9. Ссора

Тучи над приютом мисс Перегрин сгущались с самого утра. Не в буквальном смысле — в петле погода всегда была одинаковая, вечный сентябрь с его золотистым солнцем и лёгким ветерком. Но атмосфера в доме была напряжённой. Прошла всего неделя после отъезда гостей, а в воздухе всё ещё висело эхо неприятных событий. Дети понемногу приходили в себя, но осадок остался — особенно у двоих. Енок О'Коннор в то утро был мрачнее обычного. Он проснулся с тяжёлой головой — всю ночь ему снились дурацкие сны, обрывки которых он не мог собрать в цельную картину, но чувство после них осталось скверное. Какая-то сцена в подвале. Какие-то люди, которых он не знал. И постоянное ощущение, что он что-то теряет. Дурацкие сны. Никогда ничего хорошего не снится. То драконы, то погони, то ещё какая-то ерунда. А теперь ещё и это чувство — будто я забыл что-то важное. Что за день сегодня? Он спустился к завтраку позже обычного, сел на своё место рядом с Лелли и мрачно уставился в тарелку с кашей, не произнеся ни слова. Лелли, сидевшая рядом, сразу почувствовала его состояние — эмпатия работала безотказно, — но спрашивать не стала. Она знала: когда он в таком настроении, слова не помогут. Только время и молчаливое присутствие. — Доброе утро, — тихо сказала она. — Угу, — ответил он, не поднимая глаз. Она подвинула к нему хлебницу. Он машинально взял кусок хлеба и начал жевать, глядя куда-то в стену. Лелли переглянулась с Эммой через стол, и та пожала плечами: мол, сама не понимаю. В этот момент в столовую вошла мисс Перегрин. Её лицо было серьёзным, но в глазах горел тот особый огонёк, который всегда появлялся, когда в доме намечалось пополнение. — Дети, — объявила она, — у нас сегодня будет гость. Вернее, новый воспитанник. — Ещё один? — Хью удивлённо зажужжал. — Мы же только что проводили гостей! — На этот раз это не гость, — ответила мисс Перегрин. — Это странный, которому нужен дом. Он примерно вашего возраста. Его способность — телепортация. — Телепортация? — Эмма оживилась. — Это как? — Он может перемещаться в пространстве. Исчезать в одном месте и появляться в другом. Это редкий дар, и, как многие редкие дары, он доставил своему обладателю немало проблем. — А как его зовут? — спросила Клэр, которая тут же представила себе человека, возникающего из воздуха с печеньем в руках. — Лукас Вейл. Ему семнадцать. Он прибудет сегодня после обеда. Я прошу вас быть гостеприимными. — Постараемся, — сказала Эмма твёрдо, и в её голосе прозвучало обещание. После случая с Оливером все в доме решили, что больше не допустят повторения. Енок не проявил никакого интереса. Он продолжал жевать хлеб, по-прежнему глядя в стену. Его мысли блуждали где-то далеко — может, в подвале, где остались незаконченные марионетки, может, в прошлой неделе, когда он сидел у кровати Лелли и не мог уснуть до утра. Новенький. Очередной. Сколько их уже было? Рэш, Анна, Оливер... От некоторых толку как от козла молока. А теперь ещё один. Телепортация — это хотя бы полезно. Не то что способность причинять боль. Он покосился на Лелли. Она спокойно ела кашу — вернее, делала вид, что ест, ковыряя ложкой овсянку. Синяки на её запястьях почти сошли, но он всё равно помнил о них. Помнил каждую ночь, когда она просыпалась от боли. Помнил каждое утро, когда она надевала блузку с длинным рукавом. Помнил всё. Если этот новенький хоть пальцем её тронет... Он прервал мысль на полпути. Нельзя думать о каждом как о потенциальной угрозе. Это неправильно. Но он ничего не мог с собой поделать. После завтрака Лелли нашла Фиону в саду. Девочка с растениями