4. Доверие

Сентябрь 1941 года. Еноку О'Коннору шестнадцать, и с каждым годом он становился всё более молчаливым. Не то чтобы он разучился говорить — напротив, его язык оставался таким же острым, как нож для резьбы по дереву, которым он орудовал с мастерством, достойным взрослого ремесленника. Просто он всё реже считал нужным тратить слова на то, что его не интересовало. Общие собрания? Он появлялся на них через раз. Совместные ужины? Только если мисс Перегрин настаивала — а она настаивала часто и умело, одним лишь взглядом заставляя даже самого упрямого воспитанника подняться из подвала. Разговоры у камина? Енок сидел в углу с книгой или чертежом и почти не участвовал в беседе. Он не стал злым отшельником — просто научился отсекать лишнее. Шум, суета, бесконечная болтовня младших детей — всё это было где-то там, за границей его внимания. Он существовал словно в прозрачном коконе, который пропускал только то, что он сам считал важным. И самым важным в этом коконе была Лелли. За шесть лет она не стала навязчивее. Всё такая же тихая, всё такая же худая — мисс Перегрин до сих пор иногда вздыхала, глядя на её почти нетронутую тарелку. Рыжие волосы она теперь заплетала в две косы, которые укладывала вокруг головы, и от этого казалась похожей на средневековую принцессу с пожелтевших гобеленов. Веснушки никуда не делись, только стали чуть темнее, и на бледной коже выделялись особенно ярко. Их дружба давно перестала быть чем-то, что можно было описать словами вроде «они проводят время вместе». Нет, это было нечто иное — глубже, прочнее, естественнее. Лелли стала для Енока такой же частью распорядка дня, как утреннее умывание или вечерняя работа над марионетками. Она всегда была рядом. Всегда знала, когда прийти, а когда исчезнуть. Всегда чувствовала его настроение раньше, чем он сам успевал его осознать. И она никогда — никогда — не переступала черту. Как она это делает? — иногда думал Енок, глядя на неё поверх очередной деревянной заготовки. — Как узнаёт, что мне нужно? Я даже слов не говорю. Просто смотрю на дверь — и она уже заходит. Или не заходит. Или заходит, но молчит. Или заходит и приносит украденную с кухни конфету. Откуда она знает? Он не спрашивал. Может, боялся, что если спросит, магия исчезнет. А может, просто не хотел признавать, насколько сильно он в этой магии нуждался. Утро того дня, которому суждено было стать неловким, началось как обычно. Солнце только-только поднялось над верхушками дубов, и его лучи, ещё бледные и робкие, просачивались сквозь занавески в комнате Енока. Он проснулся рано — привычка, от которой он не мог избавиться с детства, — и несколько минут просто лежал, разглядывая трещину на потолке. Она никуда не делась за шесть лет, только стала чуть длиннее. Как и его мысли о Лелли. Сегодня среда. В среду на завтрак обычно овсянка с мёдом. Она любит овсянку с мёдом. В прошлую среду съела почти полтарелки. Это прогресс. Он оделся — тёмные брюки, белая рубашка, жилет, который мисс Перегрин заставила его надеть, сказав, что джентльмен не ходит на завтрак в одной рубашке, — и вышел в коридор. Его комната находилась в восточном крыле, комната Лелли — в западном, и каждое утро он проделывал один и тот же путь: мимо двери Милларда, мимо комнаты близнецов (оттуда никогда не доносилось ни звука), мимо лестницы на чердак, где Гораций иногда проводил ночи, записывая свои сны. Он постучал в дверь Лелли. Три коротких удара, как всегда. Обычно она открывала сразу — будто стояла у двери и ждала. Но сегодня прошло несколько секунд. Потом ещё несколько. Енок нахмурился и уже собирался постучать снова, когда дверь наконец приоткрылась. Лелли выглядела… иначе. Она была бледнее обычного — а это о многом говорило, учитывая, что её кожа всегда напоминала