6. Трещины

1943 год стал для приюта мисс Перегрин особенным. Именно в этом году имбрина наконец завершила сложнейший ритуал, к которому готовилась несколько лет. Петля была создана — идеальный круг времени, замкнутый на одном-единственном дне. Третье сентября. День, когда солнце золотило верхушки дубов, а ветер пах приближающейся осенью. День, который теперь будет повторяться вечно. Для детей это означало одно: они никогда не станут взрослыми. Навсегда останутся такими, какими вошли в петлю — со своими способностями, своими характерами, своими странностями. Для кого-то это было благословением. Для кого-то — проклятием. Но для всех без исключения — фактом, с которым предстояло жить. Еноку только исполнилось восемнадцать. Он стоял у окна в своей мастерской, разглядывая сад, залитый вечным сентябрьским солнцем, и пытался осознать: теперь это навсегда. Вот этот свет. Вот эти листья. Вот эта тишина. Вечность, запертая в одном дне, как марионетка в ящике. Восемнадцать. Дальше — ничего. Я не постарею ни на день. Не увижу, как меняется мир за пределами петли. Не узнаю, каково это — быть взрослым по-настоящему. Но оно и к лучшему. Взрослые — глупые. По крайней мере, обычные взрослые. А здесь у меня есть всё, что нужно: верстак, инструменты, марионетки… и Лелли. Он усмехнулся своим мыслям. Даже в размышлениях о вечности она была рядом — неотъемлемая часть картины, как тот старый ящик в углу, который она отказывалась выбрасывать. Лелли теперь семнадцать. Она почти не изменилась внешне — всё та же рыжая, бледная, худая, с россыпью веснушек на носу. Но внутри что-то произошло за последние пару лет. Она стала чуть увереннее. Чуть смелее. Всё ещё тихая, всё ещё скромная — но теперь в ней чувствовался тот внутренний стержень, который появляется у людей, прошедших через что-то и выживших. Эмма как-то сказала про неё: «Лелли — как старая ива. Гнётся, но не ломается». И это было правдой. А потом в приют прибыла Анна Рамос. Это случилось через несколько дней после создания петли. Мисс Перегрин получила весть — через своих птиц-наблюдателей — что неподалёку бродит странная девушка, опасная и потерянная. Имбрина не колебалась: если странный нуждается в помощи, дом откроет двери. Анна появилась на пороге в сумерках. Высокая, темноволосая, с резкими чертами лица и холодными серыми глазами, в которых горело что-то хищное. Ей было восемнадцать — ровесница Енока и Эммы. Одежда сидела на ней идеально, словно она не скиталась несколько недель, а вышла из модного ателье. И улыбка — широкая, уверенная, слишком яркая для человека, который только что просил убежища. — Добро пожаловать, — сказала мисс Перегрин, встречая её на крыльце. — Как тебя зовут? — Анна Рамос, — голос у неё был низкий, с хрипотцой. — Я слышала, здесь принимают таких, как я. — Мы принимаем всех странных. Что ты умеешь? Анна улыбнулась — и в этой улыбке было что-то, что заставило мисс Перегрин насторожиться. — Я умею причинять боль, — ответила она. — Силой мысли. Могу сломать кость. Могу разорвать мышцу. Могу заставить человека истекать кровью изнутри, не прикасаясь к нему. В холле повисла тишина. Даже всегда невозмутимая мисс Перегрин на мгновение замерла. — Это опасный дар, — сказала она наконец. — Я знаю. Поэтому мне нужна помощь. Я не всегда могу его контролировать. Имбрина долго смотрела на неё, словно пыталась заглянуть в самую душу. Затем кивнула: — Ты можешь остаться. Но запомни: в этом доме никто не использует свой дар во вред другим. Это правило, и оно не обсуждается. — Я запомню, — Анна склонила голову, изображая покорность, но в её глазах мелькнуло что-то, что совсем не вязалось с этим жестом. Когда мисс Перегрин представила Анну остальным детям, реакция была смешанной. Клэр, как всегда, первая подбежала знакомиться — но, едва заглянув в холодные серые глаза