сидела на коленях у клумбы и что-то шептала розовому кусту, который на глазах распускал новые бутоны. — Привет, — сказала Лелли, присаживаясь рядом. — Привет, — Фиона подняла на неё глаза. — Ты как? — Все спрашивают меня об этом. Я в порядке. Правда. — Я не спрашиваю из вежливости, — Фиона провела пальцем по лепестку, и роза благодарно раскрылась шире. — Я спрашиваю, потому что волнуюсь. — Я знаю. И я правда в порядке. Просто... устала немного. — От людей? — От некоторых людей, — Лелли вздохнула. — От тех, кто не понимает слова «нет». — Они глупые, — просто сказала Фиона. — Как сорняки. Думают, что имеют право расти где угодно. Но у садовника есть прополка. — У садовника? — Лелли улыбнулась. — Ну, у мисс Перегрин. И у Енока, — Фиона посмотрела на неё с неожиданной проницательностью. — Он, кажется, готов прополоть кого угодно ради тебя. — Он просто защищает друзей. — Ага. Друзей, — Фиона кивнула, но в её тоне было что-то многозначительное. — Ладно. Поможешь мне пересадить вот этот? — она указала на горшок с геранью. — Ему тесно, а у меня руки в земле. Лелли взяла горшок и пошла за Фионой к дальней клумбе. Работа с растениями успокаивала — простая, понятная, без скрытых смыслов. Фиона мудрая. Мудрее многих взрослых. Она говорит о растениях, но думает о людях. Может, она права. Может, есть люди, которые защищают тех, кто им дорог. Но это не значит, что они делают это из... любви. Просто дружба. Просто забота. Лукас Вейл появился в приюте ровно после обеда — и появился в буквальном смысле из ниоткуда. Один миг в холле было пусто, а в следующий — посреди комнаты уже стоял парень примерно семнадцати лет, растрёпанный и слегка ошалевший. — Ох, — выдохнул он, хватаясь за голову так, будто боялся, что она отвалится после перемещения. — Каждый раз как в первый... — Лукас, полагаю, — мисс Перегрин вышла из гостиной с таким спокойствием, словно появление людей из воздуха было для неё обычным делом. — Да, мэм. Простите за эффектное появление. Я ещё не до конца контролирую точку выхода. Иногда получаюсь не там, где планировал. В прошлый раз материализовался в курятнике. Куры были недовольны. Мисс Перегрин едва заметно улыбнулась. — В этом доме многие вещи идут не по плану. Мы привыкли. Проходи. Лукас оказался невысоким, худощавым парнем с вечно взлохмаченными каштановыми волосами и живыми карими глазами, которые постоянно бегали по сторонам — словно он высматривал, куда бы телепортироваться дальше. Одет он был в дорожный костюм, который явно знавал лучшие времена: на локтях — заплатки, на коленях — потёртости, а левый рукав вообще был пришит криво и другой ниткой. Но улыбка у него была открытая и немного смущённая — такая, от которой сразу становилось ясно, что этот человек не замышляет ничего плохого. — Ого, — сказал он, оглядывая холл. — А тут уютно. Лучше, чем в курятнике, честно говоря. — Да уж, — Хью выскочил вперёд, едва не подпрыгивая от нетерпения. — Телепортация? Ты и правда можешь исчезать и появляться где угодно? — Ну, почти где угодно. В прошлый раз пытался попасть в Лондон, а оказался в Бирмингеме. И на три фута выше, чем планировал. Свалился на чей-то обеденный стол. — Ты упал прямо в суп? — Клэр округлила глаза. — В пудинг. Миссис Харрис, кажется, до сих пор меня проклинает. Клэр расхохоталась. Эмма улыбнулась, а Бронвин уважительно кивнула — способность падать в пудинги на расстоянии вызывала определённое уважение. — А что ещё ты умеешь? — спросил Миллард, чей голос раздался откуда-то от камина. — Только телепортация. Ну, и падать. Падать я умею отлично, — Лукас