8. Утро после

Солнце пробивалось сквозь занавески робкими, золотистыми лучами, и в комнате Енока О'Коннора было тихо — так тихо, как редко бывает в доме, полном странных детей. Часы в гостиной пробили восемь, но в восточном крыле никто не шевелился. Енок проснулся первым. Он открыл глаза и несколько мгновений просто смотрел в потолок, привыкая к реальности. Потом скосил взгляд влево — и замер. Лелли спала рядом с ним. За ночь она как-то незаметно придвинулась ближе, и теперь её голова лежала на его плече, а тонкая рука — та, на которой ещё виднелись бледные следы от пальцев Оливера, — покоилась на его груди. Рыжие волосы разметались по подушке, смешиваясь с его тёмными, и в утреннем свете они казались жидкой медью. Она дышала тихо, размеренно, и её лицо было спокойным — без той вечной настороженности, которая появлялась при посторонних. Он лежал неподвижно, боясь пошевелиться. Его рука всё ещё лежала на её спине — он заснул, продолжая водить пальцами по лопаткам, как она просила. Она спит. По-настоящему спит. Не дёргается, не хмурится. Спит так, как будто ей безопасно. Я её не разбудил — уже хорошо. Вчера она попросила почесать спину. Попросила. Лелли. Которая никогда ни о чём не просит. А тут — попросила. И я... я не смог отказать. Даже не подумал отказывать. Он осторожно убрал прядь волос с её лица. Она не проснулась — только вздохнула чуть глубже и прижалась к нему теснее. Её ладонь на его груди чуть сжалась, сминая ткань футболки — его футболки, которая была ей безнадёжно велика. Наверное, она даже не понимает, что делает. Просто ищет тепло. Ей холодно, она замёрзла ночью, вот и всё. Ничего это не значит. Для неё — ничего. А для меня... Он осёкся мысленно и приказал себе не продолжать. Не сейчас. Не с ней, спящей на его плече. Она открыла глаза — медленно, словно выплывая из глубины. Золотистые, ещё затуманенные сном, они встретились с его тёмными. Несколько секунд она просто смотрела на него, не понимая, где находится и почему он так близко. Потом её щёки начали розоветь — медленно, от скул к вискам. — Доброе утро, — сказал он, стараясь, чтобы голос звучал как обычно. — Доброе, — прошептала она. — Я... я что, спала здесь? — Ты просила почесать тебе спину. — И ты... — Ты заснула через пять минут, — он позволил себе лёгкую усмешку. — Я не хотел тебя будить. — Прости, — она начала отстраняться, и он тут же убрал руку с её спины. — Я не должна была... Это было глупо. Мне просто нужно было успокоиться, и я... — Всё нормально, — перебил он. — Ты была напугана. Это естественно. Она села на кровати, поправляя футболку, которая сползла с плеча. В утреннем свете синяки на её запястьях проступили особенно отчётливо — тёмные, почти чёрные. Енок заметил это мгновенно. Что-то в его лице изменилось — рот сжался в тонкую линию, челюсть напряглась. — Болит? — Немного, — призналась она. — Но уже меньше. — Дай посмотрю. — Енок... — Лелли, — он поднялся и открыл ящик тумбочки, где хранилась банка с мазью, — я вчера не всё обработал. Там царапина на локте. Сиди. — Я могу сама. — Знаю, что можешь. Но я быстрее. Она не стала спорить. Он сел на край кровати и взял её за запястье — осторожно, почти невесомо. Его пальцы, привыкшие к грубой работе с деревом, касались её кожи с той бережностью, с какой прикасаются к самому дорогому. Синяки действительно были не такими страшными, как после Анны, но всё равно заметными — тёмные пятна в тех местах, где Оливер держал её слишком сильно. — Идиот, — пробормотал он, нанося мазь. — Ты уже говорил. — Повторю ещё. Много раз. — Ты заступаешься за меня, как за сестру, — сказала она. — Я ценю это. Он ничего не ответил. Только его пальцы на мгновение замерли на её запястье. Потом он продолжил наносить мазь — так же осторожно, так же молча. Как за сестру. Ну да. Конечно. Именно так она это видит. Я заступаюсь за неё, как за сестру. А как ещё ей это видеть? Мы друзья. Она никогда не давала понять, что хочет чего-то большего. Это просто моя глупая... Неважно. Главное — она в