новенькой, отступила на шаг. Эмма вежливо поздоровалась, но держалась настороженно. Фиона что-то прошептала своему саженцу, и тот на глазах поник. Хью нервно зажужжал. Миллард, судя по тому, как скрипнула половица, отошёл подальше. Енок, сидевший в углу гостиной с очередным чертежом, поднял голову лишь на мгновение, скользнул взглядом по новенькой и вернулся к работе. Лелли, сидевшая рядом, почувствовала волну чего-то холодного, исходящего от Анны. Её эмпатия редко ошибалась. От неё веет… не просто холодом. Это что-то другое. Что-то тёмное. Она улыбается, но внутри у неё — пустота. Или нет, не пустота — скорее сжатая пружина. Она готова ударить в любой момент. Лелли тихо вздохнула и перевела взгляд на Енока. Он, кажется, вообще не заметил новенькую. Это её немного успокоило. Но Анна заметила Енока. Сразу. Её взгляд зацепился за него, как зацепляется репейник за одежду. Высокий, мрачный, с резкими чертами лица и руками, покрытыми мелкими шрамами от ножа для резьбы, он сидел особняком, не участвуя в общей суете, и это — эта отстранённость, эта недоступность — заинтриговало её больше, чем что-либо ещё. — А это кто? — спросила она у Эммы, кивком указывая на Енока. — Это Енок, — ответила Эмма, и в её голосе прозвучала едва уловимая нотка предупреждения. — Он не очень общительный. — Я заметила. Анна поправила волосы и направилась к нему через всю гостиную. Её шаги были уверенными, почти танцующими. Она опустилась на подлокотник кресла рядом с ним — слишком близко, нарушая личное пространство. — Привет, — пропела она. — Я Анна. — Я слышал, — ответил Енок, не поднимая головы от чертежа. — А ты Енок. Мне о тебе рассказали. Говорят, ты умеешь оживлять мёртвых. Это правда? — Правда. — Потрясающе! — она наклонилась ближе, заглядывая в его чертёж. — А что ты делаешь? Марионеток? Это так… необычно. — Я работаю. Не мешай. Анна отпрянула, делая вид, что ничуть не задета. Но её глаза сузились, и в них мелькнуло что-то опасное. Лелли, наблюдавшая за этой сценой со своего места, почувствовала вспышку раздражения — острого, как лезвие бритвы. — А ты, наверное, Лелли, — Анна внезапно повернулась к ней. — Та самая рыжая, про которую все говорят. Эмпатия, да? Чувствуешь, что я сейчас чувствую? Лелли спокойно встретила её взгляд. — Ты раздражена, — сказала она тихо. — И тебе любопытно. — Верно, — Анна улыбнулась, но улыбка не коснулась её глаз. — Проницательная. Приятно познакомиться. — Взаимно. Но Лелли знала: ничего приятного в этом знакомстве нет. И в глубине души понимала — проблемы только начинаются. Проблемы не заставили себя ждать. Анна с первого же дня начала активно «охотиться» на Енока. Она появлялась везде, где он находился: в мастерской (куда её никто не звал), в библиотеке (хотя сама, кажется, не прочла ни одной книги), в саду во время его редких прогулок. Она садилась рядом за завтраком, игнорируя пустующие стулья поодаль, заглядывала в его чертежи, делала комплименты его работе — неизменно громкие, неизменно фальшивые. Дети наблюдали за этим с молчаливым неодобрением. Эмма как-то сказала Фионе: «Она похожа на лису, которая пробралась в курятник и делает вид, что она вегетарианка». Фиона мрачно кивнула — её роза в присутствии Анны всегда сворачивала лепестки. Енок, к чести его, не замечал Анну. В буквальном смысле. Он игнорировал её так же, как игнорировал шум дождя за окном или скрип старых половиц — это был фоновый раздражитель, не заслуживающий внимания. Когда она заговаривала с ним, он отвечал односложно, не поднимая головы. Когда она садилась рядом, он не отодвигался — просто продолжал работать, словно её не существовало. Но Анна не сдавалась. Она привыкла получать то, что хотела, а хотела она Енока — мрачного, недоступного, дерзкого. Он был вызовом. И этот вызов она намеревалась принять. Однажды после обеда, когда Енок работал в