7. Границы

Вечер в приюте мисс Перегрин наступал всегда одинаково — с закатом, который окрашивал старые стены в медовые тона, с перекличкой птиц, устраивающихся на ночлег в ветвях дуба, с далёким боем напольных часов в гостиной. Но каждый вечер был особенным по-своему, и этот не стал исключением. Лелли шла по коридору второго этажа, кутаясь в свою неизменную вязаную шаль. После истории с Анной прошло уже больше года, и жизнь в приюте постепенно вернулась в привычное русло. Синяки давно зажили — и на теле, и в душе. Теперь она снова улыбалась, хотя всё ещё вздрагивала от резких звуков, и снова проводила вечера в мастерской Енока, сидя на своём старом ящике. Но сегодня вечером Енок ушёл раньше обычного. Сказал, что хочет принять ванну перед сном — весь день провёл в саду, помогая Бронвин таскать брёвна для новой беседки, которую затеяла мисс Перегрин. Лелли осталась в мастерской одна, дочитала главу и решила, что тоже пора отдыхать. Она подошла к его комнате, собираясь по обыкновению пожелать спокойной ночи. Дверь была приоткрыта — Енок, видимо, забыл запереть, когда вернулся из ванной. Она машинально толкнула её и шагнула внутрь. — Енок, я хотела... И замерла. Он стоял посреди комнаты в одних пижамных штанах. Просто в штанах. Мокрые после ванны волосы были взъерошены, с кончиков капала вода, стекая по шее на плечи и грудь. И эту грудь Лелли увидела впервые за восемь лет знакомства. Она оказалась... другой, чем она представляла. Не то чтобы она представляла — она вообще старалась не думать о таких вещах. Но реальность превзошла любые домыслы. Плечи, которые всегда казались просто широкими под рубашками, теперь выглядели иначе — рельефными, с проступающими линиями мышц. Руки, которые она видела сотни раз за работой, теперь казались сильнее, чем она думала. А на животе проступали те самые очертания, которые появляются у человека, привыкшего к физическому труду. Таскать ящики с инструментами, брёвна для беседки, тяжёлые деревянные заготовки — всё это не прошло даром. Восемь лет она знала его как мрачного мальчика, потом — как угрюмого юношу. Но сейчас перед ней стоял взрослый мужчина. И от этой мысли у неё перехватило дыхание. — Лелли! — Енок схватил с кровати рубашку и прижал её к груди, хотя это было скорее символическим жестом — она уже всё увидела. — Я... прости! — она отшатнулась, чувствуя, как щёки заливает предательский румянец. — Я думала, ты оделся! Я не хотела! Я просто зашла пожелать спокойной ночи, а дверь была открыта, и я... — Всё, хватит, — он поднял руку, останавливая поток её оправданий. На его лице тоже проступил румянец — тёмный, почти багровый, растекающийся от шеи к скулам. — Просто... отвернись на минуту. Она послушно отвернулась, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. За спиной послышался шорох ткани — Енок торопливо натягивал рубашку. О Господи. Я только что видела Енока без рубашки. Полураздетого. И он... он выглядел... Она запретила себе заканчивать эту мысль. Но та всё равно дозрела где-то на задворках сознания, тёплая и смущающая. ...прекрасно. — Можешь поворачиваться, — буркнул он. Она обернулась. Он стоял уже в рубашке, наспех застёгнутой на несколько пуговиц, и выглядел при этом так, словно его застали за каким-то преступлением. Мокрые волосы всё ещё торчали в разные стороны. Кончики ушей горели. — Я правда не хотела, — тихо повторила она. — Я знаю, — он вздохнул. — Это была случайность. — Ты... ты злишься? — Нет, — он сказал это так быстро, что она сразу поняла: нет, не злится. Скорее смущён. И, кажется, даже немного польщён — она почувствовала это своей эмпатией. — Я