безопасности. Остальное не имеет значения. Он закончил обрабатывать синяки и закрыл банку. — Всё. Заживёт. — Спасибо, — она улыбнулась — той самой мягкой, тёплой улыбкой, которая всегда сбивала его с толку. — Ты всегда обо мне заботишься. — Привычка, — буркнул он, отворачиваясь. Она встала, поправила футболку и направилась к двери. — Я пойду переоденусь. Увидимся за завтраком. — Да. Она уже взялась за ручку, когда он добавил: — Лелли. — Да? — Ничего. Просто... иди. Она кивнула и вышла, тихо притворив за собой дверь. Он остался сидеть на кровати, глядя на закрытую дверь. В комнате ещё пахло мятой — запах её волос. На подушке осталась вмятина от её головы. Футболка, которую он дал ей вчера, сейчас была на ней — и в этом было что-то странно правильное, что-то, о чём он запретил себе думать. Привычка. Да. Просто привычка. Заботиться о ней. Защищать её. Быть рядом. Восемь лет — это много. Достаточно, чтобы привычка превратилась во что-то ещё. Но для неё — только привычка. И я не буду это ломать. Он встал и начал одеваться. День только начинался. Лелли шла по коридору в свою комнату, кутаясь в его футболку, которая пахла деревом. Ей нужно было переодеться, но она не торопилась. Ей хотелось продлить это странное утро — утро, когда она проснулась рядом с ним. Он такой тёплый. И двигается во сне тихо — не храпит, не вертится. Просто лежит и дышит. Я проснулась, а он смотрел на меня. Смотрел и молчал. Интересно, о чём он думал? Она зашла в свою комнату и закрыла дверь. Прислонилась к ней спиной и несколько мгновений просто стояла, прижимая ладони к горящим щекам. «Привычка». Он сказал, что это привычка. Заботиться обо мне. Конечно. Восемь лет — и правда привычка. Было бы странно, если бы он вдруг... Нет. Глупо даже думать. Мы друзья. Он видит во мне друга. Может быть, младшую сестру, как я сама сказала. Ничего больше. И это правильно. Лучше иметь его как друга, чем не иметь никак. Лучше сидеть рядом в мастерской и подавать стамески, чем требовать того, чего он не может дать. Я не хочу всё испортить. Она переоделась в своё платье, заплела волосы в привычные косы и спустилась к завтраку. Завтрак в то утро был странным. В столовой собрались все — и свои, и гости. Но атмосфера была далека от той беззаботности, что царила вчера. Дети мисс Перегрин сидели тихо, изредка переглядываясь. Гости выглядели смущёнными и встревоженными. Оливер за завтраком не появился — и это было красноречивее любых слов. Мисс Вайтстоун сидела рядом с мисс Перегрин и нервно помешивала чай. Её обычно мягкое лицо было напряжённым, а пальцы, сжимавшие ложечку, побелели. — Я до сих пор не могу поверить, — говорила она, покачивая головой. — Он был одним из первых, кого я приняла в петлю. Я думала, что знаю его. — Мы никогда не знаем людей до конца, — спокойно ответила мисс Перегрин. — Но мы можем создать условия, в которых они либо исправляются, либо уходят. — Что с ним теперь будет? — спросила Эмма, сидевшая рядом с Лелли. — Он отправится обратно в нашу петлю сегодня же, — ответила мисс Вайтстоун. — Я изолирую его. Проведу беседу со всеми воспитанниками. Такое поведение неприемлемо ни при каких обстоятельствах. — Ему повезло, что Енок не сломал ему ничего, кроме челюсти, — заметил Хью, и его пчёлы согласно зажужжали. — Ему повезло, что я не успел, — раздался голос от двери. Все обернулись. Енок вошёл в столовую и направился к своему месту — рядом с Лелли. Он сел, не глядя ни на кого, и принялся за кашу с таким видом, будто ничего не произошло. Но Лелли заметила, что он сел ближе к ней, чем обычно. Их плечи почти соприкасались. — Енок, — мисс Перегрин посмотрела на него строго, но без осуждения, — я понимаю твои чувства. Но в будущем постарайся избегать рукоприкладства. — Я постараюсь, — сказал он ровным голосом. — Хотя я должна признать, — добавила мисс Перегрин, и в её голосе промелькнуло что-то похожее на сухую усмешку, — что твоя реакция была... своевременной. Мы все должны защищать друг друга. Но желательно — словами. — Я не силён в словах. — Мы