3. Рядом

Октябрь 1937 года. Два года с тех пор, как Енок О'Коннор впервые переступил порог приюта мисс Перегрин, волоча за собой потрёпанный саквояж и целый ворох колючек, которыми он ощетинился против всего мира. Теперь ему было двенадцать, и он почти не помнил, каково это — жить где-то ещё. Дом изменился за эти два года. Не внешне — те же каменные стены, увитые плющом, те же остроконечные башенки, те же скрипучие половицы. Изменилось то, что наполняло его изнутри. Приют перестал быть просто убежищем. Он стал домом — настоящим, с запахом выпечки по утрам, с голосами детей в коридорах, с мисс Перегрин, которая знала о каждом своём подопечном больше, чем они сами о себе. Но самое большое изменение Енок не замечал. Оно происходило прямо у него под носом, такое тихое и постепенное, что мальчик даже не отдавал себе в этом отчёта. Этим изменением была Лелли Блер. Ей исполнилось одиннадцать. Она почти не выросла — осталась такой же худой и бледной, только коса стала длиннее, а веснушки на носу проступили ярче. Характер тоже не изменился — всё та же тихая, безотказная, готовая помочь каждому, кто попросит. Но было в ней что-то ещё, что проявлялось только в присутствии одного конкретного человека. Енока. С ним она становилась чуть менее тихой. Чуть более живой. — Опять ты здесь, — сказал Енок, спускаясь в подвал с ящиком инструментов. Лелли сидела на старом деревянном ящике, поджав под себя ноги, и читала. Она подняла голову, и в полумраке блеснули её золотистые глаза. — Ты говорил, что сегодня будешь делать новую марионетку, — ответила она. — Я хотела посмотреть. — Я говорил это вчера. И позавчера. И неделю назад. — Ты всегда говоришь это. Енок фыркнул. Она была права. Он действительно почти каждый день пропадал в подвале, работая над своими деревянными фигурками. И каждый раз Лелли оказывалась здесь — не спрашивая разрешения, не напрашиваясь на разговор. Просто садилась в углу и читала, пока он строгал, вырезал и скреплял. Это стало привычкой. Одной из тех, которые не замечаешь, пока они не станут неотъемлемой частью жизни. — Ладно, сиди, — он пожал плечами и начал раскладывать инструменты. — Только не мешай. — Я никогда не мешаю. — Ты — нет. Но твои книжки отвлекают. — Чем? — Шелестят. Лелли тихо закрыла книгу и положила её на колени. Енок бросил на неё быстрый взгляд и почувствовал лёгкий укол совести. Вот как она это делает? Я даже ничего не сказал, а уже чувствую себя виноватым. Хотя не должен. Это её выбор — сидеть тут и слушать, как я строгаю дерево. Он достал заготовку для новой марионетки. На этот раз он задумал сделать нечто особенное — фигурку птицы с подвижными крыльями. Идея пришла ему в голову после того, как он увидел, как мисс Перегрин превращается в сокола. Это было одно из тех зрелищ, которые не забываются, — высокая, стройная женщина вдруг сжимается, оперяется и взмывает в небо, оставляя после себя только горстку перьев. Енок хотел запечатлеть это в дереве. — Птица? — спросила Лелли, заглядывая через его плечо. — Сова. Или ястреб. Пока не решил. Мисс Перегрин превращается в сапсана, но сапсана сложно вырезать — у него крылья другой формы. — Почему ты вообще делаешь марионеток? — спросила она. Енок задумался. Почему? Раньше, до приюта, это было способом занять руки и ни о чём не думать. Потом стало тренировкой — он учился управлять предметами, и марионетки были идеальным инструментом. Но сейчас? Сейчас это было просто тем, что ему нравилось. — Потому что я могу, — наконец ответил он. — Потому что с деревом проще, чем с людьми. Дерево не врёт. Не обижается. Не убегает. — Я не убегаю, — тихо заметила Лелли. — Ты — нет, — согласился он, и в этих двух словах было больше признания, чем во всех его предыдущих колкостях вместе взятых. Он принялся за работу. Нож легко скользил по мягкой древесине, отсекая лишнее, придавая заготовке форму. Лелли сидела рядом и молча смотрела, как стружка падает на пол, завиваясь тонкими спиралями. В подвале пахло деревом, старой пылью и ещё чем-то сырым — не противным, а скорее уютным, как в погребе, где хранят яблоки. — Подай стамеску, — сказал Енок, не поднимая