пойду, — сказала она, отступая к двери. — Подожди, — он шагнул к ней. — Ты же пришла пожелать спокойной ночи. — Ну да. Спокойной ночи. — Спокойной ночи... — он замялся. — Слушай, я не хочу, чтобы ты уходила вот так. Как будто что-то случилось. — Ничего не случилось. — Вот именно. Давай... посидим немного? Как обычно. — Здесь? — Ну не в мастерской же. Садись. Он указал на кресло у окна — то самое, в котором обычно сидел, когда читал медицинские книги. Лелли осторожно опустилась в него, подобрав под себя ноги. Енок сел на край кровати напротив неё. Несколько мгновений они молчали. Потом Енок сказал: — Я не знал, что ты так смущаешься. — Я не смущаюсь, — быстро ответила она. — Просто это было неожиданно. — Ага, — он усмехнулся. — Неожиданно. Я думал, ты своей эмпатией чувствуешь всё заранее. — Я не читаю мысли. Я чувствую эмоции. А ты не думал о том, что я войду, поэтому я ничего не почувствовала. — Логично, — признал он. — Ладно. Проехали. Расскажи лучше, что ты дочитала. Та книга по ботанике, которую ты мусолишь уже месяц. — Я не мусолю! Я вдумчиво читаю. — Ты читаешь её четвёртый раз. — Она хорошая! Он улыбнулся — той редкой, кривоватой улыбкой, которая появлялась у него, только когда они были вдвоём. И она улыбнулась в ответ. Неловкость постепенно таяла, сменяясь привычным теплом их общения. Они просидели так около часа. Говорили о книгах, о марионетках, о предстоящем визите гостей — мисс Перегрин упомянула за ужином, что её старая подруга, имбрина мисс Вайтстоун, собирается навестить их со своими воспитанниками. Лелли рассказывала, что читала про Вайтстоун в имбринских хрониках — она управляла петлёй в Йоркшире, и её дети были немного старше здешних. Енок слушал, кивал, иногда вставлял скептические замечания. Когда часы в гостиной пробили одиннадцать, Лелли поднялась. — Теперь точно спокойной ночи. — Спокойной ночи, — он тоже встал. — И... Лелли? — Да? — Ничего, — он покачал головой. — Просто спи. Она ушла, а он ещё долго сидел в кресле, глядя на закрытую дверь и думая о том, как странно устроена жизнь. Она видела меня полуголым. И не убежала в ужасе. Даже покраснела. Интересно, это хороший знак? Глупости. Какие знаки? Мы просто друзья. Лучшие друзья. Она сама так говорит. Но перед сном он всё равно улыбался. Гости прибыли на следующий день. Петля мисс Вайтстоун открылась в полдень — в воздухе появилось мерцание, словно кто-то раздвинул невидимый занавес, и на подъездную дорожку ступили гости. Мисс Вайтстоун оказалась миниатюрной седовласой женщиной с мягкими чертами лица и удивительно молодыми глазами. Но дети смотрели не на неё — они смотрели на её воспитанников. Их было девятеро. Старшие — юноши и девушки около восемнадцати-девятнадцати лет. Младшие — подростки, как здешние. Они выходили из петли с любопытством оглядываясь по сторонам, и было видно, что визит в чужую петлю для них — редкое событие. Дети мисс Перегрин выстроились на крыльце, приветствуя гостей. Эмма держалась с достоинством хозяйки. Миллард (невидимый, но присутствующий) тихо комментировал каждого прибывшего. Хью взволнованно жужжал. Фиона прижимала к груди цветущую розу. Клэр подпрыгивала от нетерпения. Енок стоял в стороне, скрестив руки на груди, и разглядывал пришельцев с тем скептическим выражением, которое было его фирменным. Лелли стояла рядом с ним — на шаг ближе, чем обычно, потому что гости были незнакомые, а от незнакомцев всегда хотелось держаться поближе к своим. — Смотри, сколько их, — тихо сказала она. — Вижу. — Ты уже хочешь, чтобы они ушли? — Я всегда хочу, чтобы все ушли, — буркнул он. — Кроме тебя. Она улыбнулась и легонько