фарфор. Глаза, обычно спокойные и золотистые, сейчас беспокойно бегали, избегая его взгляда. Губы были плотно сжаты, а пальцы, вцепившиеся в дверной косяк, слегка дрожали. — Доброе утро, — сказала она, и её голос прозвучал на полтона выше, чем обычно. — Доброе, — Енок прищурился. — Ты долго открывала. Что случилось? — Ничего, — ответила она слишком быстро. Слишком поспешно. — Всё хорошо. — Лелли. — Правда, всё хорошо. Просто… — она попыталась улыбнуться, и у неё почти получилось. Почти. Улыбка вышла натянутой, словно струна, которую вот-вот порвут. — Просто я сегодня не пойду на завтрак. Ты иди один, ладно? — Ты никогда не пропускаешь завтрак, — медленно произнёс Енок. — Ты всегда говоришь, что мисс Перегрин расстраивается, если кто-то не приходит. — Сегодня я что-то не хочу. Правда. Иди, Енок. Я в порядке. Она мягко, но настойчиво прикрыла дверь перед его носом. Енок остался стоять в коридоре, глядя на тёмное дерево с облупившейся краской и чувствуя, как внутри закипает нечто среднее между раздражением и беспокойством. Что это было? Она никогда не закрывает дверь передо мной. Она никогда не говорит «не хочу». Она вообще редко говорит «нет» — мне в особенности. Что-то случилось. Что-то точно случилось. Может, заболела? Может, обиделась на что-то? Нет, я ничего такого не говорил. По крайней мере, в последние дни. Он развернулся и медленно пошёл в столовую, но мысли остались у двери Лелли. За завтраком он почти не ел, ковыряя овсянку с мёдом и бросая короткие взгляды на пустующий стул рядом с собой. Тот самый стул, на котором Лелли сидела каждое утро на протяжении шести лет. — Где Лелли? — спросила Эмма, наклоняясь к нему через стол. — Не знаю. Сказала, что не хочет завтракать. — Не хочет завтракать? — Эмма нахмурилась. — Это на неё не похоже. Она хоть и мало ест, но никогда не пропускает. — Я в курсе, — сухо ответил Енок. — Я знаю её шесть лет, если ты забыла. — Никто не забыл, — Эмма усмехнулась, но тут же снова стала серьёзной. — Может, мне зайти к ней? Как подруга к подруге. Енок на мгновение задумался. С одной стороны, он хотел сам докопаться до правды. С другой — если Лелли не захотела говорить ему, может, она поговорит с Эммой? Они действительно стали близки за эти годы — не так, как с ним, но достаточно, чтобы делиться тем, чем не делятся с мальчиками. — Зайди, — буркнул он. — Но потом расскажи мне. — Не расскажу, если это будет что-то личное, — честно предупредила Эмма. Енок сжал зубы и ничего не ответил. День тянулся невыносимо. Занятия с мисс Перегрин прошли мимо него — он не мог сосредоточиться на истории имбринских кланов, хотя обычно это была одна из немногих тем, которые его интересовали. Обед он пропустил — просто не пошёл в столовую, оставшись в подвале и бесцельно перебирая инструменты. Марионетка рыцаря, над которой он работал последнюю неделю, лежала на верстаке нетронутая. Что с ней? Почему она не сказала? Она всегда говорит мне всё. Всегда. Даже то, что не говорит другим. Я знаю, что она боится своей способности. Я знаю, что она чувствует себя чудовищем. Я знаю про её родителей. Она рассказала мне это — не Эмме, не мисс Перегрин, мне. А теперь что? Что изменилось? Он резко встал, едва не опрокинув ящик с инструментами, и направился наверх. Хватит гадать. Он снова пойдёт к ней и потребует ответа. Она не имеет права запираться от него. Не после всего, что между ними было. На этот раз Лелли открыла дверь чуть быстрее, но всё равно не сразу. Она выглядела такой же бледной и встревоженной, но теперь к этому добавилась ещё и усталость — словно она провела несколько часов в борьбе с чем-то, что не могла победить. — Енок, — выдохнула она. — Я хочу знать, что происходит, — сказал он без предисловий. — Ты не пришла на завтрак. Ты не пришла