5. Новенький

В подвале пахло деревом, пылью и временем. Енок стоял посреди этого затхлого царства, уперев руки в бока, и оглядывал свои владения с видом полководца, оценивающего поле боя перед решающим сражением. Шесть лет он работал здесь. Шесть лет эти каменные стены слушали скрежет его ножа, вдыхали древесную стружку и хранили его секреты — от первых неуклюжих марионеток до сложных механических фигур, которые могли двигаться почти как живые. — Ты уверен, что хочешь перетащить всё это наверх? — раздался тихий голос за спиной. Лелли стояла на лестнице, склонив голову набок, и разглядывала горы инструментов, заготовок, полуготовых кукол и просто деревянных обрезков, которые Енок зачем-то хранил. В её золотистых глазах плясали искорки — то ли веселья, то ли удивления. — Мисс Перегрин сказала, что я могу, — ответил Енок. — Комната всё равно большая, а здесь сыро. Дерево портится. Да и свет нормальный только наверху — надоело глаза ломать при свечах. Она разрешила занять ту просторную комнату, где раньше пылился хлам. Так что да, тащить буду всё. — Тогда я помогу, — Лелли сделала шаг вниз, но Енок выставил руку, преграждая ей путь. — Стоять. — Что? — Ты — не поможешь. — Почему? — она нахмурилась, и между рыжих бровей пролегла крошечная складочка. — Я сильная. — Ты? Сильная? — Енок фыркнул и окинул её демонстративным взглядом с головы до ног. — Лелли, посмотри на себя. Ты весишь меньше, чем вон тот ящик с инструментами. Честное слово, любой из этих сундуков весит больше, чем ты. — Это неправда. — Правда. Я могу тебя поднять одной рукой, и ты это знаешь. Так что нет. Ты будешь сидеть в углу и читать свою ботанику. Или что ты там сейчас читаешь. — Я не настолько слабая, — возразила она, но без особой уверенности. — Я этого не говорил. Я сказал, что ты весишь меньше ящика. Это разные вещи, — Енок взял ближайший сундук и с натугой поднял его. — Видишь? Тяжёлый. А ты — нет. Поэтому иди и сядь. Я сам. Лелли вздохнула — этот вздох был полон той особой покорности, которая давалась ей без труда, — и отступила на несколько ступенек вверх. — Ты невыносим, — тихо сказала она, но без злости. — Знаю. Но зато у тебя спина не будет болеть. Он опять это делает, — думала Лелли, поднимаясь по лестнице. — Опекает. Заботится. И ведь даже не замечает, что каждый раз, когда он говорит «не трогай тяжёлое», это звучит громче любых слов. Почему он так боится, что я могу пораниться? Я не хрустальная. Она остановилась у двери в подвал и оглянулась. Енок уже тащил сундук к лестнице, напрягая плечи, и что-то бурчал себе под нос про неправильно упакованные стамески. Она улыбнулась — той самой почти незаметной улыбкой, которая появлялась у неё только в его присутствии. Ну и пусть. Пусть таскает. Ему это, кажется, даже нравится. Переезд занял почти весь день. Енок курсировал между подвалом и новой комнатой с упорством муравья, перетаскивающего соломинки. Лелли всё-таки не усидела на месте — она носила лёгкие вещи: свёртки с нитями, маленькие коробочки с фурнитурой, чертежи. Каждый раз, когда она бралась за что-то относительно тяжёлое, Енок немедленно это отбирал. — Я сказал — не трогай, — говорил он в пятый раз, забирая у неё из рук средних размеров ящик с шарнирами. — Он почти ничего не весит! — Для меня — да. Для тебя — нет. Сядь. — Я уже сидела! — Посиди ещё. Книжку почитай. Лелли закатила глаза — жест, который она редко себе позволяла, но Енок умудрялся довести до этого даже её. Однако спорить она не стала. Просто села на подоконник в новой комнате, подобрав под себя ноги, и действительно раскрыла книгу — на этот раз это была не ботаника, а сборник старых имбринских легенд. — Слушай, тут написано, что раньше имбрины могли жить вечно, — сказала она через некоторое время. — Они и сейчас могут. Мисс Перегрин вон сколько живёт. — Нет, я имею в виду — совсем вечно. Без петли. Просто не старели. — Может, это легенда, — Енок водрузил на верстак очередной ящик и вытер пот со лба. — Может, правда. Какая разница? Важно то, что мы здесь и сейчас. — Философ, — хмыкнула Лелли. — От рыжей слышу. Она фыркнула — не обидно, а скорее дружески. За шесть лет они научились безошибочно различать интонации друг друга. «Рыжая» в устах Енока давно перестало быть оскорблением. Теперь это звучало почти как ласковое прозвище. К