниоткуда, возникла высокая фигура. Красный костюм, белое лицо, чёрные провалы глаз. Пьеро. Он появился так же бесшумно, как и всегда — тенью, призраком, спасением. Его рука легла на запястье Билетёра, сжимая его с той же каменной, непреклонной силой. Теперь они стояли странной цепочкой: Билетёр держал Софию, Пьеро держал Билетёра. И воздух вокруг, казалось, застыл, наэлектризованный до предела. София не могла объяснить, почему, но увидев Пьеро, она немного расслабилась. Даже сейчас, когда он выглядел опасным — его поза была напряжённой, плечи развёрнуты, челюсть сжата, а в золотистых глазах горел холодный, хищный огонь, — она чувствовала себя… в безопасности. Или, по крайней мере, в меньшей опасности. — Пьеро? Что ты… — начал Билетёр, но не договорил. Он посмотрел на Пьеро. Всего секунду. И, кажется, прочитал всё без слов. В этом взгляде были и удивление, и недовольство, и странное, неохотное уважение. — Она с тобой? — спросил Билетёр, и его голос звучал ровно, но в нём чувствовалась сталь. Пьеро кивнул. Один короткий, твёрдый кивок. Билетёр перевёл взгляд на Софию — мельком, оценивающе — и снова посмотрел на Пьеро. — Такой взгляд, Пьеро… — протянул он. — Она напугана. Последние слова прозвучали с нажимом, почти как намёк. «Напугана сильнее, чем должна быть. Напугана так, будто увидела то, что видеть не следовало». — Как будто она увидела ту часть цирка, которую мы не показываем, — продолжил Билетёр, чеканя каждое слово, словно ставил штамп на документе. Не спрашивал. Утверждал. Пьеро усмехнулся — тихо, одними губами. Его улыбка была хищной, звериной, совершенно не похожей на ту печальную, почти грустную улыбку, которую София знала. — Это же Цирк ужасов, — прошептал он, и в его голосе прозвучала странная, пугающая гордость. — Конечно, она напугана. — Замолчи, — отрезал Билетёр. В этом одном слове звучала сталь. Холодная, безжалостная сталь. В нём было всё: напоминание о том, что Пьеро нарушил правило молчания при постороннем, и указание на то, кто в этой ситуации главный, и угроза, скрытая за внешней вежливостью. Билетёр выглядел теперь иначе. Его вежливая, почти светская улыбка превратилась в оскал — хищный, опасный. Глаза сузились до щёлочек, и в них не осталось ни капли той наигранной доброжелательности, с которой он встречал гостей. София невольно сглотнула. В голове пронеслась одна мысль, чёткая, как удар хлыста: «Вот как делят добычу волки». Потому что в их позах, во взглядах, в этом напряжённом молчании было что-то звериное, первобытное. Два хищника, которые встретились у одной цели — и теперь решают, кто сильнее. — В таком случае… — произнёс Билетёр, и в его голосе прозвучало странное, почти удовлетворённое спокойствие. Он разжал пальцы. София почувствовала, как её запястье освободилось, и тут же отступила на шаг — не от Пьеро, от того места, где только что была зажата в стальных тисках. Пьеро тоже отпустил руку Билетёра, и тот отошёл в сторону, но продолжал сверлить Софию внимательным, ни на секунду не ослабевающим взглядом. — Я уверен, наш гость будет рад вернуться на вечерние аттракционы, не так ли? — сказал Билетёр, и его голос снова стал вежливым, почти светским. Но в глазах всё ещё горел тот холодный, оценивающий огонь. — Дай ей свой билет, Пьеро. Или я буду вынужден предложить свой. Пьеро оскалился — явно, демонстративно. Его губы дрогнули в хищной усмешке, но он промолчал. Его рука нырнула куда-то в складки красного костюма и через секунду извлекла оттуда маленький тёмно-красный прямоугольник. Красный билет. Точно такой же, как у Софии был вчера — но новый, нетронутый, не пробитый. Он протянул его Софии. Элегантно, почти церемониально, с лёгким поклоном. — Если всё в порядке, она с радостью присоединится к нам снова, верно, гостья? — Билетёр наблюдал за этой сценой, и на его лице уже не осталось ни тени эмоций. Только глаза — холодные, пронзительные — выдавали заинтересованность. Он ждал её ответа. Пьеро пристально смотрел на Софию. В его золотистых глазах читалось сразу столько всего — и надежда, и тревога, и просьба, почти мольба. Он едва заметно кивнул. Один короткий, едва уловимый жест. «Возьми. Подыграй. Не спорь». София взяла билет. Даже без его кивка она бы взяла — она понимала ситуацию. Между двух хищников, на чужой территории, с пропавшей подругой, которая теперь ходит в розовом костюме с пустыми глазами, спорить было не просто глупо — опасно. «Лучше подыграть, — подумала она, сжимая картон в пальцах. — Не понимаю, что здесь происходит, но если я сейчас уйду — больше не придётся возвращаться. А если не вернусь… я никогда не узнаю правду о Кэрол». — Конечно, — сказала София вслух, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Я приду. «Можно было бы сказать с энтузиазмом, — усмехнулась она про себя. — Но если бы я так запела, мне бы самой не поверилось. А этому Шляпочнику — тем более». — Превосходно, — голос Билетёра сочился сарказмом — или иронией? София не могла понять. — С нетерпением ждём вашего возвращения, гостья. Он совершил изящный, почти королевский поклон, в последний раз взглянул на Пьеро — долгим, многозначительным взглядом, — и, развернувшись, растворился в толпе. Только сейчас София заметила, что Кэрол уже не было. Исчезла. Растворилась так же бесшумно и внезапно, как появилась. София стояла, не в силах вымолвить ни слова. В голове шумело, мысли путались, наскакивали друг на друга, разбегались, как испуганные кролики. «Что это было? Кэрол? Почему она здесь? Почему она не реагирует? Что с ней сделали?» Пьеро выглядел… растерянным. Опечаленным. Его брови были сведены к переносице, губы поджаты, а взгляд — беспокойный, мечущийся — был прикован к Софии. Он смотрел на неё так, будто ждал приговора. Но в этот раз его щенячьи глаза не сработали. София была слишком потрясена, слишком напугана, слишком переполнена вопросами, чтобы растаять от его печального взгляда. — Я… — голос сел, пришлось откашляться. — Наверное, пойду. Она сделала шаг назад. Пьеро шагнул к ней — хотел что-то сказать, или обнять, или просто быть рядом. Но София покачала головой. Быстро, резко. — Пожалуйста, не надо, — её голос дрожал, но она старалась говорить твёрдо. — Я пойду домой. Кажется, для моей головы это было слишком много впечатлений за один день. Мне нужно… всё обдумать. Пьеро замер. Кивнул. Молча. И отступил, давая ей пространство. София развернулась и пошла прочь. Шаг, другой, третий. Уже на приличном расстоянии она услышала его шёпот — тихий, почти неслышный, но отчётливый: — Буду ждать тебя там. Она не обернулась. Не могла. Потому что если бы она сейчас увидела его лицо — с этой смесью надежды и вины, — она бы, кажется, разрыдалась. «Что это вообще было? — пронеслось в голове у Софии, пока она почти бежала к выходу, лавируя между зеваками и торговцами воздушными шарами. — Я даже не знаю, с чего начать паниковать! Кэрол — в цирке. Кэрол — в розовом костюме. Кэрол — с пустыми глазами. Билетёр — с синим глазом на маске. Пьеро — который нарушил своё молчание при посторонних. Арлекин — с его опасными прикосновениями. И все они… часть чего-то большего. Чего-то, что я не понимаю. И это пугает больше всего».