своей мастерской, а Лелли, как обычно, сидела на своём ящике и читала, Анна появилась в дверях без стука. — О, вы тут вдвоём! — пропела она, проходя внутрь. — Как мило. Лелли, ты всегда сидишь здесь? Какая верность. Прямо комнатная собачка. Лелли ничего не ответила. Она просто закрыла книгу и посмотрела на Анну тем спокойным взглядом, который выводил ту из себя больше любых слов. — Я, кстати, хотела поговорить с Еноком, — Анна подошла к верстаку и оперлась на него, загораживая свет. — Енок, может, прогуляемся? Погода чудесная. Ты целыми днями сидишь в пыли, это вредно. — Я занят, — ответил он, не поднимая головы. — Ты всегда занят. Но нельзя же всё время работать. — Можно. Анна надула губы. Затем её взгляд упал на Лелли. — Может, твоя подружка разрешит тебе отвлечься? Лелли, ты же не против, если я украду Енока на часок? — Это не мне решать, — тихо ответила Лелли. — Вот и славно! — Анна просияла. — Значит, решено! — Нет, — сказал Енок. — Что? — Нет, не решено. Я работаю. Ты мешаешь. Он отложил стамеску, встал, подошёл к Лелли и взял её за руку. Ладонь у него была тёплая, шершавая от постоянной работы с деревом, и этот жест — простой, но такой собственнический — сказал больше, чем сотня слов. — Пойдём, — сказал он Лелли. — Поработаем в саду. — Но рыцарь… — начала она. — Подождёт. Он вывел её из мастерской, даже не взглянув на Анну. Дверь за ними закрылась, и в наступившей тишине Анна осталась одна среди резного дерева и запаха стружки. Её лицо исказилось. Кулаки сжались. С губ сорвался тихий, злой шёпот: — Присоска. Маленькая рыжая присоска. Ничего, я отучу её липнуть. Первые несколько дней Анна просто наблюдала. Она следила за Лелли — когда та идёт в сад, когда сидит в библиотеке, когда поднимается к себе. Она выжидала момент, когда они окажутся наедине. Такой момент наступил на четвёртый день. Лелли спускалась по лестнице, когда Анна вышла из-за поворота и преградила ей путь. — Привет, эмпатка, — сказала она с улыбкой. — Поговорим? — О чём? — Лелли остановилась, чувствуя, как от Анны исходят волны холодной, контролируемой ярости. — О Еноке. Ты слишком часто рядом с ним. Это… раздражает. — Мы друзья. — Друзья, — Анна усмехнулась. — Конечно. Но знаешь что? Я хочу, чтобы ты дружила с ним поменьше. Гораздо поменьше. Понимаешь, о чём я? — Нет, — спокойно ответила Лелли. — Не понимаю. Енок сам решает, с кем ему проводить время. Я ему не указываю. — А ты подумай ещё раз, — голос Анны стал ниже, опаснее. — Потому что если ты не перестанешь липнуть к нему, я могу рассердиться. А когда я сержусь, люди… страдают. Лелли посмотрела ей прямо в глаза. Она чувствовала угрозу — не пустую браваду, а настоящую, осознанную готовность причинить боль. Но страх не пришёл. Пришло что-то другое — спокойная, глубокая уверенность. Она хочет меня запугать. Но я пережила кое-что похуже, чем угрозы. Я пережила смерть родителей. Я пережила одиночество. Я пережила годы, когда считала себя чудовищем. Её слова — просто шум. Просто ветер. — Я услышала тебя, — тихо сказала Лелли. — А теперь позволь мне пройти. Она обошла Анну и спустилась по лестнице, не оглядываясь. За её спиной Анна стояла и смотрела ей вслед с выражением холодного бешенства. — Ты пожалеешь, — прошептала она. — Обещаю, ты пожалеешь. И она сдержала обещание. Это началось на следующую ночь. Лелли проснулась от боли — острой, внезапной, пронзившей левое предплечье, словно кто-то воткнул в него невидимый нож. Она села на кровати, задыхаясь, и зажала руку ладонью. Боль пульсировала, расползалась, и в лунном свете, падающем из окна, она увидела, как на коже проступает тёмное пятно. Синяк. Глубокий, обширный, словно её сильно ударили. Но в комнате никого не было. Лелли замерла в темноте, пытаясь осмыслить произошедшее. А потом услышала тихий смешок — едва различимый, донёсшийся из-за