вечеру новая мастерская была обустроена. Комната находилась на втором этаже, рядом с комнатой самого Енока, и из окна открывался вид на сад. Верстак встал у стены, полки заняли инструменты, а в углу примостился всё тот же старый ящик — Лелли настояла, чтобы его тоже подняли. — Это моё место, — сказала она. — Без него никак. — Ты привязалась к ящику? — удивился Енок. — Я привязалась к тому, что на нём сижу. И к тому, кто работает за этим верстаком. Это взаимосвязано. Он ничего не ответил, но когда перетаскивал ящик наверх, нёс его особенно осторожно. Следующий день начался с того, что мисс Перегрин собрала всех в гостиной после завтрака. Она стояла у камина, прямая как струна, в своём неизменном тёмно-синем платье, и её острый птичий взгляд обводил воспитанников по очереди. — Сегодня у нас важное дело, — объявила она. — Неподалёку отсюда, в соседней деревне, уже несколько дней находится один странный юноша. Он потерян, напуган и не понимает, что с ним происходит. Ему семнадцать, он совсем один, и ему нужна наша помощь. — Что за способность? — тут же спросил Миллард, чей голос раздался откуда-то слева, хотя самого его видно не было. — Этого я пока не знаю, — ответила мисс Перегрин. — Но он один из нас, и наш долг — найти его. — А почему вы сами не пойдёте? — спросил Гораций, поправляя очки. — Потому что для того, чтобы привести его сюда, нужно сначала установить контакт. Взрослая имбрина может его испугать. А дети — особенно такие, как вы, — вызовут меньше подозрений. Енок, сидевший в своём углу с книгой, даже не поднял головы. Очередной новенький. Сколько их уже было? Джейкоб год назад, до него — ещё кто-то. Дом постоянно пополнялся, и Енок давно перестал этому удивляться. — Лелли, — продолжила мисс Перегрин, — ты пойдёшь. — Я? — Лелли, сидевшая рядом с Эммой, удивлённо подняла брови. — Да. Твоя способность — эмпатия — поможет установить контакт. Ты почувствуешь, если что-то пойдёт не так. Кроме того, ты умеешь успокаивать людей одним своим присутствием. — Я… хорошо, — Лелли кивнула, хотя на её лице промелькнула тень сомнения. Она никогда не любила выходить за пределы приюта. Внешний мир был слишком громким — в прямом смысле. Чужие эмоции обрушивались на неё как водопад, и требовалось время, чтобы привыкнуть. — Также пойдут Бронвин, — мисс Перегрин кивнула на мускулистую девочку, — и близнецы. — Близнецы? — переспросила Эмма. — Но они же… ну, вы знаете. — Именно поэтому. Если юноша попытается сбежать или проявит агрессию, одного взгляда Ха и Рамы будет достаточно, чтобы его остановить. Разумеется, они будут в костюмах и не снимут масок без крайней необходимости. Близнецы, сидевшие на дальнем диване, никак не отреагировали на свои имена. Они вообще редко реагировали — два маленьких существа, закутанные в плотную ткань с головы до ног, в масках, полностью скрывающих лица. Они никогда не говорили, только иногда издавали тихие, мелодичные звуки, понятные лишь друг другу и мисс Перегрин. — Бронвин, — продолжила имбрина, — ты — физическая защита. Если что-то случится, ты справишься. — Я справлюсь, — кивнула Бронвин, и в её голосе прозвучала та спокойная уверенность, которая всегда поражала окружающих. В двенадцать лет она могла поднять взрослого мужчину одной рукой — и при этом никогда не хвасталась этим. — Отправляетесь после обеда, — заключила мисс Перегрин. — Лелли, подойди ко мне позже, я дам тебе указания. Енок оторвался от книги. Что-то в этом плане ему не нравилось. Лелли — за пределами приюта? Без него? — Почему Лелли? — спросил он, и его голос прозвучал резче, чем он хотел. — Я уже объяснила, — спокойно ответила мисс Перегрин. — Там может быть опасно. — Именно поэтому с ней идут Бронвин и близнецы. А ты, Енок, останешься здесь. — Я не говорил, что пойду, — буркнул он. — Просто спросил. Лелли бросила на него быстрый взгляд — тот самый, который означал «не волнуйся, всё будет хорошо». Он промолчал, но внутри поселилось смутное беспокойство. Она сильная, — думал он, глядя, как Лелли выходит из гостиной вслед за мисс Перегрин. — Она умная. Она чувствует опасность за милю. Но она такая хрупкая. И этот новенький… ему семнадцать. Почти взрослый парень. Что, если он агрессивный? Что, если… Глупости. С ней Бронвин. С ней близнецы. Она справится. Но за книгу он больше не