головы. Лелли протянула ему инструмент. Она знала, где что лежит — проводила здесь достаточно времени, чтобы запомнить расположение всех его приспособлений. — Не эту. Вон ту, узкую. Она без слов заменила стамеску, и Енок взял её, едва заметно кивнув. Это был их ритуал — он работал, она подавала инструменты. Иногда он просил что-то конкретное, иногда она угадывала сама. За два года они научились понимать друг друга без лишних слов. Интересно, она знает, что я без неё работаю медленнее? — подумал он. — Нет, глупость. Просто когда кто-то сидит рядом, легче сосредоточиться. Или не легче. Или просто… привык. — Почему ты никогда не предлагаешь сама? — внезапно спросил он. — Что? — Ну, я всегда зову тебя в подвал. Или в сад. Или ещё куда-то. А ты никогда не предлагаешь первая. Почему? Лелли опустила глаза, разглядывая свои тонкие пальцы. Молчание затянулось, но Енок не торопил. Он уже знал: если дать ей время, она ответит. Всегда отвечает, если не давить. — Я боюсь навязываться, — наконец сказала она. — Мне кажется, что люди… устают от меня. Если я буду слишком часто рядом, им захочется отдохнуть. А я не хочу надоедать. — Глупость, — отрезал Енок. — Что? — Глупость, говорю, — он продолжал строгать, не глядя на неё. — Если бы ты мне надоела, я бы тебя не звал. Мне не трудно сказать «уйди». Спроси у кого угодно. Лелли слабо улыбнулась. Она знала, что это правда. Енок никогда не стеснялся в выражениях. Если ему кто-то мешал, он говорил об этом прямо, часто грубо, без обиняков. То, что он не говорил этого ей, означало больше, чем любые вежливые заверения. — Хорошо, — тихо сказала она. — Я запомню. — Вот и запомни. Он вернулся к птице. Крылья уже начинали обретать форму — изогнутые, с прорезанными перьями. Енок планировал сделать их подвижными, с системой тонких нитей, которые позволят марионетке махать крыльями почти как настоящей птице. Это была сложная работа, требующая терпения и точности. Но ему нравилось. Особенно когда Лелли сидела рядом и иногда тихо спрашивала: «А это зачем?» или «Можно я подержу?» В какой-то момент он поднял голову и заметил, что в подвал спускается Эмма. Она остановилась на середине лестницы, скрестив руки на груди, и смотрела на них с какой-то странной улыбкой. — Мисс Перегрин зовёт обедать, — сказала она. — Вы тут вдвоём уже три часа сидите. Я уж думала, вы впали в спячку. — Мы работаем, — буркнул Енок. — Конечно, работаете, — Эмма усмехнулась. — Лелли, ты-то что работаешь? Инструменты подаёшь? — Да, — серьёзно ответила Лелли, и Эмма рассмеялась. — Ладно, трудовые пчёлы, идите наверх. Там Гораций опять рассказал свой сон, и теперь Клэр боится, что в супе плавают глаза. — Глаза? — Лелли нахмурилась. — Не спрашивай. Просто идите. Енок неохотно отложил инструменты. Птица была почти готова, оставалось только приладить нити. Он накрыл заготовку мешковиной, чтобы не пылилась, и направился к лестнице. Лелли, как всегда, двинулась за ним — на шаг позади, словно тень. — Ты иди вперёд, — сказал он, оборачиваясь. — А то вечно плетёшься сзади, как будто я тебя заставляю. — Ты не заставляешь, — она сделала шаг вперёд и поравнялась с ним. — Вот именно. Так что хватит прятаться. Они поднялись наверх вместе. В столовой уже собрались все. За большим дубовым столом помещались пятнадцать детей — шумных, разных, странных, но удивительным образом ставших одной семьёй. Бронвин, самая младшая из старших, раскладывала салфетки с той осторожностью, с которой обычно делают всё, что может сломаться. Фиона принесла с собой очередной саженец — теперь это была крошечная роза, которая пахла так сильно, что перебивала даже запах супа. Миллард, судя по отодвинутому стулу, уже сидел на своём месте, хотя самого его видно не было. Хью тихонько жужжал — пчёлы в его животе всегда активизировались перед едой. Клэр с опаской заглядывала в свою тарелку, видимо, всё ещё помня о пророчестве Горация. — Глаз нет, — сообщил Гораций, поправляя очки. — Я говорил не о супе. Это был символический сон. — Что значит «символический»? — спросила Клэр. — Это значит, что глаза были не настоящие, а метафорические, — ответил Гораций с важностью