ткнула его локтем в бок. Среди гостей особенно выделялся один — высокий, светловолосый, с голубыми глазами и улыбкой, которая, казалось, была создана для рекламных плакатов. Оливер Брайт. Ему было девятнадцать, он обладал способностью манипулировать светом — создавать иллюзии, ослеплять, играть тенями, — и, кажется, пользовался этой способностью не только в бою, но и в общении. Его улыбка была такой яркой, что рядом с ней обычные лампы казались тусклыми. Он заметил Лелли почти сразу. — А это кто? — спросил он у Джейкоба, который оказался рядом. — Лелли. Она эмпат. — Эмпат? — Оливер присвистнул. — Чувствует эмоции? Интересно. Очень интересно. И направился к ней. Лелли почувствовала его приближение раньше, чем увидела. От него исходила волна уверенности — яркой, почти ослепляющей, как его способности. Уверенность, граничащая с самодовольством. И ещё — интерес. Острый, цепкий, направленный прямо на неё. — Привет, — сказал Оливер, останавливаясь перед ней. — Ты Лелли, верно? Мне сказали, ты чувствуешь эмоции. Это, должно быть, тяжело. — Иногда, — ответила она вежливо. — Но я привыкла. — Я Оливер, — он протянул руку. — Рад познакомиться. — Взаимно, — она пожала его ладонь и тут же попыталась отдёрнуть, но он задержал её на секунду дольше, чем требовала вежливость. — Какое красивое имя, — сказал он. — Лелли. Звучит как музыка. — Спасибо. — И волосы — они у тебя невероятные. Как осенний лес. Честное слово, никогда не видел такого оттенка. Енок, стоявший рядом, медленно повернул голову. Его скулы напряглись. Лелли почувствовала, как его эмоции меняются — спокойствие сменяется глухой волной того, что она уже хорошо знала по истории с Анной. Ревность. Но на этот раз она была другой — не панической, а сдержанной, контролируемой. Он не будет взрываться при всех. Он стал спокойнее. Но всё равно ревнует. — Спасибо, — повторила Лелли Оливеру. — Ты очень любезен. — Это не любезность. Это факт. Я всегда говорю то, что думаю. — Похвальное качество, — сухо заметил Енок. Оливер перевёл на него взгляд, и в его глазах мелькнуло что-то оценивающее. Два самца, встретившиеся на одной территории. — А ты, должно быть, Енок, — сказал он. — Мне рассказывали. Марионетки, да? Мрачный гений. Приятно познакомиться. — Угу, — ответил Енок. Пауза затянулась. Лелли тихо вздохнула и отступила на полшага ближе к Еноку — инстинктивно, даже не заметив этого. Оливер, впрочем, заметил. И его улыбка стала на миллиметр шире — так улыбается игрок, увидевший интересную партию. — Ну, я пойду знакомиться с остальными, — сказал он. — Но мы ещё увидимся, Лелли. Обязательно. Он удалился, и Лелли выдохнула. — Какой... энергичный, — сказала она. — Какой-то он... — Енок замялся. — Слишком громкий. — Все, кто не ты, слишком громкие. — Это комплимент? — Констатация факта, — она слабо улыбнулась. В течение следующего дня Оливер не отходил от Лелли. Он появлялся везде, где она была, — в саду, когда она гуляла с Эммой; в библиотеке, куда она зашла за книгой; даже на кухне, когда она помогала готовить чай для гостей. Он отпускал комплименты с такой частотой, словно они ничего ему не стоили, и каждый раз старался коснуться её — положить руку на плечо, дотронуться до локтя, поправить прядь волос. Лелли терпела. Она была вежлива, добра и старалась держать дистанцию, как умела. Но каждый раз, когда его пальцы оказывались слишком близко, она мягко отстранялась. — Я не очень тактильная, — сказала она на третий раз. — Прости, — он поднял руки в шутливом жесте капитуляции. — Привычка. Я вырос в большой семье, там все всё время обнимались. Знаешь, как говорят — привычка вторая