взялся. Экспедиция вышла после обеда. Солнце уже начало клониться к горизонту, окрашивая небо в бледно-оранжевые тона. Лелли, Бронвин и близнецы вышли за ворота приюта и направились по просёлочной дороге. Мисс Перегрин объяснила координаты — старый амбар на окраине деревни, где, по слухам, прятался новый странный. Лелли шла молча, пытаясь привыкнуть к шуму внешнего мира. Он накатывал волнами — обрывки чужих эмоций, приглушённые расстоянием, но всё равно ощутимые. Где-то далеко женщина спорила с мужем — злость, обида. Ближе — ребёнок играл с собакой — радость, смех. Ещё ближе — старик сидел на крыльце, глядя на дорогу, — одиночество, усталость. Она глубоко вдохнула и сосредоточилась. Мисс Перегрин учила её ставить ментальные барьеры — не отгораживаться от мира полностью, но фильтровать шум. Это требовало усилий, но с каждым разом становилось легче. — Ты в порядке? — спросила Бронвин, заметив, что Лелли нахмурилась. — Да. Просто… тут громко. Но я справлюсь. Близнецы шли позади. Их шаги были почти беззвучными, а костюмы, скрывающие их с головы до ног, делали их похожими на двух маленьких призраков. Один из них — кажется, Ха — тихо пискнул что-то, и второй ответил таким же звуком. Лелли не понимала их языка, но чувствовала их эмоции: спокойствие, сосредоточенность, лёгкое любопытство. Старый амбар показался через полчаса ходьбы. Он стоял на отшибе — покосившееся деревянное строение с провалившейся крышей и заколоченными окнами. Вокруг не было ни души, только ветер гулял в высокой траве. — Там? — спросила Бронвин. — Да, — Лелли прислушалась к своим ощущениям. — Там кто-то есть. Страх. Много страха. И одиночество. Очень сильное. — Ну, пошли знакомиться, — Бронвин расправила плечи и направилась к амбару. Внутри было темно и пахло прелой соломой. В дальнем углу, сжавшись в комок, сидел парень. Он был высокий — даже сидя на корточках, он казался крупным, — с тёмными взлохмаченными волосами и серыми глазами, которые смотрели на вошедших с выражением загнанного зверя. Одежда на нём была грязной и рваной, на скуле красовался свежий синяк. — Не подходите, — хрипло сказал он. — Мы не причиним тебе вреда, — мягко произнесла Лелли, останавливаясь в нескольких шагах. — Меня зовут Лелли. Это Бронвин, а это близнецы. Мы такие же, как ты. — Какие «такие же»? — в его голосе прозвучала горькая усмешка. — Странные? Уроды? Чудовища? — Странные, — спокойно подтвердила Лелли. — И мы пришли помочь. Парень поднял голову и посмотрел на неё — по-настоящему посмотрел, а не просто скользнул взглядом. Его серые глаза встретились с её золотистыми, и что-то в его лице дрогнуло. — Ты… ты правда странная? — спросил он. — Да. Я чувствую то, что чувствуют другие. Это называется эмпатия. И прямо сейчас я чувствую, что тебе очень страшно. Но ещё я чувствую, что ты не опасный. Ты просто запутался. — Откуда ты знаешь? — Я просто знаю, — она улыбнулась — той самой мягкой, успокаивающей улыбкой, которая всегда действовала даже на самых нервных новичков. — Пойдём с нами. У нас есть дом, где живут такие, как мы. Там безопасно. Там мисс Перегрин — она имбрина, она защищает нас. — Имбрина? — парень нахмурился. — Это ещё кто? — Птица, которая заботится о своём гнезде, — сказала Лелли. — Идём. Здесь холодно и сыро, а у нас есть горячий чай и еда. Парень колебался. Его взгляд метался между Лелли, Бронвин и двумя закутанными фигурами, которые молча стояли у входа. Но в конце концов он медленно поднялся. Он оказался ещё выше, чем думала Лелли, — почти на голову выше Енока, с широкими плечами и большими руками, которые сейчас беспомощно висели вдоль тела. — Меня зовут Рэш, — сказал он. — Рэш Клауд. В приют они вернулись, когда солнце уже почти село. Мисс Перегрин ждала их на крыльце, и при виде нового странного её лицо осветилось той особой, материнской теплотой, которая всегда появлялась, когда в дом прибывал очередной потерянный ребёнок. — Добро пожаловать, Рэш, — сказала она. — Проходи. Ты в безопасности. Рэш, всё ещё озирающийся по сторонам, вошёл в дом. Лелли шла рядом с ним, чувствуя его эмоции — они постепенно менялись: страх отступал, уступая место изумлению и осторожной надежде. Дети, собравшиеся в гостиной, встретили новенького с любопытством. Эмма приветливо помахала рукой. Фиона пододвинула к нему поближе свой