заметили, — пробормотал Миллард, чьё присутствие выдавал только парящий в воздухе кусок хлеба с джемом. За столом послышались смешки. Напряжение понемногу рассеивалось. После завтрака Эмма нашла Лелли в саду. Та сидела на бортике фонтана, глядя на воду, и о чём-то думала — глубоко, сосредоточенно. — Можно? — Эмма опустилась рядом. — Конечно. — Как ты? Лелли пожала плечами. — Странно. Всё как-то... с одной стороны, я в порядке. Меня не ранили. Просто напугали. Но с другой... — С другой — это всё равно оставляет след, — закончила Эмма. — Да. Сначала Анна. Теперь это. Я начинаю думать, что дело во мне. Что я притягиваю таких людей. — Ты притягиваешь всех людей, — сказала Эмма. — Добрых и злых. Ты эмпат, ты чувствуешь чужие эмоции. Наверное, для тех, кто хочет контролировать, ты кажешься лёгкой мишенью. Но ты не мишень, Лелли. Ты просто... мягкая. Это не слабость. — Енок бы сказал, что это глупость. — Енок говорит много глупостей, — Эмма улыбнулась. — Но когда доходит до дела, он делает всё правильно. Я видела его вчера. Он не спрашивал, не сомневался. Просто пошёл и сделал. — Он всегда такой, — тихо сказала Лелли. — Он думает, что я не замечаю. Но я замечаю всё. Каждый раз, когда он пододвигает ко мне хлеб за столом. Каждый раз, когда он проверяет, надела ли я шарф перед выходом в сад. Каждый раз, когда он забирает у меня тяжёлое. — Вы странная пара, — заметила Эмма. — Он заботится о тебе, ты заботишься о нём. Но ни один из вас не говорит об этом вслух. Вы просто... существуете рядом. Как две планеты на одной орбите. — Может, это и есть дружба. — Может, — Эмма посмотрела на неё долгим взглядом. — А может, что-то другое. Лелли не ответила. Она смотрела на воду и думала о том, что «что-то другое» — это роскошь, которую она не может себе позволить. Потому что если она позволит себе надеяться, а надежда не оправдается — она потеряет лучшее, что у неё есть. А терять Енока она не готова. Ни в каком виде. День проходил размеренно, и жизнь в приюте постепенно возвращалась в привычное русло. Гости собирались уезжать — их визит подходил к концу. После обеда девочки из петли мисс Вайтстоун подошли к Лелли. — Мы хотели попрощаться, — сказала Сесилия. — И извиниться. — Вам не за что извиняться. — Есть за что. Мы должны были заметить. Мы знали, что Оливер иногда слишком настойчивый. Но мы думали, это просто такой характер. — Вы не можете отвечать за него, — мягко сказала Лелли. — Я не держу зла. Правда. — Ты слишком добрая, — Сесилия покачала головой. — Слишком. Береги себя. — Постараюсь. Мисс Вайтстоун перед уходом долго говорила с мисс Перегрин в кабинете. Когда они вышли, лицо мисс Вайтстоун было заплаканным, а мисс Перегрин держалась спокойно и строго. — Мы пересмотрим правила в нашей петле, — пообещала мисс Вайтстоун. — Такого больше не повторится. Гости ушли через петлю в середине дня — растворились в мерцающей завесе, и в приюте снова стало тихо. Енок наблюдал за отъездом из окна своей мастерской. Он не вышел прощаться — не видел в этом смысла. Но когда последний гость исчез, он почувствовал, как что-то в груди расслабилось. — Уехали. Он обернулся. Лелли стояла в дверях мастерской — она зашла, как всегда, без стука и села на свой старый ящик в углу. — Уехали, — подтвердила она. — Ты рад? — Я рад, что они убрались. — Особенно один из них. — Особенно один, — согласился он и взял стамеску. Некоторое время они молчали. Енок работал над рыцарем — тем самым, с кривым забралом, которое он переделывал уже несколько раз. Лелли смотрела на его руки. Скрежет ножа по дереву был единственным звуком в комнате. — Ты в порядке? — спросил он, не поднимая головы. — Да. А ты? — Я в порядке, если ты в порядке. — Тогда мы оба в порядке. Он кивнул и продолжил строгать. Она продолжила смотреть. Всё было как всегда — верстак, свечи, ящик в углу. Только что-то изменилось в воздухе между ними. Что-то, что никто из них не хотел называть. Она здесь. Снова на своём ящике. Снова смотрит, как я работаю. Всё как раньше. И это хорошо. Это