осёкся, глядя в сторону камина, потому что не видел там никого. — Э-э-э... с кем я говорю? — С Миллардом, — сказала Эмма. — Он невидимый. Привыкнешь. — Невидимый, — Лукас кивнул с таким видом, будто всю жизнь только и делал, что разговаривал с пустотой. — Круто. У нас в прошлом приюте был парень, который мог говорить с рыбами. Но рыбы не очень разговорчивые. А невидимость — это да. — Приют? — переспросила Лелли, которая стояла чуть поодаль. — Я из Кардиффа, — пояснил Лукас. — Там был один пансион... ну, не такой, как здесь. Обычный. Меня держали там, пока не поняли, что я странный. А когда поняли — попытались запереть. Но, — он усмехнулся, — трудно запереть человека, который может оказаться где угодно. — Поэтому ты сбежал? — спросила Бронвин. — Ну да. Телепортировался прямо через стену. Правда, не рассчитал расстояние и оказался посреди Темзы. Хорошо, что я умею плавать. Лелли улыбнулась. Лукас ей понравился — он был искренним, простым и, кажется, совершенно безобидным. От него не исходило ни угрозы, ни скрытых намерений. Только лёгкое любопытство и желание понравиться. — А ты кто? — он повернулся к ней. — У тебя волосы как огонь. Это твоя способность? — Нет, — она покачала головой, — это просто волосы. Моя способность — эмпатия. Я чувствую эмоции. — О-о-о, — Лукас понимающе кивнул. — Тогда, наверное, ты уже знаешь, что я чувствую. — Любопытство. И немного страха. — В точку, — он усмехнулся. — Ты опасная. С тобой надо быть осторожным. — Она безобидная, — раздался голос от лестницы. Все обернулись. Енок спускался по ступеням медленно, как всегда, и выглядел даже мрачнее обычного. Он не представился, не поздоровался — просто прошёл мимо Лукаса, окинув его тем оценивающим взглядом, каким обычно разглядывал потенциальные угрозы. — Это Енок, — сказала Лелли. — Он тоже здесь живёт. — Приятно познакомиться, — Лукас протянул руку. Енок посмотрел на протянутую ладонь, потом на лицо Лукаса. Пауза затянулась ровно настолько, чтобы стало неловко. Затем он всё же пожал руку — коротко, сухо, без малейшего энтузиазма. — Ага. И пошёл дальше. — Он всегда такой? — тихо спросил Лукас у Лелли. — Почти всегда, — ответила она. — Но он хороший. — Верю на слово. За обедом в тот день собрались почти все. Мисс Перегрин посадила Лукаса на свободное место — недалеко от Бронвин, — и за столом быстро завязался разговор. Лукас оказался рассказчиком хоть куда: он с таким юмором описывал свои приключения с неконтролируемой телепортацией, что даже Гораций, обычно сдержанный, несколько раз улыбнулся, поправляя очки. — И вот я появляюсь посреди этой свадьбы, — рассказывал Лукас, размахивая вилкой, — в одних подштанниках, потому что телепортировался прямо из постели. Невеста в обморок. Жених кричит. А я стою босой на свадебном торте и пытаюсь объяснить, что я не сумасшедший. — И как ты объяснил? — спросил Хью, захлёбываясь от смеха. — Никак. Телепортировался обратно. Но торт было жалко. Даже Бронвин, которая редко смеялась в голос, издала низкий, утробный смешок, от которого задребезжали ложки на столе. Клэр хохотала так, что чуть не подавилась печеньем, и Эмме пришлось хлопать её по спине. Лелли сидела на своём обычном месте и ела суп. Точнее, пыталась есть — аппетита не было, но она заставляла себя, потому что помнила строгий взгляд Енока. Енока, кстати, за столом не было. Она заметила это сразу. Его стул пустовал. И хотя он часто пропускал общие приёмы пищи, сегодня это почему-то беспокоило её сильнее обычного. Он опять не ест. Мрачный с утра. Может, что-то случилось? Может, из-за новенького? Нет, Лукас вроде