любимый саженец — роза благоухала на всю комнату. Клэр, как обычно, первая подбежала знакомиться. — Привет! Я Клэр! Мне двенадцать! А тебе сколько? А что ты умеешь? А хочешь печенье? — она тараторила с такой скоростью, что Рэш только моргал. — Клэр, дай человеку вздохнуть, — улыбнулась Эмма, оттаскивая младшую за плечи. — Добро пожаловать. Я Эмма. Не обращай внимания на суету — у нас тут всегда так. — Спасибо, — Рэш неуверенно улыбнулся. — Я Рэш. Мне семнадцать. А что я умею… — он запнулся. — Я, кажется, умею разговаривать с животными. Они меня слушаются. Иногда. — Разговаривать с животными? — оживился Хью. — Это круто! У меня пчёлы внутри живут, можешь с ними поболтать? — Что у тебя внутри? — глаза Рэша расширились. — Пчёлы! — Хью гордо выпятил грудь. — Они жужжат, но мне не мешают. Хочешь послушать? — Как-нибудь потом, — осторожно сказал Рэш. Енок в гостиную не вышел. Он сидел наверху, в новой мастерской, и нервно постукивал пальцами по верстаку. Лелли вернулась — это главное. Она в порядке — это ещё важнее. Но то, что с ней пришёл какой-то семнадцатилетний парень, который теперь будет жить в доме, вызывало у него странное, незнакомое чувство. Ревность, — услужливо подсказал внутренний голос. — Это называется ревность. Ты ревнуешь. — Ничего я не ревную, — буркнул Енок вслух. — Просто не люблю новеньких. Но внутренний голос продолжал нашёптывать. За ужином все собрались за большим столом. Мисс Перегрин посадила Рэша на почётное место — поближе к себе, чтобы он чувствовал себя защищённым. Лелли сидела на своём обычном месте — рядом с Еноком, который наконец-то спустился из мастерской. Рэш заметил Лелли почти сразу. И это было заметно. — Ты та девушка, что пришла за мной в амбар, — сказал он, наклоняясь к ней через стол. — Я хотел поблагодарить. Если бы не ты, я бы, наверное, там и остался. — Не стоит благодарности, — Лелли вежливо улыбнулась. — Это мисс Перегрин отправила меня. Я просто выполняла поручение. — Но ты меня успокоила. Я был… в плохом состоянии. А ты сказала пару слов, и мне стало легче. Это твоя способность? — Да. Эмпатия. — Потрясающе, — Рэш улыбнулся. — Ты удивительная. Енок, сидевший рядом с Лелли, сжал вилку так, что побелели костяшки. Он ничего не сказал — он вообще редко говорил на общих ужинах. Но атмосфера вокруг него сгустилась настолько, что даже Миллард, невидимый, но присутствующий, тихо присвистнул. Лелли, разумеется, чувствовала эмоции Енока. Они были похожи на грозовую тучу — мрачные, напряжённые, полные раздражения. Но она не показывала виду, что замечает это, и продолжала вежливо, но сдержанно отвечать Рэшу. — Расскажи нам о себе, — попросила Эмма, отвлекая внимание на себя. — Откуда ты? Как понял, что странный? Рэш помрачнел. — Я вырос в Лондоне. Мать умерла, когда мне было десять. Отец… — он запнулся. — Отец не понимал. Когда я начал говорить, что слышу животных, он отвёл меня к доктору. А доктор сказал, что это психическое расстройство. Меня пытались лечить — таблетками, процедурами, — он невесело усмехнулся. — В шестнадцать я сбежал. Скитался по стране, перебивался случайными заработками. А потом каким-то образом оказался здесь. Сам не знаю как. — Это судьба, — сказала Фиона, поглаживая лепесток своей розы. — Все мы каким-то образом оказываемся здесь. Мисс Перегрин говорит, что дом зовёт странных. — Дом зовёт странных, — задумчиво повторил Рэш. — Красиво сказано. — Ты должен остаться, — горячо сказал Хью. — Здесь безопасно. И весело. И мисс Перегрин варит лучший какао в мире! — Остаться, — задумчиво произнесла Клэр. — Да, оставайся! У нас давно не было новеньких. Со времён Джейкоба. — Я здесь всего год, — заметил Джейкоб. — Ну, год — это большой срок! Мисс Перегрин подняла руку, призывая к тишине. — Рэш, ты, безусловно, можешь остаться здесь столько, сколько захочешь. Дом открыт для тебя. Но выбор за тобой. Рэш оглядел сидящих за столом. Его взгляд задержался на Лелли дольше, чем на других. — Я… я хотел бы остаться. Если можно. — Конечно можно! — хором отозвались несколько детей. И тут раздался голос Енока: — А никто не спросил, хочет ли он сам? Может, ему не нужна наша благотворительность. За столом повисла тишина. Мисс Перегрин строго посмотрела на Енока, но ничего не сказала. Рэш перевёл на него удивлённый взгляд. — Я… вообще-то