на занятия — мисс Перегрин сказала, что ты попросила разрешения остаться в комнате. Ты никогда не пропускаешь занятия. Ты странно выглядишь. Я хочу знать, что случилось. Лелли опустила глаза. Её пальцы нервно теребили край шали, которую она накинула на плечи — ту самую, вязаную, что когда-то дала ей Фиона. Она и сейчас была ей велика. — Пожалуйста, не спрашивай, — прошептала она. — Мне нужно… мне нужна Эмма. Ты можешь позвать её? Пожалуйста. — Эмма? — Енок почувствовал, как внутри что-то неприятно сжалось. — Почему Эмма? Почему не я? — Потому что… — она замялась, подбирая слова. — Потому что это девчачье. Мне нужна… девушка. — Девчачье, — повторил он, чувствуя себя полным идиотом. Какие могут быть «девчачьи» проблемы? Она заболела? Поранилась? Что такого, о чём нельзя рассказать ему? Я её лучший друг. Мы шесть лет вместе. Я знаю, как она дышит во сне — я сто раз засыпал в подвале, пока она читала рядом. Я знаю, какой чай она любит — с мятой, без сахара. Я знаю, что она боится грозы, и всегда сижу с ней у окна, когда гремит. Почему теперь — «девчачье»? — Пожалуйста, — повторила Лелли, и в её голосе прозвучала такая искренняя мольба, что Енок сдался. — Хорошо, — сказал он, отступая на шаг. — Я позову Эмму. Он развернулся и пошёл искать Эмму, и каждый шаг отдавался в груди глухим раздражением. Не на Лелли — на ситуацию. На то, что есть вещи, в которых она предпочла бы видеть рядом кого-то другого, а не его. Я просто хочу помочь. Почему она не даёт мне помочь? Эмму он нашёл в саду — она сидела на бортике фонтана и лениво перебрасывала с ладони на ладонь маленький огонёк. — Лелли просит тебя зайти, — сказал Енок, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Меня? — Эмма погасила огонёк и поднялась. — Что-то случилось? — Не знаю. Она не говорит мне. Сказала, что это «девчачье». Эмма на мгновение замерла, а потом понимающе кивнула. На её лице промелькнуло что-то, чего Енок не смог понять. — Я схожу, — сказала она. — Иди пока… куда-нибудь. — В подвал, — мрачно бросил Енок. — Куда же ещё. Эмма поднималась по лестнице в комнату Лелли, прокручивая в голове возможные причины. Когда она вошла и увидела подругу — скрючившуюся на кровати, бледную, с влажными от слёз глазами — она сразу поняла. — Ох, Лелли, — она присела на край кровати. — У тебя началось? — Что началось? — Лелли подняла на неё испуганный взгляд. — Что со мной? Я… я думала, я умираю. — Ты не умираешь, — Эмма мягко улыбнулась. — Это просто… ну, женское. Месячные. Менструация. У всех девочек это бывает. Просто у тебя случилось в первый раз. — Месячные, — повторила Лелли, словно пробуя слово на вкус. — Я… я слышала о таком. Но я думала, это бывает позже. Или раньше. Я не знаю. — Когда ты попала сюда, ты была совсем ребёнком. А теперь тебе пятнадцать. Это нормально. Это значит, что твоё тело… ну, взрослеет. — Взрослеет? — Лелли посмотрела на свои руки. — Но я не хочу взрослеть. Я хочу остаться здесь, с вами. Навсегда. — Мы все здесь останемся, — Эмма погладила её по плечу. — Мисс Перегрин говорила, что когда-нибудь она создаст петлю. Мы будем жить в одном дне вечно. Но наши тела… они всё равно проходят через определённые этапы, пока мы не застынем окончательно. Это как последний аккорд перед тишиной. Лелли глубоко вздохнула. Слова Эммы помогали — страх понемногу отступал, уступая место усталому облегчению. — Мне нужно… что-то делать? Как-то с этим справляться? — Я сейчас позову мисс Перегрин, — сказала Эмма. — У неё есть специальные вещи для таких случаев. И она лучше меня объяснит. Хотя… — она усмехнулась, — подозреваю, что сегодня вечером нам всем устроят лекцию. — Всем? — Всем девочкам. Готовься. Мисс Перегрин пришла через несколько минут. Она вошла в комнату Лелли с той спокойной уверенностью, которая