бы нормальный. Не наглый, не приставучий. Обычный парень. Но Енок всё равно мрачный. Может, дело не в Лукасе. Может, во мне? Глупости. Он не думает обо мне так много, как я о нём. После обеда все разошлись кто куда. Лелли решила заглянуть в библиотеку — нужно было вернуть книгу по ботанике и взять новую. Когда она проходила мимо гостиной, то услышала голоса. — А что Енок? — спрашивал Лукас у кого-то. Она заглянула в дверь и увидела, что он сидит на диване с Хью и Миллардом — точнее, с тем местом, где предположительно находился Миллард. — Он может оживлять мёртвых, — говорил Хью, и его пчёлы согласно жужжали. — По-настоящему. Трупы встают и делают, что он скажет. — Да ладно! — Лукас подался вперёд. — Серьёзно? — Абсолютно, — подтвердил голос Милларда. — Мы видели. Он тут один раз поднял целую армию глиняных человечков против пустоты. Вернее, не человечков — скелетов. Ну, ты понял. — И он может управлять предметами, — добавил Хью, понижая голос. — Телекинез. Но это секрет. Официально мы не знаем. — Официально я ничего не слышал, — Лукас поднял руки. — И марионетки, — сказал Миллард. — Он делает марионеток. Они у него двигаются как живые. Целый театр. — Я должен это увидеть, — Лукас встал. — Где он? — Обычно в мастерской. На втором этаже. Но я бы не советовал... Лукас уже исчез из гостиной — и, кажется, даже не через дверь, а просто телепортировался прямо сквозь стену. Хью и Миллард переглянулись (ну, насколько Миллард мог переглядываться). — Кажется, мы создали монстра, — заметил Хью. — Ничего, — философски ответил Миллард. — Енок его быстро отвадит. Енок в это время был на кухне. Он не пришёл на обед — аппетита не было, а было желание найти несколько стеклянных банок для нового проекта. Мисс Перегрин разрешила ему брать старую тару из кладовой, и он как раз рылся на полках, гремя стеклом и бормоча что-то про неудобно расположенные горшки. — Енок? — раздался голос за спиной. Он обернулся. В дверях стоял Лукас — без Лелли, без свиты, просто новенький собственной персоной. — Ты ещё кто? — спросил Енок, хотя знал, кто это. — Лукас. Мы виделись в холле. Я новенький. — Помню. Чего надо? — Мне рассказали про твоих марионеток. И про способности. Я хотел бы посмотреть. Если можно. Енок выпрямился и оглядел Лукаса с ног до головы. Обычно он отказывал. Обычно он бурчал «занят» и шёл дальше. Но сегодня — то ли из-за скверного настроения, то ли потому что Лукас, в отличие от Оливера, не пытался обаять всех в радиусе мили, — Енок вдруг пожал плечами. — Ладно. Пойдём. — Серьёзно? — Лукас просиял. — Только не мешай. — Я тихий. Как мышь. — Мыши пищат. Ты тоже не пищи. Лелли, которая как раз спускалась по лестнице с книгой в руках, услышала последнюю фразу и замерла на ступенях. Она не могла поверить своим ушам. Енок — тот самый Енок, который годами не подпускал к своим марионеткам никого, кроме неё, — только что согласился показать их незнакомому человеку, которого знает меньше дня. Он согласился? Просто так? После всего, что было с Оливером? После Анны? Он обычно не доверяет никому — даже тем, кто живёт здесь годами. А тут... Может, я чего-то не понимаю. Но она ничего не сказала. Просто спустилась и встала у подножия лестницы, ожидая. — Лелли, — Енок заметил её и, не задумываясь, взял за руку — привычным, почти машинальным жестом. — Пойдёшь с нами. Мне нужны будут руки для марионеток. — Ты же сам их собираешь, — заметила она. — Две руки хорошо, четыре — лучше. Идём. Она пошла, не споря. Лукас посмотрел на их переплетённые пальцы с лёгким интересом, но комментариев делать не стал — то ли