двери. Шаги. Лёгкие, удаляющиеся. Анна. Это она. Её способность — причинять боль силой мысли. Она может калечить людей, не прикасаясь к ним. Страх, который не пришёл днём, накрыл её сейчас. Но вместе с ним пришла и мысль, которая испугала её ещё больше: Она может сделать это снова. И никто не узнает. У неё нет алиби — она может делать это из своей комнаты, лёжа в постели. Как я докажу? Никак. Она не спала до утра. А утром надела блузку с длинным рукавом — чтобы скрыть синяк, — и спустилась к завтраку, как ни в чём не бывало. Енок сидел на своём месте и, когда она вошла, бросил на неё короткий взгляд. — Ты бледная. — Я плохо спала. — Почему? — Просто мысли всякие. Ничего страшного. Он нахмурился, но не стал расспрашивать дальше. Лелли села рядом и принялась за кашу, хотя есть совсем не хотелось. Рука под рукавом болела. Это был только первый раз. На следующую ночь Анна пришла снова. И на следующую. И на следующую. Каждую ночь — новая боль. Новый синяк. Новое кровоизлияние под кожей. Лелли просыпалась в темноте, кусая губы до крови, чтобы не закричать, и терпела. Анна была хирургически точна — она била в те места, которые легко скрыть под одеждой. Руки. Ноги. Живот. Рёбра. Никогда — лицо. Она не хотела, чтобы кто-то заметил. Лелли понимала, что должна рассказать. Должна пойти к мисс Перегрин, к Еноку, к кому угодно. Но что-то удерживало её. Страх? Да. Но не только. Ей казалось, что если она расскажет, это сделает ситуацию ещё хуже. Анна отрицает всё, и её слово будет против слова Лелли. А ещё — она не хотела, чтобы Енок чувствовал себя виноватым. Он ведь не сделал ничего плохого. Просто Анна — сумасшедшая, и это не его вина. Я справлюсь сама. Она устанет. Когда-нибудь ей надоест, и она остановится. Нужно просто потерпеть. Но терпеть становилось всё труднее. Боль накапливалась. Синяки расползались по телу чёрно-фиолетовыми пятнами. Она стала спать урывками, потому что каждый скрип половицы за дверью вызывал панику. Она стала есть ещё меньше — аппетит пропал совсем. И, что хуже всего, она стала избегать Енока. Это было инстинктивное решение — возможно, не самое мудрое. Ей казалось, что если она будет меньше времени проводить с ним, Анна ослабит хватку. Может, даже прекратит. Поэтому она перестала приходить в мастерскую по вечерам. Перестала спускаться к завтраку одновременно с ним — дожидалась, пока он уйдёт, и только потом выходила из комнаты. На общие собрания приходила позже всех и садилась подальше. Енок заметил это не сразу. Он был погружён в работу — новый проект поглощал всё его внимание. Но когда заметил, это ударило по нему сильнее, чем он ожидал. Сначала он просто недоумевал. Она не пришла вчера. И позавчера. И сегодня её нет. Я сижу в мастерской, а ящик пустует. Она всегда приходит. Всегда. А теперь — не приходит. Может, заболела? Нет, за завтраком она была. Сидела на другом конце стола. Я думал, случайно. Но теперь это продолжается. Потом пришла обида. Что я сделал не так? Я извинился за ту глупую фразу. Мы обнимались. Всё было хорошо. А теперь она меня избегает. Может, ей надоело? Может, она нашла кого-то интереснее? Например, Рэша. Или Эмму. Или просто поняла, что я слишком мрачный, слишком сложный, и решила, что с неё хватит. Но она обещала, что я — не никто. Она обещала, что я — важно. А потом — тоска. Он сидел в мастерской один, смотрел на пустой ящик в углу и чувствовал себя так, словно кто-то вырезал кусок из его грудной клетки. Пусто. Тихо. Неправильно. Без неё работа не клеилась. Без неё комната казалась меньше. Без неё даже запах дерева был не тот — не хватало примеси мяты, которая всегда шлейфом тянулась за её волосами. Я не знаю, что делать. Я не умею просить. Не умею спрашивать. «Почему ты уходишь?» — это так жалко звучит. Но я должен знать. Должен понять, что произошло. Он попытался поговорить с ней