шестиклассника, которым он, собственно, и являлся. — Он сам не знает, что это значит, — шепнул Енок Лелли, и та спрятала улыбку за ладонью. Они сели рядом. Это тоже стало привычкой — за столом, на прогулках, во время чтений мисс Перегрин по вечерам. Если Енок садился, Лелли садилась неподалёку. Если Лелли находила место в саду, Енок рано или поздно оказывался где-то рядом. Это не было правилом, о котором они договаривались. Просто так получалось. Она всегда садится чуть с краю, — заметил про себя Енок. — Как будто оставляет место для кого-то ещё. Для кого? Я всегда сажусь слева. Она знает, что я сяду слева. Она оставляет левое место свободным специально? Он не стал спрашивать. Просто сел и подвинул к ней хлебницу, зная, что она сама не потянется. — Ешь, — сказал он негромко. — Я ем. — Ты опять ковыряешь. Это не «ем». Ешь нормально. Лелли послушно взяла кусок хлеба и откусила. Енок кивнул, удовлетворённый, и занялся своим супом. С другого конца стола за ними наблюдала Эмма. Она сидела рядом с Фионой и понизив голос, сказала: — Ты заметила? — Что? — Фиона подняла голову от своего саженца. — Енок и Лелли. Они всегда вместе. — Ну да, — Фиона пожала плечами. — Они дружат. Разве это новость? — Нет. Просто… — Эмма задумалась, глядя, как Енок машинально пододвигает к Лелли солонку, которую та даже не просила, как наклоняется к ней, когда она что-то тихо говорит, как хмурится, когда она не ест. — Просто интересно, что он заботится о ней так, как будто это естественно. — Это и есть естественно, — Фиона погладила лепесток розы, и цветок благодарно раскрылся чуть шире. — Когда человек тебе дорог, ты о нём заботишься. Это просто. — Да, но Енок не заботится ни о ком. То есть заботится, но не так. Он всем нам купит новый инструмент или починит сломанную вещь, но он не сидит рядом, не проверяет, поели ли они, не… — Не значит ли это, что она для него особенная? — закончила за неё Фиона. — Именно. Они переглянулись и одновременно посмотрели на пару на другом конце стола. Енок как раз бросал на Лелли строгий взгляд, потому что она отложила ложку, не доев и половины. Лелли вздохнула и снова взялась за ложку. Это выглядело почти как безмолвный диалог — он сказал, она ответила, хотя никто из них не произнёс ни слова. — Мило, — заключила Фиона. — Очень, — согласилась Эмма. После обеда Енок вернулся в подвал. Лелли, разумеется, пошла за ним — теперь уже не на шаг позади, а рядом. — Ты не устала сидеть в темноте? — спросил он. — Здесь не темно. Ты всегда зажигаешь свечи. — Я не про свет. Я про… — он замялся. — Тебе не скучно? Смотреть, как я строгаю? — Нет, — она села на свой ящик и снова взяла книгу, которую оставила до обеда. — Мне нравится смотреть на твою работу. — Почему? Лелли задумалась. Ей было трудно объяснять то, что она чувствовала, — слова всегда казались недостаточно точными. Но для Енока она старалась. — Когда я смотрю на тебя, ты спокоен. Твои руки двигаются уверенно. Ты не думаешь о том, чтобы защищаться или огрызаться. Ты просто делаешь своё дело. Это… приятно. Как будто слушаешь тихую музыку. — Ты сравниваешь меня с музыкой? — он поднял бровь. — Я сравниваю твою работу с музыкой. Это другое. — А я? — Ты — композитор, — она слабо улыбнулась. — Дирижёр деревянного оркестра. — Это, наверное, самое странное, что мне кто-либо говорил, — Енок покачал головой, но уголки его губ дрогнули. — Ладно, сиди. Сейчас будем прилаживать крылья. Он откинул мешковину с заготовки и достал нити — тонкие, прочные, которые он выменял у Хью в обмен на починку его скрипки. Крылья уже были готовы — два изогнутых куска дерева с искусно вырезанными перьями. Теперь нужно было присоединить их к телу птицы так, чтобы они двигались свободно, но не болтались. — Подержи здесь, — он показал на место соединения. Лелли отложила книгу и осторожно прижала крыло к телу марионетки. Её пальцы — тонкие, почти прозрачные — касались дерева с той особой бережностью, с которой она обращалась со всем на свете. Енок протянул нить через крошечное отверстие, завязал узел, проверил подвижность. — Отпускай. Она убрала руку, и он несколько раз дёрнул за нить. Крыло взмахнуло — сначала неуклюже, потом всё более плавно. Енок нахмурился, что-то подправил, снова дёрнул. Теперь движение было почти идеальным. — Смотри, — сказал он, и в его голосе прозвучала гордость. Он отошёл на шаг, вытянул руку и заставил марионетку подняться в воздух. Птица — ещё не законченная, с торчащими нитями и необработанными краями — взмахнула крыльями и зависла над ящиком, словно настоящая. Енок управлял ею с помощью телекинеза, но со стороны казалось, что она живёт сама по себе. — Ого, — выдохнула Лелли. — Ещё не всё. Смотри дальше. Он заставил птицу сделать круг по подвалу. Деревянные крылья хлопали, разгоняя пыль, и в свете свечей тень от марионетки металась по стенам, как настоящая хищная птица. Лелли следила за ней широко раскрытыми глазами, и впервые за долгое время на её лице читалось не просто спокойствие, а настоящий, живой восторг. — Она прекрасна, — прошептала она. — Как живая. — Она и есть живая, — ответил Енок, опуская марионетку обратно на ящик. — Пока я ею управляю. Это, наверное, то же самое, что и с мёртвыми. Только с деревом. Дерево не сопротивляется. — Ты поэтому любишь делать марионеток? Потому что они не сопротивляются? Он задумался над её вопросом. Это было глубже, чем ему хотелось бы признавать. — Может быть. Может, потому что они делают то, что я хочу. А люди — нет. Люди всегда поступают по-своему. Даже когда это им во вред. — Поэтому ты хочешь контролировать людей? — тихо спросила Лелли. Енок резко повернулся к ней. Вопрос задел что-то глубоко внутри — то, о чём он сам предпочитал не думать. Контроль. Да, ему нравилось, когда всё шло так, как он задумал. Да, он ненавидел неожиданности и хаос. Но желание контролировать людей — это звучало как что-то тёмное. Что-то, что делало его похожим на пустот. — Я не хочу контролировать людей, — сказал он медленно. — Я просто хочу, чтобы они делали то, что им говорят. — Это почти одно и то же. — Нет. Я не заставляю. Я просто… советую. Грубо. Лелли посмотрела на него долгим взглядом, и Енок снова почувствовал это странное ощущение — будто она видит его насквозь, видит всё, что он прячет, и не осуждает. — Ты заботишься о людях, — сказала она наконец. — Ты просто не хочешь это признавать. Тебе проще рявкнуть «надень шарф», чем сказать «я волнуюсь, что ты замёрзнешь». — Я не… — Ты сегодня дважды просил Клэр не бегать на лестнице. Ты сказал Бронвин, чтобы она не поднимала тот сундук одна, и помог ей. Ты заставил меня съесть суп. — Это не забота. Это здравый смысл, — упрямо возразил Енок. — Здравый смысл — это знать, что лестница скользкая. Забота — это напоминать об этом каждый раз, даже когда тебя не просят. Енок открыл рот, чтобы возразить, но не нашёл слов. Она была права — и это одновременно бесило его и странным образом успокаивало. С ней можно было не притворяться. Она уже знала. — Ладно, — сдался он. — Может, немного. — Чуть-чуть, — согласилась Лелли. — Но ты всё равно доешь суп за ужином. — Я знаю. Ты проследишь. — Естественно, прослежу. Они замолчали. В подвале было тихо, только потрескивали свечи да где-то наверху слышались приглушённые голоса — кажется, Эмма звала Фиону смотреть на закат. Енок взял заготовку и снова принялся за работу — нужно было обработать второе крыло. Лелли молча сидела рядом, и в этой тишине было что-то правильное. Что-то, чего Енок никогда не испытывал ни с кем другим. С ней можно молчать, — подумал он. — И это не неловко. С другими, когда молчишь, хочется что-то сказать, заполнить тишину. А с ней — нет. С ней тишина уютная. Как старый свитер. Он продолжал работать, а она смотрела. И этот вечер ничем не отличался от десятков других вечеров, что они провели вместе. Кроме, разве что, одного — теперь Енок знал, что Лелли видит его заботу. И его это не пугало. Почти. Следующие несколько дней прошли своим чередом. Мисс Перегрин давала уроки — историю имбрин, географию скрытого мира, основы маскировки среди обычных людей. Последний предмет был особенно важен: дети должны были уметь притворяться нормальными, если возникнет необходимость покинуть территорию приюта. — Помните, — говорила мисс Перегрин, расхаживая перед