из вежливости, то ли потому что всё его внимание сейчас занимала перспектива увидеть живых марионеток. В мастерской Енока царил привычный порядкомерный хаос. На верстаке лежали заготовки, на полках стояли готовые фигурки — рыцари, драконы, та самая птица с подвижными крыльями. На стенах висели чертежи, испещрённые пометками. В углу стоял ящик Лелли. — Ого, — выдохнул Лукас. — Это ты всё сам сделал? — Нет, — Енок усмехнулся. — Эльфы помогли. — Правда? — Нет, не правда. Конечно, сам. Лелли тихо фыркнула. Она прошла на своё место и села, готовая подавать инструменты. Енок взял с полки две фигурки — ту самую птицу и механического рыцаря, — поставил их на верстак и отступил на шаг. — Смотри. Он поднял руки. Фигурки дрогнули, зашевелились, а затем взмыли в воздух — птица захлопала крыльями, рыцарь взмахнул мечом. Без единой нити, без единого прикосновения. Только сила мысли. Лукас смотрел широко раскрытыми глазами. Фигурки кружили по комнате, разыгрывая бой — птица пикировала сверху, рыцарь отбивал атаки мечом, стружка на верстаке взлетала от каждого их движения. Это было красиво и жутко одновременно — деревянные создания двигались с неестественной, механической плавностью, как будто между жизнью и смертью. — Потрясающе, — выдохнул Лукас. — Телекинез? Енок едва заметно напрягся и опустил руки. Марионетки замерли в воздухе, а потом медленно опустились на верстак. — Кто тебе сказал? — Да все за обедом только о тебе и говорили! — Лукас развёл руками. — Что ты можешь оживлять мёртвых. Что управляешь вещами. Что у тебя вообще крутой дар. — Крутой дар, — медленно повторил Енок. — Крутой дар — это то, что напугало всех, кого я встречал до этого дома? Крутой дар — это то, из-за чего меня выгоняли из трёх приютов? Забавное определение «крутости». — Но здесь-то тебя не выгоняют, — заметил Лукас. — Здесь тебя уважают. Я за обедом только и слышал: «Енок то, Енок это». Ты тут важная персона. — Я не персона, — буркнул Енок, но что-то в его лице дрогнуло. — Ладно. Раз ты такой любопытный, есть кое-что ещё. — Что? — Весёлая часть. Енок повернулся к Лелли, которая сидела на ящике с растущим беспокойством. — Мы идём в комнату Виктора, — сказал он. Лелли побледнела. Её пальцы, лежавшие на коленях, сжались в кулаки. — Зачем? — Показать новенькому, что такое настоящая способность. Марионетки — это ерунда. А вот поднять человека, пусть и мёртвого — это другое дело. — Енок, — её голос прозвучал напряжённо, — Виктор — это не цирковая зверушка. Он был братом Бронвин. Он... он был одним из нас. — Был, — согласился Енок. — Теперь он мёртв. И его тело лежит в дальней комнате без всякой пользы. Я могу оживить его — ненадолго, просто чтобы показать. — Чтобы напугать, — поправила Лелли. — Ты хочешь напугать Лукаса. — Ну... — Лукас почесал затылок, — я вообще-то не против испугаться. Я люблю страшное. Однажды я телепортировался на кладбище ночью, и там... — Ты не понимаешь, — перебила Лелли, не глядя на него. Она смотрела только на Енока. — Виктор — это не игрушка. И его комната — это не балаган. Это место памяти. Ты правда хочешь устроить там шоу? — Это не шоу, — Енок начал раздражаться. — Это демонстрация. — Для кого? Для новенького, которого ты знаешь час? — А какая разница? — Разница в том, что ты никогда раньше этого не делал! — Лелли встала с ящика, и её голос, обычно тихий, зазвучал громче. — Ты никому не показывал Виктора. Никому. Это было... это было свято. А теперь ты готов пустить туда незнакомца, чтобы покрасоваться? — Я не красуюсь, — процедил Енок. — Тогда что ты делаешь? Он замолчал. Потому что