я хочу остаться, — сказал он. — Но спасибо, что спросил. — Я не спрашивал, — буркнул Енок и уткнулся в свою тарелку. Что он делает? — думала Лелли, чувствуя, как от Енока расходятся волны глухого раздражения. — Почему он пытается выгнать человека, которого мы только что нашли? Это непохоже на него. Он никогда не был радушным, но он никогда и не вредил новеньким специально. Что с ним? Хью, сидевший дальше по столу, прищурился и посмотрел на Енока. Потом перевёл взгляд на Лелли. Потом на Рэша. И широкая, понимающая улыбка расползлась по его лицу — та самая улыбка, которая обычно предвещала какую-нибудь неловкую выходку. — Слушай, Рэш, — громко сказал Хью, — ты не обращай внимания на Енока. Он просто ревнует Лелли. Ложка выпала из руки Лелли и со звоном ударилась о тарелку. Бронвин поперхнулась чаем. Эмма закашлялась, пытаясь скрыть смех. Гораций поправил очки. Клэр с любопытством завертела головой. Рэш удивлённо поднял брови. Енок замер на месте, словно превратился в одну из своих марионеток, у которой разом оборвали все нити. — Что? — переспросил Рэш. — Ревнует? Мы же только познакомились. — Это неважно! — Хью уже нёсся на всех парах, не замечая, как лицо Енока мрачнеет с каждой секундой. — У них с Лелли это… ну, они всегда вместе. Уже сто лет. И когда ты начал ей улыбаться, Енок сразу как ёж — иголки во все стороны. Ты не смотри, он вообще-то добрый, просто… — Заткнись, Хью. Голос Енока прозвучал как удар хлыста. В столовой стало так тихо, что было слышно, как в камине трещат дрова. — Но я же правду говорю, — растерянно сказал Хью. — Ты не правду говоришь, а чушь несёшь, — Енок встал из-за стола, и его тёмные глаза полыхали такой яростью, какой Лелли не видела в них уже много лет. — Лелли мне никто. Мы просто друзья. И она мне никто. И если она захочет выйти замуж хоть за Рэша, хоть за кого угодно — мне не будет до этого дела. Вообще. Совсем. Он резко отодвинул стул и, не глядя ни на кого, вышел из столовой. Его шаги простучали по коридору и стихли где-то в направлении лестницы. Лелли осталась сидеть на своём месте, глядя в тарелку. Её лицо было спокойным — она слишком хорошо научилась скрывать эмоции за годы практики. Но внутри у неё что-то оборвалось. «Она мне никто». Эти три слова звенели у неё в ушах, заглушая всё остальное. Она знала, что Енок часто говорит то, чего не думает. Знала, что он защищается, когда ему больно или стыдно. Знала, что он не хотел ранить её специально. Но слова всё равно ранили. Я знаю, что он не это имел в виду. Знаю. Но почему так больно? Почему «она мне никто» звучит как приговор? Может, потому что я боюсь, что это правда? Что я для него действительно никто? Что он просто привык ко мне за шесть лет, как привыкают к старой мебели? — Лелли, — тихо позвала Эмма, наклоняясь к ней. — Ты как? — Всё нормально, — Лелли подняла голову и улыбнулась. Улыбка вышла идеальной — ровной, спокойной, почти настоящей. — Правда. Ничего страшного. Енок просто вспылил, вы же его знаете. — Да, но он сказал глупость, — Эмма нахмурилась. — Он часто говорит глупости. Ничего нового. Рэш переводил взгляд с одного на другого и явно чувствовал себя неловко. — Я не хотел вызывать проблемы, — начал он. — Если мой приход кого-то расстроил… — Нет-нет, — перебила Эмма. — Ты здесь ни при чём. Это наши внутренние разборки, не обращай внимания. — Точно? — Рэш посмотрел на Лелли. — Точно, — подтвердила она и даже улыбнулась. — Правда. Ты не виноват. Но когда ужин закончился и все разошлись, Лелли не пошла в мастерскую, хотя обычно каждый вечер проводила там. Она поднялась в свою комнату, закрыла дверь и села на кровать, поджав под себя ноги. Она не плакала — она давно не плакала, с тех самых пор, когда умерли родители. Но внутри было пусто и холодно, как в том амбаре, где они нашли Рэша. «Она мне никто». Шесть лет. Шесть лет я рядом. Всегда рядом. Когда ему плохо, когда ему хорошо, когда он строгает дурацких кукол и молчит. Я знаю его лучше, чем кто-либо. Я чувствую его настроение, даже когда он сам его не понимает. И после всего этого — «никто»? Он не это имел в виду. Не это. Он просто защищался. Он не хотел. Она повторяла это как мантру, но легче не становилось. Следующие два дня Лелли вела себя почти как обычно. Почти — потому что те, кто знал её хорошо (а таких было немного: Эмма, мисс Перегрин и, конечно, Енок), замечали разницу. Улыбка была чуть уже. Смех — чуть тише. Слова — чуть реже. С Рэшем она держалась неизменно вежливо, но при любой возможности уходила от разговора, ссылаясь на дела. Рэш, надо отдать ему должное, не навязывался. Он вообще оказался славным парнем — немного неуклюжим, немного застенчивым, несмотря на внушительный рост. Он быстро нашёл общий язык с Джейкобом и Хью, помогал Бронвин таскать дрова для камина и даже попытался подружиться с Миллардом, хотя разговаривать с пустым местом ему было непривычно. Но к Лелли он больше не подходил с тем вниманием, которое так разозлило Енока. То ли почувствовал неловкость, то ли понял что-то, то ли просто решил не вмешиваться. Енок всё это время почти не выходил из мастерской. Он сидел над своим рыцарем, но работа не клеилась. Забрало, которое он переделывал уже третий раз, опять вышло кривым. Я идиот. Полный, абсолютный идиот. Он со стуком положил стамеску на верстак и уставился в окно. Солнце садилось за верхушки дубов, и небо окрашивалось в те же цвета, что и волосы Лелли — медь, золото, тёмный янтарь. «Она мне никто». Кому я это сказал? Зачем? Как язык повернулся? Она — единственный человек, которому я доверяю полностью. Единственный, кто знает обо мне всё — и про марионеток, и про телекинез, и про то, что я иногда просыпаюсь по ночам от кошмаров и не могу уснуть до утра. Единственный, кто приносит мне чай, когда я работаю допоздна, и кто сидит рядом, не требуя разговоров. И я назвал её «никто»? При всех. При этом новеньком. При младших. Как будто она пустое место. Он вспомнил, как Лелли улыбнулась после его слов — той самой спокойной, выдержанной улыбкой, за которой она прятала боль. И от этого воспоминания ему стало ещё хуже. Она обиделась. Я знаю, что обиделась. Она никогда не показывает, когда ей больно, но я-то вижу. Я вижу, что она не приходит в мастерскую. Что она сидит с Эммой в саду, а не со мной в комнате. Что она отвечает мне коротко, когда я спрашиваю. Он просидел так до темноты, а потом решился. Лелли была в своей комнате. Она сидела у окна и смотрела на звёзды, когда в дверь постучали. Три коротких удара — она сразу узнала этот стук. — Войди, — тихо сказала она. Енок вошёл и остановился у порога. В комнате было темно — только лунный свет падал на пол, расчерчивая его бледными квадратами. Лелли сидела на подоконнике, обхватив колени руками, и её рыжие волосы в лунном свете казались серебряными. — Привет, — сказал он. — Привет. Повисла пауза. Енок не знал, с чего начать. Он вообще не умел извиняться — за шесть лет ему не приходилось этого делать, по крайней мере, перед ней. — Лелли, я… — Не надо, — перебила она. — Ты не должен ничего говорить. Я понимаю. — Нет, не понимаешь. — Он подошёл ближе и сел на стул напротив окна. — Я должен. Я сказал идиотскую вещь. Не просто идиотскую — ужасную. Ты — не никто для меня. Ты — самый важный человек в этом доме. Вообще самый важный. Я просто… я разозлился на Хью за то, что он выставил меня дураком перед всеми. И я ляпнул то, чего совсем не думаю. Лелли молча слушала, не поворачивая головы. — Я не хочу, чтобы ты выходила замуж за Рэша, — продолжил Енок. — Или за кого-то ещё. Не сейчас. Не в ближайшие сто лет. Ты… — он запнулся. — Ты моя. В смысле… не в смысле собственности. А в смысле — моя. Как друг. Как самый близкий друг. Как человек, которого я не хочу терять ни при каких обстоятельствах. — Ты меня не потеряешь, — тихо сказала Лелли. — Я знаю. Но я испугался. — Чего? — Что появится кто-то, кто будет тебе интереснее, чем я. Кто-то, кто не говорит гадости за ужином. Кто-то, кто не мрачный и не закрытый. И ты поймёшь, что со мной тебе скучно, и уйдёшь. Лелли наконец повернулась к нему. В лунном свете её глаза казались почти чёрными — глубокими, как ночное небо за окном. — Енок, — сказала она медленно, — мне с тобой никогда не скучно. Ты самый не-скучный человек из всех, кого я знаю. Ты раздражающий, упрямый и иногда невыносимый, но скучный — никогда. — Это комплимент? — Это правда. Ты просил меня обращаться к тебе за помощью в любом вопросе. Теперь я прошу тебя о том же: если тебя что-то беспокоит — скажи мне. Не ляпай идиотские фразы при всех. Скажи мне. Я пойму. Я всегда понимаю. — Знаю, — он опустил голову. — Прости