несколько раз — ловил в коридоре, подсаживался за ужином. Но она каждый раз ускользала, отвечала коротко, прятала глаза. И от этого ему становилось только хуже. Она точно решила уйти. Окончательно. И я ничего не могу с этим поделать. Лелли видела его смятение. Чувствовала его боль. И от этого ей было во сто крат тяжелее — потому что она знала: он страдает. Страдает из-за неё. Из-за её молчания. Но страх перед Анной и нежелание втягивать его в опасную ситуацию перевешивали. Она убеждала себя: «Это временно. Скоро всё закончится. Я справлюсь». Но Анна не прекращала. Даже когда Лелли практически перестала общаться с Еноком, каждую ночь приходила боль. Анна уже не нуждалась в поводе. Ей нравилось причинять боль — нравилось чувствовать свою власть. И свою безнаказанность. Всё изменилось одним утром. Лелли проспала. Ночная «процедура» была особенно долгой, Анна не унималась почти до рассвета, и в результате Лелли проснулась позже обычного. Она спешно оделась, схватила шаль — ту самую, вязаную, — и побежала в ванную. Она не заметила, что шаль соскользнула с плеча. Не заметила, что рукав задрался, обнажая предплечье, покрытое синяками — старыми, жёлто-зелёными, и новыми, чёрно-фиолетовыми. И уж точно не заметила, что в дверях стоит Гораций, застыв с зубной щёткой в руке. — Лелли! — его голос прозвучал как выстрел. — Откуда это?! Она резко обернулась, одёргивая рукав. Поздно. Он уже всё видел. — Ничего. Просто упала. — Упала? — Гораций снял очки, протёр их и снова надел, словно надеясь, что увиденное изменится. — Это не «просто упала». У тебя рука в синяках. Я видел. Не ври мне. — Гораций, пожалуйста… — Нет. Я должен рассказать мисс Перегрин. — Не надо! — в её голосе прозвучала настоящая паника. — Пожалуйста. Я сама разберусь. — Лелли, — он шагнул ближе и заговорил тише, серьёзнее, — я вырос на улицах Лондона. Я видел, как выглядят синяки от падений и как выглядят синяки, которые оставляют люди. И это, — он указал на её руку, — оставляют люди. Кто это делает? — Никто, — её голос дрогнул. — Я просто… — Я иду к мисс Перегрин, — отрезал Гораций. — И не пытайся меня остановить. Он развернулся и зашагал прочь, прямой как струна. Лелли осталась стоять в ванной, чувствуя, как земля уходит из-под ног. В тот же день мисс Перегрин вызвала Лелли в кабинет. Кабинет имбрины был небольшим, но внушительным. Стены, обшитые тёмными панелями, были увешаны птичьими перьями в стеклянных рамках. На столе стоял глобус, испещрённый отметками — здесь были места расположения других петель. Лампа под зелёным абажуром бросала уютный, но строгий свет. Мисс Перегрин сидела за столом, сложив руки перед собой. Когда Лелли вошла, она жестом указала на стул напротив. — Сядь, дорогая. Лелли села. В кабинете пахло воском, старыми книгами и чем-то ещё — может быть, озоном, который всегда оставался в воздухе после того, как имбрина возвращалась из птичьей формы. — Гораций рассказал мне о синяках. Лелли опустила голову. — Я хочу услышать это от тебя. Что происходит? — Ничего особенного, — тихо сказала Лелли. — Я… упала с лестницы. Неловко. Гораций преувеличил. — Лелли, — голос мисс Перегрин стал мягче, но твёрже одновременно, — я знаю тебя восемь лет. Ты никогда мне не лгала. Пожалуйста, не начинай сейчас. Лелли подняла глаза. Ей хотелось всё рассказать — выплеснуть боль, страх, отчаяние последних недель. Но слова застревали в горле. Ей казалось, что если она расскажет, всё станет только хуже. Анна отомстит. Или ей не поверят. Или — и это пугало больше всего — Енок узнает и будет винить себя. — Мне нечего рассказать, — прошептала она. — Правда. Мисс Перегрин долго смотрела на неё. Её птичьи глаза, казалось, видели больше, чем Лелли была готова показать. Затем она вздохнула: — Хорошо. Ты свободна. Но знай: моя дверь открыта. Когда ты будешь готова рассказать правду, я