натура. — Я понимаю, — она вежливо улыбнулась. — Но я предпочитаю держать дистанцию. — Я запомню. Обещаю. И тут же, через минуту, снова попытался коснуться её запястья. К концу первого дня Енок кипел. Он сидел в гостиной, делая вид, что читает, и наблюдал, как Оливер в очередной раз подходит к Лелли, как наклоняется к ней слишком близко, как говорит что-то, от чего она вежливо улыбается. Каждый его жест, каждая улыбка, каждое прикосновение — всё это было как иголки под кожу. Он не отходит от неё. Ни на шаг. Она говорит, что не тактильная, а он всё равно лезет. Что он вообще о себе возомнил? Явился в чужую петлю и ведёт себя как хозяин. Вечером, когда гости разошлись по выделенным им комнатам, а свои собрались в гостиной, Енок не выдержал. Он дождался, пока Лелли выйдет в коридор, и последовал за ней. — Лелли. — Да? — она обернулась. — Этот парень. Оливер. Он к тебе... приставучий. — Я заметила, — она вздохнула. — Но он гость. Нужно быть вежливыми. — Вежливость не означает, что ты должна терпеть его руки, — резко сказал Енок. — Я прошу тебя... не общайся с ним. Хотя бы не больше, чем необходимо. Лелли удивлённо подняла брови. Енок редко просил о чём-то. Обычно он либо приказывал, либо молчал. — Хорошо, — сказала она. — Если это тебя успокоит. — Это не для моего спокойствия. Это для твоей безопасности. — Для моей безопасности? — Он странный, — Енок нахмурился. — Не как мы. Странный по-другому. — Я знаю. Я чувствую это. Не волнуйся. Я буду осторожна. — Спасибо, — он кивнул, но добавил: — Если полезет — скажи мне. — Обязательно. Она действительно старалась избегать Оливера. На следующий день она садилась на противоположном конце стола, гуляла по саду с Фионой и Эммой, а не одна, и больше времени проводила в мастерской Енока. Но Оливер не сдавался. Он появлялся словно из ниоткуда — поджидал её у библиотеки, случайно оказывался на той же дорожке в саду, входил в гостиную именно тогда, когда она там была. — Ты меня избегаешь? — спросил он в какой-то момент с той же обезоруживающей улыбкой. — Нет, — спокойно ответила Лелли. — Просто у меня дела. — Ты всегда занята. Может, найдёшь минутку для друга? — У меня есть друзья. — А я не могу им стать? — Время покажет, — она кивнула и прошла мимо, оставляя его стоять в коридоре. Оливер смотрел ей вслед, и его улыбка понемногу гасла. Он не привык к отказам. В своей петле он был звездой — красивый, обаятельный, с ослепительной способностью. Девочки сами искали его внимания. А эта рыжая — она даже не смотрит в его сторону. И это раздражало. Но в то же время — раззадоривало. — Ничего, — прошептал он. — Ещё посмотрим. На третий день пребывания гостей кто-то из девочек — то ли Эмма, то ли одна из воспитанниц мисс Вайтстоун по имени Сесилия — предложила устроить пижамную вечеринку. — У нас в петле это традиция! — воскликнула Сесилия, высокая брюнетка с вечно смеющимися глазами. — Когда гости, мы всегда устраиваем пижамную вечеринку. Игры, страшные истории, подушки. Никаких взрослых. Только мы. Имбрины — мисс Перегрин и мисс Вайтстоун — переглянулись и улыбнулись. Идея им понравилась. — Это поможет детям сблизиться, — заметила мисс Вайтстоун. — Согласна, — кивнула мисс Перегрин. — Но никаких опасных игр. — Разумеется! — хором заверили девочки. Решение было принято мгновенно. Гостиную освободили от лишней мебели, на пол набросали подушек и одеял, зажгли свечи вместо ламп, чтобы создать атмосферу. Девочки носились по дому, собирая всех. Клэр умоляла взять её, но получила твёрдое «нет» — маленькая, и точка. Близнецы не проявили интереса, что было ожидаемо. Енок, услышав о мероприятии, сразу