всегда успокаивала детей — какой бы ни была проблема, мисс Перегрин знала, что делать. — Дорогая моя, — она присела перед Лелли и взяла её холодные руки в свои. — То, что с тобой происходит — совершенно естественно. Это часть взросления. Ты не больна и не умираешь. Ты просто становишься молодой женщиной. — Но я не хочу… — начала Лелли. — Знаю, — мягко перебила мисс Перегрин. — Никто из вас не хочет взрослеть. Поэтому мы здесь. Поэтому существует этот дом и моя забота. Но некоторые вещи всё же происходят — наш организм следует своим законам. То, что случилось с тобой сегодня, будет повторяться раз в месяц. Это неудобно, иногда болезненно, но это не страшно. У меня есть всё необходимое. Она достала из ридикюля несколько предметов — тканевые прокладки, чистую марлю, бутылочку с какой-то настойкой. — Я научу тебя, как этим пользоваться. А вечером я хочу поговорить со всеми девочками дома. Некоторым из вас это ещё предстоит, и я хочу, чтобы вы были готовы. — Спасибо, — прошептала Лелли. Ей всё ещё было неловко, но паника отступила. — А теперь отдыхай. Эмма, принеси ей чай с мятой — знаю, что ты любишь именно такой. Эмма кивнула и вышла, а мисс Перегрин осталась с Лелли, объясняя то, что не объяснили ей родители — то, что она должна была узнать от матери, но не узнала, потому что матери не стало слишком рано. Енок тем временем метался по подвалу. Он пытался работать над рыцарем, но руки не слушались. Забрало, которое он начал вырезать, получилось кривым. Он с раздражением отбросил заготовку и принялся ходить по тесному пространству — шесть шагов туда, шесть обратно. «Девчачье». Что это значит? Болезнь? Боль? Может, она поранилась и не хочет показывать? Нет, Эмма поняла сразу, как только я сказал. Значит, это что-то известное. Что-то, что бывает у всех девчонок. Что бывает у всех девчонок… Он резко остановился. Память услужливо подкинула картинку: библиотека мисс Перегрин. Медицинский раздел. Книги по анатомии, которые он пролистывал пару лет назад из чистого любопытства — ему было скучно, и он читал всё подряд, от ботаники до физиологии. Менструация. Да. Там была глава про это. Так вот что с ней. И она постеснялась сказать мне. Потому что это… ну да, это личное. Это про тело. Про женское тело. Конечно, она не захотела говорить мне. Я бы, наверное, тоже не захотел, будь я на её месте. Но всё равно… обидно. Я же не кто-то. Я — это я. Ближе к вечеру, когда солнце уже клонилось к закату, в дверь подвала постучали. Енок поднял голову от верстака — рыцарь всё ещё был кривым, но он хотя бы перестал делать вид, что работает. Лелли стояла в дверях. Она выглядела немного лучше — уже не такой испуганной, но всё ещё более тихой, чем обычно. Её улыбка была на миллиметр у́же. Движения — на долю секунды медленнее. Голос — на полтона ниже. — Можно к тебе? — Ты же знаешь, что можно. Она прошла и села на свой ящик — тот самый, на котором сидела последние несколько лет. Енок заметил, что она двигается чуть осторожнее обычного, словно боялась сделать резкое движение. — Эмма и мисс Перегрин мне всё объяснили, — сказала она. — Я в порядке. — Ты не выглядишь «в порядке». — Я в порядке, — повторила она. — Просто немного… неловко. — Почему неловко? — Потому что я устроила панику на пустом месте, — она попыталась усмехнуться, но смех вышел скомканным. — Думала, что умираю, а оказывается, это просто… ну, ты понимаешь. — Я не понимаю, — сказал Енок. — Ты мне не сказала. Она опустила глаза. — Я не могла. Это… не для твоих ушей. — Мои уши слышали, как ты рассказываешь о гниющих трупах, с которыми я работал. И тебя это не смущало. — Это другое. — Что может быть более неловким, чем трупы? Лелли молчала. Енок вздохнул и отложил инструменты. — Ладно. Я не давлю. Но ты знаешь, что можешь