здесь. Лелли вышла из кабинета, чувствуя себя предательницей. Она обманула единственного человека, который мог помочь. Но страх — липкий, удушливый — всё ещё держал её за горло. Анна наблюдала за сценой через щель в двери гостиной. Она видела, как Лелли вышла из кабинета мисс Перегрин, видел выражение её лица. И в голове Анны начал складываться план. Она не рассказала. Побоялась. Отлично. Но если так пойдёт дальше, кто-нибудь всё равно докопается до правды. Нужно опередить события. Нужно перевести стрелки. И тогда она придумала обвинить Енока. Отомстить сразу обоим — ему за то, что отверг её, и ей за то, что была рядом с ним. Идеальный план. В тот же вечер, когда дети собрались в гостиной перед ужином, Анна сделала свой ход. Она ворвалась в комнату с видом запыхавшейся, взволнованной свидетельницы какого-то ужасного преступления. — Мисс Перегрин! — воскликнула она. — Я должна вам кое-что рассказать. Это про Лелли. Все головы повернулись к ней. Енок, сидевший в углу, напрягся. Лелли, которая как раз спускалась по лестнице, замерла на ступенях. — Что именно? — сухо спросила мисс Перегрин. — Я знаю, откуда у неё синяки, — Анна сделала драматическую паузу. — Это Енок. Это он её бьёт. Тишина, наступившая в гостиной, была такой глубокой, что казалось, можно услышать, как растут растения Фионы. А потом взорвался шум. — Что?! — Эмма вскочила на ноги. — Ты с ума сошла?! — Я видела! — громко, убедительно заговорила Анна. — Несколько раз. Он хватает её за руки, трясёт, а она молчит, потому что боится его. Вы же знаете, какой он! Мрачный, грубый, вечно огрызается. А она — тихая. Боится. Терпит. — Это ложь! — выкрикнул Хью. — С чего бы мне лгать? — Анна прижала руки к груди в жесте оскорблённой невинности. — Я просто хочу защитить Лелли. Она не может сама за себя постоять. А он пользуется этим. Взгляды всех присутствующих обратились к Еноку. В них было всё: шок, ужас, отвращение, недоверие. Клэр всхлипнула. Бронвин сжала кулаки — она была готова броситься на защиту Лелли. Даже близнецы, кажется, повернули головы в своих масках. Енок стоял, окаменев. Он не понимал, что происходит. Только что он сидел и думал о том, как вернуть Лелли, — а теперь его обвиняют в том, что он её избивает? — Я… — начал он и осёкся. Слов не было. — Мисс Перегрин, — тихо сказала Эмма, — вы же не верите в это? Имбрина подняла руку, и все замолчали. Её лицо было бесстрастным, но глаза — глаза горели тем особым огнём, который появлялся у неё, когда её дети были в опасности. — Енок, — сказала она медленно, — это правда? — Нет, — выдавил он. — Клянусь. Я никогда… я никогда не трогал её. Я скорее себе руку отрежу, чем… — Тогда почему у Лелли синяки? — Я не знаю! — его голос сорвался. — Я вообще не знал, что у неё синяки! Она мне ничего не говорила! Она вообще перестала со мной разговаривать, я думал, что это из-за меня, что я что-то сделал, но я не… Он перевёл взгляд на Лелли. Она стояла на лестнице, бледная как полотно, и в её глазах стояли слёзы. — Лелли, — он шагнул к ней, и его голос дрогнул, — скажи им. Скажи, что это не я. Пожалуйста. И тогда Лелли сделала то, чего никто не ожидал. Она разрыдалась. Это были не тихие слёзы, которые она иногда позволяла себе в одиночестве, — это были настоящие, бурные рыдания, которые сотрясали её хрупкое тело. Она сползла по стенке лестницы, закрывая лицо руками, и не могла остановиться. — Это не он, — проговорила она сквозь слёзы. — Не он. Не Енок. Это… это Анна. И всё встало на свои места. Анна попыталась бежать — но Бронвин уже стояла в дверях, и убежать от Бронвин было невозможно. Мисс Перегрин посмотрела на неё таким взглядом, от которого даже взрослые имбрины бледнели, а Анна, несмотря на весь свой гонор, была всего лишь восемнадцатилетней девушкой со сломанной душой. — Рассказывай, — приказала имбрина. И Лелли, всё