меня. — Прощаю. Он встал со стула и, повинуясь какому-то неожиданному порыву, шагнул к ней. А потом сделал то, чего никогда не делал раньше, — обнял её первым. Лелли на мгновение замерла от неожиданности, но тут же обхватила его руками в ответ. Они стояли у окна, в лунном свете, и Енок чувствовал, как постепенно отпускает давящее чувство вины, которое мучило его два дня. Она простила. Она всегда прощает. Она понимает. Она обнимает меня в ответ. Тепло. Спокойно. Как будто ничего и не было — но было. Я снова обидел её и снова прощён. Сколько раз это повторится? Я должен перестать быть идиотом. Должен научиться говорить. Для неё — должен. — Ты пахнешь деревом, — тихо сказала Лелли ему в плечо. — Это плохо? — Нет. Это приятно. Это пахнешь ты. — Странный комплимент. — Ты же знаешь, я вообще странная. — Самая странная. И самая… — он не закончил. Слово «любимая» было слишком новым, слишком большим, чтобы произнести его вслух. Но, кажется, она и так поняла — потому что её руки сжались на его спине чуть крепче. Вечером того же дня мисс Перегрин собрала всех в гостиной для традиционного просмотра снов. Это была одна из немногих традиций, которые Енок не игнорировал полностью — сны Горация действительно заслуживали внимания. Иногда они были смешными, иногда — жуткими, иногда — пророческими до мурашек. Дети расселись на диванах и креслах. Близнецы заняли свой обычный угол — две закутанные фигуры, неподвижные и безмолвные. Клэр забралась с ногами в кресло и прижимала к себе подушку. Хью устроился на полу, прислонившись к ноге Бронвин. Эмма и Фиона сидели вместе, а Джейкоб — чуть поодаль, он ещё не до конца привык к этой процедуре. Рэша тоже позвали — он сидел с краю, всё ещё осваиваясь. Енок и Лелли сели рядом на маленьком диване у окна. Она сидела, как обычно, чуть с краю, а он — слева от неё, и между ними было не больше ладони расстояния. Гораций вышел в центр комнаты. Он был в своём лучшем костюме — светлая рубашка, жилет, идеально завязанный галстук — и держался с тем артистичным достоинством, которое всегда появлялось у него перед демонстрацией. — Дамы и господа, — объявил он. — Сегодня я покажу вам несколько фрагментов. Один из них, признаюсь, немного… необычный. Но мисс Перегрин дала разрешение. — Что за фрагмент? — тут же спросила Клэр. — Увидите. Гораций поднял руку, и из его ладони начал подниматься серебристый дым. Он клубился, переливался, а затем развернулся в широкий экран, на котором начали проступать образы. Первый сон был забавным: Клэр гонялась по саду за гигантским печеньем, которое уворачивалось от неё с ловкостью акробата. Все смеялись, а Клэр смущённо прятала лицо в подушку. Второй сон был мрачным и красивым: заснеженный лес, полярное сияние в небе и одинокая фигура, идущая по сугробам. Мисс Перегрин задумчиво кивнула — возможно, этот сон имел какое-то значение. Третий сон был про Бронвин: она несла на плечах целый дом — в буквальном смысле, — а вокруг неё танцевали бабочки. Бронвин покраснела и пробормотала что-то про «глупые сны». — А теперь, — сказал Гораций, — последний фрагмент. Напоминаю, что я показываю только то, что вижу. Я не контролирую содержание. Он взмахнул рукой, и на экране появилась новая картинка. Это была мастерская Енока — она легко узнавалась по верстаку у стены и полкам с марионетками. Свет был приглушённый, вечерний, и в этом свете стояли двое. Енок и Лелли. Они стояли близко друг к другу. Очень близко — так, что между ними почти не было воздуха. Его руки лежали на её талии. Её ладони — на его плечах. А потом он наклонился, и их лица начали сближаться. Медленно. Неизбежно. Как падение звезды с неба. В гостиной повисла такая тишина, что было слышно, как потрескивают свечи. Клэр приоткрыла рот. Хью тихо ахнул. Эмма вцепилась в руку Фионы. Рэш смотрел с неподдельным интересом. Енок замер. Его лицо побелело, потом покраснело, потом снова побелело. Лелли рядом с ним, казалось, перестала дышать. — Гораций! — резко сказала мисс Перегрин. — Останови. Экран схлопнулся, как мыльный пузырь, и серебристый дым растаял в воздухе. Гораций опустил руку и поправил очки с самым невинным выражением лица. — Я предупреждал, что фрагмент необычный, — заметил он. В комнате повисла неловкая тишина — та самая, которая всегда наступает, когда кто-то случайно показал