покачал головой. — Нет. — Почему? — спросила Лелли. — Потому что это глупо. Кучи девчонок в пижамах, игры, в которые играют двенадцатилетние... Я пас. — Там будут и парни. Джейкоб идёт. — Джейкоб пусть идёт. Я остаюсь. — Хорошо, — она не настаивала. — Может, ты тогда поработаешь над рыцарем? А то он уже забыл, как выглядит твоя стамеска. — Очень смешно, — буркнул он, но уголки его губ дрогнули. — А ты идёшь? — спросил он после паузы. — Я не знаю. Там будет Оливер. — Иди, — неожиданно сказал он. — Если хочешь. Не позволяй ему испортить тебе вечер. С тобой будут Эмма, Фиона, Бронвин. Они не дадут тебя в обиду. — Ты правда не против? — Я не против, если ты хочешь идти. Только... будь осторожна. — Ты уже говорил это. — Потому что это важно. Она улыбнулась и легко коснулась его плеча. — Спасибо. Пижамная вечеринка началась в десять вечера. Гостиная преобразилась — горели свечи, на полу лежали одеяла и подушки, создавая уютный хаос. Девочки и несколько парней расселись в круг. Лелли надела простую пижаму — мягкие штаны и свободную рубашку, — и села между Эммой и Фионой. Оливер сидел напротив, и его взгляд то и дело останавливался на ней. Игры сменяли одна другую. Сначала угадывали способности — каждый показывал что-то небольшое, а остальные пытались угадать, что это. Потом рассказывали страшные истории — Оливер создавал иллюзии, и его призраки выглядели пугающе реалистично. Потом была битва подушками — хаотичная, шумная, с криками и смехом. А потом кто-то предложил сыграть в «бутылочку». — Детская игра, — фыркнула Эмма. — Зато весело! — возразила Сесилия. — Крутим бутылку, и на кого показывает, тот выполняет желание. Простое желание. Ничего такого. Пустую бутылку из-под лимонада положили в центр круга. — Кто первый? — Давай я, — Оливер потянулся к бутылке с той самой улыбкой, которая не сулила ничего хорошего. Он крутанул её, и стекло завертелось, отражая свет свечей, — быстро, потом медленнее, медленнее... Горлышко остановилось, указывая прямо на Лелли. — О! — Оливер просиял. — Судьба! — И что ты загадаешь? — с интересом спросила Сесилия. Оливер сделал вид, что задумался — приложил палец к подбородку, нахмурил брови, — но всем было ясно, что решение он принял мгновенно. — Я хочу, чтобы Лелли меня поцеловала. В комнате повисла тишина. Эмма напряглась. Фиона прижала к себе саженец, который она принесла с собой. Бронвин сжала кулаки. Миллард — невидимый, но присутствующий, — издал тихое «хм». А Лелли замерла. Её золотистые глаза расширились, и в них мелькнул самый настоящий страх — не притворный, не вежливый, а подлинный, глубокий, почти животный. Она не хотела этого. Она совершенно, абсолютно не хотела этого. И это было видно всем. — Я... — начала она, но слова застряли в горле. — Ну же, — подбодрила Сесилия, не замечая её паники. — Это просто игра! — Нет, — сказал кто-то. Это был Миллард. Его голос прозвучал откуда-то от дверного проёма — твёрдый, решительный. — Она не обязана делать то, чего не хочет. Даже по игре. У нас тут не принуждение. Есть альтернатива. — Какая? — спросил Оливер, и его улыбка стала чуть менее лучезарной. — Она может пойти на кухню и украсть для всех печенье. Это традиция. — Точно! — подхватила Эмма. — У нас всегда так. Если не хочешь выполнять желание — идёшь за печеньем и приносишь всем. Это честно. Комната загудела одобрением. Лелли выдохнула и посмотрела на Милларда с бесконечной благодарностью. — Спасибо, — прошептала она. — Я принесу печенье. Она встала и вышла из гостиной, чувствуя, как колотится сердце. В коридоре было темно и тихо — только где-то тикали часы. Она пошла на кухню, пытаясь