ещё плача, рассказала. Всё. С самого начала — как Анна угрожала ей, как начала приходить по ночам, как использовала свой дар, чтобы калечить её. Она рассказала про каждую ночь. Про каждый синяк. Про то, как боялась, что ей не поверят. Про то, как отстранилась от Енока, чтобы защитить его. Анна попыталась всё отрицать — кричала, что Лелли лжёт, что это заговор, что её хотят выжить из дома. Но мисс Перегрин велела ей замолчать. — Я видела многих странных, — сказала она ледяным тоном. — И я знаю, когда человек лжёт. Ты использовала свой дар против другого воспитанника. Ты угрожала, калечила и пыталась подставить невиновного. Этого достаточно. Ты покинешь дом немедленно. — Но ведь уже петля! — взвизгнула Анна. — Я не могу выйти! — Петля — это защита для тех, кто следует правилам, — отрезала мисс Перегрин. — Для тебя она открыта. Ты уйдёшь прямо сейчас. Бронвин, проводи. Анну вывели из дома. Она сопротивлялась, но Бронвин держала её крепко — одной рукой, без малейших усилий. Когда дверь за ней закрылась, в гостиной повисла тяжёлая, измученная тишина. — Лелли, — первой заговорила Эмма, — почему ты не сказала? Почему терпела? — Я боялась, — прошептала Лелли. — Что мне не поверят. Что Анна сделает хуже. Что я вас всех подведу. — Ты никого не подвела, — сказала мисс Перегрин, опускаясь на колени перед ней. — Это мы подвели тебя. Я должна была заметить раньше. А потом к Лелли подошёл Енок. Он ничего не сказал — просто протянул руку и помог ей подняться. Затем, на глазах у всех, он закатал её рукав. От запястья до локтя тянулись синяки. Чёрно-фиолетовые, жёлто-зелёные, багровые — все стадии заживления. Несколько слоёв. Его лицо побледнело. — Вторая рука, — сказал он глухо. — Енок, не надо… — Вторая рука. Сейчас. Она неохотно закатала второй рукав. То же самое. Он повернул её к себе спиной, не слушая возражений, и приподнял шаль. — Енок, пожалуйста! Он замер. А затем, не говоря ни слова и не обращая внимания на её протесты, подхватил её на руки — легко, словно она действительно весила не больше ящика с инструментами, — и понёс вверх по лестнице. — Что ты делаешь?! — Лелли попыталась вырваться, но он держал крепко. — Ты идёшь в мою комнату. — Почему? — Потому что там есть аптечка. И я буду обрабатывать каждый синяк. Каждый, слышишь? В его голосе звенела сталь. Но Лелли чувствовала его эмоции — и то, что она улавливала, было сложнее простой злости. Там было чувство вины. Страх. Нежность. И огромная, почти отчаянная потребность заботиться. В комнате Енока царил рабочий беспорядок. Чертежи на стенах, пара готовых марионеток на комоде, книги по анатомии и механике, стопкой лежащие на полу. Кровать была застелена аккуратно — единственное место, которое он содержал в порядке. Он усадил Лелли на эту кровать и пошёл за аптечкой. — Снимай блузку, — сказал он, стоя к ней спиной. — Что?! — Я сказал, снимай блузку. Мне нужно посмотреть всё. — Енок, это… — Лелли, — он повернулся, и она увидела его лицо. На нём была не злость. На нём была мука. — Пожалуйста. Я должен знать, что она сделала. Я должен помочь. Она колебалась. Но потом медленно, неловко расстегнула пуговицы. Ткань сползла с плеч, открывая то, что скрывалось под ней. И Енок замер во второй раз за этот день. Синяки были везде. Целое поле боли, раскинувшееся по рёбрам, животу, плечам, рукам. Анна не пропустила ни одного участка. Лелли сидела, опустив голову, стыдливо прикрываясь руками, и не могла поднять глаз. — Лелли, — выдохнул он. — Я знаю, как это выглядит, — прошептала она. — Я знаю, что я ужасна. Худая, бледная, вся в синяках… — Ты прекрасна. Она подняла глаза в изумлении. — Что? — Ты прекрасна, — повторил он, и это слово — «прекрасна» — прозвучало в его устах так естественно, словно он говорил это каждый день. — Даже с синяками. Даже заплаканная. Даже когда на тебе живого места