правильно. Я не хочу, чтобы что-то менялось. Пусть будет так — она рядом, я работаю. Большего мне не нужно. Большего мне нельзя. Он снова работает. Снова хмурится. Снова молчит. И это хорошо. Так спокойнее. Когда он работает, он не задаёт вопросов. Не смотрит на меня так, как иногда смотрит, — пристально, долго, непонятно. Я боюсь этого взгляда. Боюсь того, что он может означать. И боюсь того, что он ничего не означает. Вечером мисс Перегрин собрала всех в гостиной. Она стояла у камина, прямая как струна, и ждала, пока дети рассядуся по своим местам. — Я хочу сказать несколько слов о том, что произошло, — начала она. — То, что случилось вчера, было нарушением всех правил этого дома. Оливер Брайт больше никогда не появится в нашей петле. Мисс Вайтстоун заверила меня, что он понесёт наказание. — Какое? — спросил Хью. — Это не наше дело, — спокойно ответила мисс Перегрин. — Наше дело — убедиться, что здесь, в этих стенах, каждый из вас чувствует себя в безопасности. Лелли, — она повернулась к девочке, — я хочу извиниться перед тобой лично. Я должна была быть внимательнее. — Вы не могли знать, — тихо сказала Лелли. — Могла. Я чувствовала напряжение с первого дня, но списала его на обычное волнение от встречи. Это моя ошибка. И я обещаю, что впредь буду более бдительной. Никто из вас не должен бояться. — У нас тут вообще-то все боятся, — заметил Енок. — Кто-то грозы, кто-то темноты, кто-то чужих петель. — Это нормальные страхи, — ответила мисс Перегрин. — А страх перед другим человеком — нет. Этого не должно быть в доме, который я создала. — Спасибо, — сказала Лелли. — Тебе не за что благодарить меня, дорогая. Но если ты захочешь поговорить — о чём угодно, — моя дверь всегда открыта. После собрания Енок и Лелли вместе поднялись на второй этаж. У двери своей комнаты она остановилась. — Спокойной ночи, Енок. — Спокойной. Слушай... — Да? — Если сегодня не сможешь уснуть — приходи. Я всё равно работаю допоздна. Она слабо улыбнулась. — Я в порядке. Правда. — Я знаю. Но на всякий случай. — Хорошо. Спасибо. Она скрылась за дверью, а он пошёл к себе. Сел за верстак — теперь уже в комнате, не в подвале, — и взял в руки рыцаря. Забрало было кривым. В третий раз. Он отложил его и просто сидел в тишине, думая о том, что она не придёт. Она никогда не приходит, когда говорит «я в порядке». Она справляется сама — всегда справлялась. И это правильно. Так должно быть. Мы друзья. Она не обязана приходить ко мне каждый раз, когда ей плохо. У неё есть Эмма. Есть мисс Перегрин. Есть остальные. Я — просто один из многих. Он лёг в постель и уставился в трещину на потолке. Сон не шёл. В своей комнате Лелли тоже не спала. Она лежала под одеялом, смотрела в темноту и думала о том, как он сказал «приходи». Так просто. Как будто это ничего не значило. Как будто он приглашал её на чай, а не в свою комнату посреди ночи. Он заботится обо мне. Всегда заботился. Но это не значит того, чего мне хотелось бы. Я знаю. Он ни разу не дал понять, что я для него больше, чем друг. Он просто... хороший друг. Самый лучший. И я должна быть благодарна за это. Я и есть благодарна. Правда. Но иногда — вот как сейчас, в темноте, когда никто не видит, — мне хочется, чтобы он заботился обо мне не как о друге. Чтобы он пришёл и остался. Не потому, что мне страшно. А просто потому, что он хочет быть рядом. Глупо. Этого не будет. Я знаю. Она повернулась на бок и закрыла глаза, приказывая себе уснуть. В коридоре было тихо. Только часы в гостиной пробили полночь, и старый дом погрузился в сон. Где-то наверху Гораций записывал очередной сон — на этот раз, к счастью, не про них. В саду ухала сова. В комнате мисс Перегрин горел свет — она никогда не спала, всегда на страже. А в двух соседних комнатах двое странных детей лежали без сна и думали друг о друге. Думали и не знали, что их мысли совпадают почти слово в слово. Что они оба боятся одного и того же — разрушить то, что у них есть. И что они оба ошибаются насчёт друг друга. Но эту тайну ночь хранила надёжно.