успокоиться. Это просто игра. Ничего страшного. Я принесу печенье, и всё закончится. Кухня была пуста. Лунный свет падал на деревянные столы, на полки с посудой, на большую банку с печеньем, стоявшую на верхней полке. Лелли взяла табурет и потянулась к банке. Сзади скрипнула дверь. Она обернулась. В проёме стоял Оливер. — Ты чего испугалась? — он зашёл внутрь, закрывая дверь за собой. — Это же просто поцелуй. Один маленький поцелуй. — Я не хочу, — сказала она, стараясь, чтобы голос звучал спокойно. — Но почему? Я тебе не нравлюсь? — Нравишься, не нравишься — это не имеет значения. Я не хочу целоваться. Ни с кем. Он подошёл ближе. Потом ещё ближе. Лелли чувствовала, как от него исходят волны — разочарование, раздражение, желание. И что-то ещё, более тёмное. — Ты такая холодная, — протянул он. — Со мной никто такой холодной не был. Может, тебя просто нужно... растопить? — Оливер, — сказала она твёрдо. — Пожалуйста, вернись в гостиную. — Не хочу, — он стоял уже совсем рядом. — Я хочу здесь. С тобой. Один маленький поцелуй, что тебе стоит? — Нет. Он схватил её — резко, грубо, совсем не так, как касался её раньше. Одна рука зажала ей рот, другая обхватила талию. Лелли дёрнулась, пытаясь вырваться, но он был сильнее. Гораздо сильнее. Он поволок её из кухни, в ближайшую комнату — это оказалась кладовка, — и захлопнул дверь. — Тише, — прошептал он, прижимая её к стене. — Тише. Никто не услышит. Все в гостиной. Его руки начали шарить по её телу. Грубо. Настойчиво. Лелли отбивалась, но он был крупнее и сильнее. Его ладони сжимали её плечи, бёдра, живот — везде, где могли дотянуться. Ткань её пижамной рубашки затрещала. — Хватит! — она попыталась закричать, но его ладонь снова закрыла ей рот. — Ты такая тонкая, — шептал он ей на ухо. — Такая маленькая. Как куколка. Я таких люблю. И тогда она сделала единственное, что могла. Она укусила его. Сильно. До крови. Зубы впились в его ладонь, и Оливер взвыл, отдёргивая руку. Этой секунды хватило: Лелли выскользнула из его хватки, рванулась к двери, распахнула её и побежала. Она бежала по тёмному коридору, не разбирая дороги, и слышала за спиной его шаги — сначала быстрые, потом всё медленнее. Она влетела в первую попавшуюся комнату, захлопнула дверь, заперла её на засов и прижалась к стене, тяжело дыша. Сердце колотилось где-то в горле. Руки дрожали. Пижамная рубашка была порвана на плече. Только через несколько минут она поняла, где находится. Чулан со старыми швабрами. Пыльный, тёмный, но безопасный. Она сползла по стене на пол и обхватила колени руками. Он чуть не... Если бы я не укусила... Слёзы навернулись на глаза, но она сдержала их. Не здесь. Не сейчас. Нужно было придумать, что делать дальше. В гостиную она вернуться не могла — Оливер наверняка был там, притворяясь невинной овечкой. В свою комнату тоже — вдруг он пойдёт за ней? Оставался только один вариант. Оставался Енок. Она постучала в его дверь через десять минут — может, пятнадцать. Время в этом чулане тянулось странно. Стук вышел тихим, дрожащим. Дверь открылась почти сразу — Енок не спал, сидел над чертежами. Увидев её лицо, он мгновенно побледнел. — Лелли? Она стояла в коридоре — босая, дрожащая, в разорванной рубашке, с красными от сдерживаемых слёз глазами. Её волосы растрепались, на щеке был синяк, которого она даже не заметила, пока бежала. Он схватил её за плечи и втащил в комнату, закрывая дверь. — Что случилось? Кто это сделал? — Енок, я... — Кто?! — его голос прозвучал резко, почти грубо, но она знала: это не на неё. Это на того, кто посмел. — Оливер, — выдохнула она. — Он... в бутылочку... в кухне... он