нет. Ты прекрасна. А она — чудовище. Не ты. Он опустился на колени перед ней и открыл банку с мазью. Лекарство пахло ромашкой и чем-то холодящим — мисс Перегрин делала его сама по старым имбринским рецептам. — Будет немного холодно, — предупредил он, зачерпывая мазь пальцами. Он начал с рук. Каждое прикосновение было осторожным, почти невесомым. Он наносил мазь на синяки — один за другим, — и его пальцы едва касались повреждённой кожи. Лелли сначала дёргалась, но потом, почувствовав облегчение, расслабилась. — Почему ты умеешь это делать? — тихо спросила она. — Я много читал. Медицинские книги. — Зачем? — Чтобы уметь помочь. Если когда-нибудь понадобится. Она замолчала. Он продолжал обрабатывать синяки — плечи, рёбра, живот. Когда его рука приблизилась к животу, она инстинктивно дёрнулась. — Тише, — сказал он, кладя вторую ладонь ей на плечо, успокаивая. — Я не сделаю больно. — Я не боюсь боли. Я боюсь, что ты… — Что я что? — Что ты смотришь на меня. Такую. — Лелли, — он поднял на неё глаза, — я смотрю на тебя каждый день восемь лет. Это не изменилось. Она замолчала, позволяя ему продолжать. Его пальцы скользили по её коже, оставляя прохладный след мази. Он обрабатывал каждый синяк с той же тщательностью, с которой вырезал своих марионеток. И в этом было что-то почти священное — как будто он чинил что-то невероятно ценное, что было временно повреждено. — Я думал, ты меня бросила, — сказал он наконец. — Что? — Когда ты перестала приходить. Когда ты отстранилась. Я думал, что ты решила отречься от меня. Что я тебе надоел. Что ты нашла кого-то получше. — Енок, — она покачала головой, — я не могла бы найти кого-то лучше тебя, даже если бы искала всю жизнь. Он ничего не ответил на это. Но его пальцы, наносившие мазь, дрогнули. Когда все синяки были обработаны, он дал ей свою рубашку — чистую, мягкую, пахнущую деревом и им. Она надела её, и рубашка была ей велика, но именно в этом было что-то уютное. Потом он сел рядом с ней на кровать, плечом к плечу, и накрыл её одеялом. — Ты должна рассказать им всё, — сказал он. — Я знаю. — Я буду рядом. — Я знаю. Она прижалась к нему — устало, доверчиво, полностью. И он обнял её, осторожно, чтобы не задеть синяки, и держал так, пока она не перестала дрожать. Через час они спустились в гостиную. Лелли шла в его рубашке, держась за его руку. Все дети ждали их — Эмма с красными от слёз глазами, Фиона, чья роза наконец распустилась снова, Гораций, хмурый и молчаливый, Хью, который не жужжал, Бронвин, сжимавшая кулаки, и остальные. Лелли рассказала им всё. На этот раз — в деталях. Она показывала синяки, которые остались на открытых участках, и рассказывала, как Анна приходила ночью, и как угрожала днём, и как она боялась, что если расскажет, будет только хуже. — Мы должны были заметить, — горько сказала Эмма. — Я не давала вам заметить, — ответила Лелли. — Я пряталась. Прятала боль и прятала себя. Простите меня. — Тебе не за что извиняться, — сказала мисс Перегрин. — Это мы должны просить прощения. — Не надо, — тихо сказала Лелли. — Лучше давайте просто будем вместе. Этого достаточно. И они были вместе — до самого вечера. Никто не хотел расходиться. Даже Енок не ушёл в мастерскую. Он сидел на диване, и Лелли, завернувшись в его рубашку, спала, привалившись к его плечу — впервые за много дней спокойно, без боли, без страха. Он смотрел на неё и думал, что больше никогда — никогда — не позволит кому-то причинить ей боль. И что плевать на петлю, плевать на вечность, плевать на всё. Главное — вот это. Она. Рядом. В безопасности. Я не знаю, как назвать то, что я чувствую. Но оно больше меня. Больше этой комнаты. Больше всего дома. Может, это и есть то самое? Может, я… Он не закончил мысль. Но она всё равно её услышала — где-то на границе сна и яви — и её губы тронула слабая, едва заметная улыбка.