доской с указкой, — обычные люди не должны знать о ваших способностях. Это не потому, что ваши дары — нечто постыдное. Напротив, они удивительны. Но мир за пределами этого дома ещё не готов их принять. Поэтому вы должны научиться скрывать свою природу, когда это необходимо. — А зачем нам вообще выходить наружу? — спросил Хью. — Здесь всё есть. — Иногда обстоятельства требуют этого, — ответила мисс Перегрин, и её голос стал чуть более серьёзным. — Мы не отшельники. Мы живём в мире, который больше нас. И иногда нам приходится с ним взаимодействовать. Енок, сидевший на задней парте, не слушал. Он рисовал в тетради чертёж новой марионетки — на этот раз он задумал сделать фигурку рыцаря с подвижным забралом. Лелли, сидевшая через проход, бросила взгляд на его тетрадь и тихо спросила: — Кому на этот раз? — Никому. Для себя. — А можно я посмотрю, когда будешь делать? — Ты же всегда смотришь. — Ну да. Но я хотела спросить. Енок оторвался от чертежа и посмотрел на неё. После их разговора в подвале она стала чуть смелее — всё ещё не предлагала сама, но хотя бы спрашивала разрешения. — Можешь не спрашивать, — сказал он. — Сама знаешь, где подвал. — Хорошо. Я приду. И она пришла. На следующий день, когда солнце уже клонилось к закату, Енок спустился в подвал и обнаружил, что Лелли уже там. Она сидела на своём ящике с книгой и терпеливо ждала. — Ты рано. — Ты сказал, что будешь делать рыцаря после ужина. После ужина — это сейчас. — После ужина — это через полчаса после ужина, — Енок покачал головой, но в его голосе не было раздражения. — Ладно, раз уж ты здесь, будешь держать заготовку. Они работали до позднего вечера. Рыцарь рождался медленно — Енок был перфекционистом и переделывал каждую деталь по несколько раз, пока она не начинала его устраивать. Лелли подавала инструменты, держала детали, иногда подсказывала — «может, сделать забрало чуть у́же?». И Енок, как ни странно, прислушивался. — Ты неплохо разбираешься, — заметил он, когда она предложила изменить угол наклона меча. — Я просто много смотрела, — ответила она. — Ты хороший учитель. — Я ничему тебя не учил. — Учил. Ты просто не замечал. Енок ничего не ответил, но внутри у него разлилось странное тепло. Его никогда не называли учителем. Вообще редко называли кем-то хорошим. А Лелли делала это так просто, так буднично, что это даже не воспринималось как похвала — скорее как констатация факта. Ты хороший учитель. Ты заботишься. Ты не злой. Она говорила это так, будто это было очевидно. И, возможно, именно это заставляло его верить. В тот вечер они засиделись дольше обычного. Когда Енок наконец отложил инструменты, часы в гостиной пробили десять — время, когда все дети должны были быть в своих комнатах. — Нас накажут, — сказала Лелли, поднимаясь. — Не накажут. Мисс Перегрин знает, что я работаю допоздна. — Меня-то она не за этим отпускала. — Ты была со мной. Это уважительная причина. Лелли улыбнулась — на этот раз по-настоящему, не тенью улыбки, а настоящей, пусть и слабой. Она вообще стала улыбаться чаще в последнее время, заметил Енок. Может, на неё так действовал дом. Может, дети. Может, что-то ещё. Они поднялись на второй этаж. Перед дверью своей комнаты Лелли остановилась и повернулась к нему. — Спокойной ночи, Енок. — Спокойной. — Завтра будешь делать забрало? — Наверное. — Я приду. — Знаю. Он подождал, пока она скроется за дверью, и пошёл в свою комнату. Там, лёжа в постели и глядя на знакомую трещину в потолке, он думал о том, как странно устроена жизнь. Два года назад он знать не знал никакой Лелли Блер. А теперь она подаёт ему стамески, сидит в тёмном подвале, пока он строгает дерево, и говорит, что он «хороший учитель». И без неё день казался бы неполным. Странно. Я даже не представляю, что было бы, если бы она не приехала тогда. Сидел бы в подвале один. Работал бы один. Злился бы на весь мир. А теперь… теперь у меня есть кто-то, кто не боится. Кто не убегает. Кто сидит рядом и подаёт инструменты. Он перевернулся на бок и закрыл глаза. Завтра будет новый день. И Лелли придёт в подвал. И они снова будут работать вместе. Это было хорошо. Это было правильно.