рассказать мне всё. Всё что угодно. Я не сломаюсь. — Знаю, — тихо ответила она. — Просто иногда… есть вещи, которые легче сказать девочке. Он кивнул, хотя внутри всё ещё саднило. Не обида — скорее, странное чувство, что между ними появилась крошечная трещина. То, о чём она поговорила с Эммой, но не с ним. То, что он не мог понять просто потому, что он мальчик. Вечером, когда все поужинали, мисс Перегрин объявила: — Девочки, после ужина я прошу вас собраться на кухне. У нас будет небольшой разговор. — О чём? — тут же спросила Клэр. — О том, что значит быть девочкой. О вещах, которые вам нужно знать. Клэр скорчила недовольную гримасу — она терпеть не могла «серьёзные разговоры». Фиона понимающе кивнула. Бронвин невозмутимо продолжала есть. Эмма переглянулась с Лелли и ободряюще улыбнулась. Енок, сидевший на своём обычном месте, навострил уши. Собрание для девочек. Значит, это всё-таки то, о чём он подумал. Лекция по женскому организму. Интересно, что именно мисс Перегрин им расскажет? Она наверняка объяснит всё правильно. Лучше, чем мог бы я. Но всё равно… я бы мог просто быть рядом. Мог бы подержать за руку. Сказать, что ничего страшного не случилось. Лелли попрощалась с ним после ужина коротким «Я приду попозже, хорошо?» и исчезла в направлении кухни вместе с другими девочками. Мальчики разбрелись по своим делам — Хью ушёл играть на скрипке, Миллард (судя по хлопнувшей двери) отправился в библиотеку, Гораций закрылся у себя, чтобы записать очередной сон. Джейкоб, который присоединился к дому год назад, отправился в сад — он всё ещё привыкал к жизни среди странных. Енок вернулся в подвал. Но вместо того, чтобы работать, он сидел и смотрел на незаконченного рыцаря, прокручивая в голове события дня. Что-то не давало ему покоя. Какое-то смутное, неоформленное желание — понять. Узнать. Быть в курсе того, что происходит с Лелли, даже если это «девчачье». Она сказала «приду попозже». Значит, после собрания. Интересно, что им там рассказывают? Может, подслушать? Нет, это глупо. Это подло. Подслушивать девчачьи секреты… Но ноги уже несли его наверх. Он сам не понимал, почему ему это было нужно. Может, хотел убедиться, что Лелли в порядке. Может, хотел понять, что такого важного она не могла рассказать ему. А может, просто не мог выносить неведения — того самого чувства, которое разъедало его весь день. Кухня находилась в конце коридора, рядом с кладовой. Енок подошёл на цыпочках и остановился у приоткрытой двери. Голос мисс Перегрин доносился отчётливо — она говорила спокойно, размеренно, как на уроке. — …происходит у всех девочек примерно в возрасте от двенадцати до шестнадцати лет. Это означает, что ваше тело готовится к возможности однажды выносить и родить ребёнка. Это не значит, что вы должны думать об этом сейчас — до этого ещё далеко. Но ваш организм перестраивается. И это совершенно естественно. — А это больно? — донесся тонкий голосок Клэр. — Не у всех. Некоторые чувствуют дискомфорт, у других всё проходит легко. У каждой по-разному. — А у меня когда начнётся? — спросила Фиона. — У всех в своё время, дорогая. Твой организм сам решит, когда будет готов. Енок стоял у двери, затаив дыхание. Он чувствовал себя глупо — взрослый парень подслушивает разговор для девочек. Но что-то удерживало его на месте. — …использовать вот такие прокладки. Их нужно менять несколько раз в день. Если боль сильная, можно заварить ромашку или мяту. И всегда — всегда — вы можете прийти ко мне с любыми вопросами. Ничего не нужно стесняться. Это такая же часть жизни, как дыхание или сердцебиение. Енок услышал шорох — видимо, мисс Перегрин показывала что-то девочкам. И вдруг, бросив случайный взгляд в щель приоткрытой двери, он встретился глазами с Лелли. Она сидела с краю и смотрела