меня схватил. Я вырвалась. — Что он сделал? — его лицо закаменело. — Почти ничего. Порвал рубашку. Трогал. Но... я укусила его. — Где он сейчас? — В гостиной, наверное. Я не знаю. — Стой здесь. Он отпустил её и направился к двери. Движения у него были спокойные, даже слишком спокойные — так двигается человек, который уже всё решил. — Енок, нет! — она схватила его за руку. — Не надо. Там гости. Мисс Вайтстоун. Будет скандал. — Плевать, — отрезал он. — Пожалуйста. Я не хочу, чтобы из-за меня... — Из-за тебя? Лелли, — он повернулся и взял её лицо в ладони, заставляя смотреть ему в глаза, — это не из-за тебя. Это из-за него. Он должен ответить. Ты понимаешь? — Понимаю, — прошептала она. — Но... — Сиди здесь. Она осталась в его комнате, а он вышел. Прошёл по коридору — не быстро, не медленно, размеренным шагом человека, который точно знает, куда идёт. Спустился в гостиную. Вечеринка была в разгаре — смех, разговоры, кто-то уже играл в другую игру. Оливер сидел в кругу, улыбаясь и посасывая укушенную руку. Енок подошёл к нему. Все замолчали. — Встань, — сказал он. — Что? — Оливер поднял брови. — Встань. Я сказал. — Что за тон? Мы просто играем. — Ты вышел из игры, когда тронул Лелли. Он не стал ждать, пока Оливер поднимется. Его кулак встретился с челюстью светловолосого красавца с чётким, тошнотворным хрустом. Оливер отлетел назад, опрокидываясь на подушки, и заверещал. Кто-то из девочек вскрикнул. Сесилия ахнула. Эмма вскочила, готовая вмешиваться, но поняв, что происходит, остановилась. Енок нависал над Оливером, сжимая кулаки. — Ты. Ещё раз. Подойдёшь к ней, — проговорил он сквозь зубы, — и я забуду, что мы в гостях. Понял? — Ты с ума сошёл! — взвизгнул Оливер, держась за челюсть. — Вон, — сказал Енок. Оливер вскочил и, бросив на него полный ненависти взгляд, выбежал из гостиной. Енок развернулся к остальным и обвёл их тяжёлым взглядом. — Вечеринка окончена. Все по комнатам. Никто не спорил. Все расходились молча, притихшие. Через несколько минут Енок вернулся к себе. Лелли сидела на его кровати, всё ещё дрожащая. Он подошёл к комоду, вытащил чистую футболку и протянул ей. — Надень. Она взяла футболку и посмотрела на него. — Ты его ударил. — Да. — Сильно? — Достаточно. — Спасибо. — Не за что, — он отвернулся, чтобы она могла переодеться. Ткань зашуршала, потом стихла. — Готово. Он обернулся. Она сидела в его футболке — слишком большой, висящей на её худых плечах, как на вешалке, — и выглядела такой маленькой, что у него внутри что-то болезненно сжалось. Но она была в безопасности. Это главное. — Ложись, — сказал он. — В смысле? — Спать ложись. Ты не пойдёшь в свою комнату. — Енок, я не могу... — Можешь. Ложись. Слушайся меня. Она колебалась мгновение. Потом кивнула и забралась под одеяло — тонкая, лёгкая, почти невесомая. — А ты? — Я здесь посижу. — Енок... — она замялась, — а ты можешь... полежать рядом? И... — она запнулась. — Что? — Можешь почесать мне спинку? Пожалуйста. Он уставился на неё. Потом усмехнулся — тихо, но тепло. — Ты серьёзно? — Мне это помогает уснуть. А сегодня... мне нужно уснуть. Он вздохнул, но лёг рядом — поверх одеяла, одетый, уважая её границы. Его пальцы начали рисовать лёгкие узоры на её спине через ткань футболки. — Не останавливайся, — прошептала она. — Не буду, — сказал он тихо. — Спи. Я здесь. Больше никто тебя не тронет. И она уснула — быстро, словно провалилась в спасительную темноту. А он лежал и смотрел в потолок, продолжая водить пальцами по её спине, и думал, что теперь точно знает: ради неё он готов на всё. Абсолютно на всё. И никакие Оливеры, Анны и прочие этого не изменят.