всем то, чего показывать не следовало. — Ну, — протянула Эмма, и в её голосе слышалось с трудом сдерживаемое веселье, — это было… информативно. — Очень, — поддержала Фиона, пряча улыбку в свой саженец. — А что они делали? — громко спросила Клэр. — Почему они стояли так близко? Они собирались целоваться? — Клэр, дорогая, давай обсудим это позже, — быстро сказала мисс Перегрин. — Но я хочу знать! Они всегда вместе, а теперь ещё и это! Они поженятся? Хью захихикал, не в силах сдерживаться. Бронвин уткнулась лицом в ладони — её могучие плечи мелко тряслись от беззвучного смеха. Даже близнецы, кажется, переглянулись под своими масками — по крайней мере, один из них издал тихий, мелодичный звук, похожий на смех. Енок сидел, вцепившись в подлокотник дивана с такой силой, что побелели костяшки. Его лицо сейчас напоминало одну из его марионеток — такое же деревянное и неподвижное. — Это просто сон, — выдавил он, стараясь говорить ровно. — Сны Горация не всегда сбываются. Вы все это знаете. — Ага, — согласился Хью, расплываясь в улыбке. — Но этот конкретно мне нравится. — Мне тоже, — добавила Эмма. — Девочки, — предупреждающе сказала мисс Перегрин, хотя уголки её собственных губ предательски дрожали. Лелли сидела, опустив глаза. Её щёки пылали — даже в полумраке гостиной было видно, как покраснели её бледные щёки. Она чувствовала, как от Енока исходят волны смущения пополам с паникой, и это только усиливало её собственное смущение. Он собирался поцеловать меня. В этом дурацком сне. Который все видели. И теперь все думают, что мы… что между нами… Боже. Я сейчас провалюсь сквозь землю. Но это же просто сон. Сны не всегда сбываются. Да? — На сегодня достаточно, — объявила мисс Перегрин, поднимаясь. — Всем спать. И я не хочу слышать никаких обсуждений до завтрашнего утра. Дети начали расходиться, перешёптываясь и бросая взгляды на пару, сидящую у окна. Когда гостиная опустела — только мисс Перегрин задержалась у двери, — Енок наконец повернулся к Лелли. — Это был идиотский сон. — Да, — согласилась она, не глядя на него. — Я не… я не знаю, с чего Гораций это взял. — Сны — это не всегда предсказания, — тихо сказала Лелли. — Иногда они просто отражение мыслей. — Чьих мыслей? — спросил Енок, и в его голосе прозвучало напряжение. Лелли ничего не ответила. Они молча поднялись на второй этаж. У двери её комнаты Енок остановился. — Лелли. — Да? — Мне жаль, что так вышло. Со сном. Теперь Хью будет дразнить нас месяц. — Наверное, — она слабо улыбнулась. — Но это лучше, чем «она мне никто». — Я никогда больше так не скажу. — Я знаю. Спокойной ночи, Енок. — Спокойной ночи. Она скрылась за дверью, а он ещё долго стоял в коридоре, глядя на тёмное дерево, и думал о том, что Гораций, сам того не желая, показал всем то, что сам Енок не осмеливался даже вообразить. Почти не осмеливался. «Она для тебя не просто друг», — сказал ему внутренний голос, и на этот раз спорить было бесполезно. Лелли лежала в постели, глядя в потолок, и сон Горация всё ещё стоял у неё перед глазами. Его руки на её талии. Её ладони на его плечах. И этот момент — момент перед поцелуем, — который казался одновременно и самым страшным, и самым желанным из всего, что она когда-либо видела. «Он не хотел, чтобы это увидели. Он боится. Боится того, что этот сон может означать. Боится, как и я.» Она повернулась на бок и натянула одеяло до подбородка. Завтра будет новый день. Новые шутки Хью. Новые взгляды Эммы. И Енок, который снова будет делать вид, что ничего не случилось. Но они оба знают правду. И рано или поздно её придётся признать. Енок лежал в своей комнате без сна. Перед глазами всё ещё стоял образ из сна Горация — но не тот, где они почти целовались (хотя этот тоже), а тот, где она обняла его после их примирения. Как она прижалась к нему, доверчивая и тёплая, и сказала, что он пахнет деревом. «Она сказала, что это приятно. Что это — я. Она сказала, что я самый не-скучный человек. И простила меня, хотя я этого не заслужил. Как она всегда делает.» Он повернулся на спину и уставился в трещину на потолке. «Что, если сон Горация — это то, что рано или поздно произойдёт? Что, если я действительно хочу поцеловать её? И что, если она… тоже этого хочет?» Ответов не было. Только тишина, лунный свет и далёкое уханье совы за окном.