прямо на него. На мгновение Енок замер. Лелли не выглядела рассерженной — скорее, удивлённой. Её брови чуть приподнялись, а в золотистых глазах мелькнуло что-то похожее на вопрос. «Ты что тут делаешь?» — спрашивал этот взгляд. Но она не выдала его. Не вскрикнула, не указала пальцем. Просто посмотрела и отвернулась обратно к мисс Перегрин, словно ничего не заметила. Енок отпрянул от двери и быстро, почти бегом, вернулся в подвал. Сердце колотилось как после долгого бега. Она его видела. Видела и промолчала. Защитила его перед остальными — хотя он этого не заслуживал. Она всегда меня защищает. Даже когда я делаю глупости. Даже когда подслушиваю под дверью, как идиот. Через полчаса шаги на лестнице возвестили о приходе Лелли. Она спустилась и остановилась на пороге подвала, скрестив руки на груди. На её лице было странное выражение — не сердитое, но и не весёлое. Скорее, озадаченное. — Ты подслушивал. — Я… — Енок замялся. Отрицать было глупо. — Да. — Зачем? — Я хотел понять, — он вздохнул и сел на свой рабочий табурет. — Ты мне не рассказала. А я… я волновался. — Я же сказала, что это девчачье, — Лелли медленно подошла и села на свой ящик. — Это не значит, что я тебе не доверяю. — Тогда что это значит? Она помолчала, подбирая слова. В подвале трещали свечи, и их неровный свет метался по стенам, как стая невидимых птиц. — Это значит, что я стесняюсь. Мне пятнадцать, Енок. Моё тело меняется, и это… странно. Неловко. Я даже сама до конца не понимаю, что происходит. А ты — ты парень. Как я могла бы объяснить тебе то, что сама не понимаю? — Но Эмме ты сказала. — Эмма — девушка. Она через это проходила. Она сразу поняла, что со мной, просто взглянув на меня. Енок замолчал. Он понимал её логику — правда, понимал. Но это не делало ситуацию менее неприятной. — Я просто хочу, чтобы ты знала, что можешь обращаться ко мне, — наконец сказал он. — С чем угодно. Даже с… этим. — Знаю, — она слабо улыбнулась. — Правда, знаю. Просто иногда нужно время, чтобы привыкнуть к мысли, что тебе можно рассказать всё. — Я подожду, — сказал он. — Я всегда жду. Повисла пауза. Тишина в подвале была уютной, привычной — они провели здесь сотни часов, и это место давно стало их общим убежищем. Но сейчас в тишине было что-то новое. Какая-то недосказанность, которую оба чувствовали, но не знали, как разрешить. — Спасибо, — тихо сказала Лелли. — За что? — За то, что волновался. За то, что не стал давить утром, когда я просила уйти. За то, что позвал Эмму. За то, что… — она запнулась. — За то, что ты есть. — Я просто был рядом, — пожал плечами Енок. — Нет, — она покачала головой. — Ты делаешь гораздо больше. Ты не просто рядом. Ты… — она снова запнулась, подбирая слова. — Ты якорь. Мой якорь. Даже когда всё странно и страшно, я знаю: ты здесь, в подвале, строгаешь своих рыцарей. И от этого мир становится на место. Енок не знал, что ответить. Он не привык к таким словам — тёплым, искренним, без тени насмешки. В груди разлилось что-то горячее и одновременно щемящее. — Ты тоже, — сказал он хрипловато. — Тоже якорь. Мой. Она улыбнулась — на этот раз по-настоящему, широко и светло, как не улыбалась весь день. А потом сделала то, чего никогда не делала раньше. Она встала, подошла к нему и обняла. Енок замер. Лелли обнимала его — обнимала впервые за шесть лет. Её руки, тонкие и лёгкие, обвились вокруг его плеч, а рыжая голова уткнулась куда-то в плечо. Он почувствовал запах мяты и чего-то ещё — наверное, того мыла, которым пользовалась мисс Перегрин. — Что ты делаешь? — спросил он, но руки сами поднялись и легли ей на спину. — Обнимаю. Ты против? — Нет, — сказал он быстрее, чем собирался. — Я не против. Они стояли так несколько долгих мгновений. Енок чувствовал, как бьётся её сердце — спокойно, ровно — и как она постепенно расслабляется в его руках. Ему было странно и одновременно удивительно приятно. Словно кусочек пазла, который он и не думал искать, внезапно встал на место. — Ты всё ещё считаешь себя чудовищем? — спросил он тихо. — Иногда, — прошептала она ему в плечо. — Ты не чудовище. Ты — Лелли. Самая странная из всех странных, кого я знаю. И я знаю тебя шесть лет. Подумай, сколько странных я видел. Она тихо рассмеялась — щекотно, прямо ему в ключицу. — Это, наверное, лучший комплимент, который ты мне делал. — Я вообще не делаю комплиментов. — Значит, это первый. Я запомню. Она отстранилась, но не отошла далеко — осталась стоять рядом, поправляя свои рыжие косы, которые немного растрепались. — Знаешь, — сказала она, — когда мисс Перегрин рассказывала про взросление, она сказала, что это естественно. Что тело просто готовится. Но я… — она замялась. — Я не хочу взрослеть. Не хочу, чтобы что-то менялось. Я хочу, чтобы мы всегда были здесь. В этом подвале. С твоими марионетками. — Мы будем, — твёрдо сказал Енок. — Мисс Перегрин говорила про петлю. Когда-нибудь она её создаст, и мы застрянем в одном дне навсегда. И будем жить в этом дне. Ты, я, Эмма, все остальные. Никаких взрослений. — Обещаешь? — Я не мисс Перегрин. Я не могу обещать за неё. — Тогда пообещай за себя. Просто будь рядом. Всегда. Даже когда я странная и стеснительная и запираюсь у себя в комнате. — Это я могу, — он серьёзно кивнул. — Обещаю. Лелли снова улыбнулась, и в этот раз улыбка была совсем прежней — тёплой, спокойной, с теми едва заметными ямочками у уголков губ, которые появлялись, только когда она улыбалась по-настоящему. — Тогда всё хорошо, — сказала она. — Покажи, как там твой рыцарь? Он всё ещё кривой? — Я его переделаю. — Я помогу. — Ты всегда помогаешь. — Я знаю, — она взяла с верстака стамеску и протянула ему. — Держи. Тебе понадобится. Енок взял инструмент и усмехнулся. Всё вставало на свои места. Подвал, свечи, деревянные заготовки и рыжая девушка, сидящая на старом ящике с книгой на коленях. Его якорь. Его странная, тихая, незаменимая Лелли. --- Лелли сидела и смотрела, как Енок строгает новую деталь для рыцаря. Он хмурился — всегда хмурился, когда работал, — и от этого между бровями залегала вертикальная складка. Ей нравилось смотреть, как он работает. Это было так же успокаивающе, как шум дождя за окном. Сегодня он сказал ей «ты тоже якорь. Мой». Всего два слова, но они всё ещё звенели у неё в ушах. Он никогда не говорил ничего подобного. Может, это взросление влияет на них обоих? Может, они оба меняются, даже не замечая этого? Она боялась взросления. Боялась, что всё станет по-другому — сложнее, запутаннее. Но сейчас, в этом подвале, ей казалось, что ничего не изменится. Что бы ни происходило с её телом, они останутся теми же — Енок и Лелли, мальчик с мрачным лицом и девочка, которая подаёт ему стамески. Это было самое важное. Енок смотрел на рыцаря и думал о том, как она обняла его. Это было неожиданно. Это было странно. Это было… хорошо. Он не любил прикосновений. Они всегда казались ему либо фальшивыми, либо опасными. Но когда Лелли обняла его, всё было иначе. Это было как поставить на место последнюю деталь в сложном механизме — щелчок, и всё заработало. «Мой якорь». Она сказала это первой. А он повторил, потому что это была правда. Он не знал, как назвать то, что между ними, но если это называется «якорь» — хорошо. Пусть будет якорь. Главное, чтобы она всегда была рядом. Всегда сидела на своём ящике. Всегда подавала инструменты. Всегда смотрела на его работу с тем восхищением, которое грело сильнее любой похвалы. И пусть у неё бывают «девчачьи» штуки, о которых ей легче поговорить с Эммой. Он справится. Он подождёт. Он будет рядом — всегда, как обещал.