ответа у него не было. Во всяком случае, такого, который можно было бы произнести вслух. Что я делаю? Зачем мне это? Зачем я хочу оживить Виктора перед этим парнем? Он мне никто. Просто очередной новенький. Но... он смотрит на меня иначе. Не как на монстра. Как на кого-то интересного. Может, я просто хочу, чтобы кто-то ещё — кроме неё — не боялся моей способности? Может, я устал быть тем, от кого шарахаются? Но Лелли права. Виктор — это не предлог для демонстрации. Он был нашим. Он был братом. И я собираюсь превратить его память в аттракцион. Что со мной сегодня? — Ладно, — сказал он наконец. — Забудь. Идём. Он направился к двери, и Лелли с облегчением выдохнула. Но в коридоре, когда они уже подходили к дальней комнате, Енок вдруг остановился. — Вообще-то, — сказал он, оборачиваясь к Лукасу, — комната Виктора прямо здесь. Я покажу. — Енок! — голос Лелли прозвенел как колокол. Она встала перед дверью, раскинув руки и загораживая вход. В её золотистых глазах стояло что-то, чего Енок никогда там раньше не видел. Не страх. Не обида. Решимость. — Отойди, — сказал он. — Нет. — Лелли, я сказал — отойди. — А я сказала — нет. Ты не войдёшь туда, чтобы устроить представление. Это неправильно. — Ты не указываешь мне, что правильно, — его голос стал резче, грубее. Таким он говорил с чужими — не с ней. — Я твой друг, — сказала она. — Я имею право сказать, когда ты делаешь глупость. — Друг? — он усмехнулся, но усмешка вышла невесёлой. — Ну так не мешай. Друзья поддерживают друг друга, а не стоят на пути. — Поддерживать — не значит потакать. — Да чего вы спорите-то? — Лукас переводил взгляд с одного на другого. — Я могу и не смотреть, если это такая проблема... — Помолчи, — сказали Енок и Лелли одновременно. Лукас поднял руки и отступил на шаг. — Отойди от двери, — повторил Енок тихо, но жёстко. — Последний раз. Лелли смотрела на него. Восемь лет дружбы. Восемь лет она терпела его грубость, его настроение, его слова. Она никогда не спорила — всегда уступала, всегда понимала. Но сейчас — сейчас был предел. — Знаешь что, — сказала она, и её голос дрогнул — впервые за долгое время, — если ты собираешься себя так вести, то я больше не хочу быть твоим другом. Слова повисли в воздухе, как марионетки на оборванных нитях. — Что? — Енок моргнул. — Ты слышал. Она опустила руки, развернулась и пошла по коридору. Не побежала — пошла спокойным, размеренным шагом, хотя внутри у неё всё дрожало. Она не оглянулась. Енок остался стоять у двери Виктора, глядя ей вслед. Внутри у него что-то оборвалось — резко, без предупреждения. Как будто одна из его марионеток, самая важная, вдруг рассыпалась на части. «Я больше не хочу быть твоим другом». Она не могла это сказать. Не могла. Она всегда рядом. Всегда. Даже когда я веду себя как придурок. Она терпит. Понимает. Она никогда не грозится уйти. Никогда. А сейчас — ушла. Лукас кашлянул. — Э-э... я, конечно, не специалист по здешним отношениям, но, кажется, тебе надо её догнать. — Заткнись, — сказал Енок, но в его голосе не было злости. Только растерянность. Он стоял перед дверью Виктора. За ней была темнота, холод и возможность доказать новенькому, что он, Енок О'Коннор, не просто мрачный парень с куклами. Что он способен на нечто грандиозное. На нечто, от чего захватывает дух. Но за спиной была она. Уходящая. Сказавшая то, чего он никогда не надеялся услышать. Он думал — всего секунду. Потом сказал: — Шоу отменяется. — Что? — Лукас удивился. — Ты слышал. Иди в гостиную. Я потом... потом. Он развернулся и пошёл в том направлении, куда ушла Лелли. Сначала быстро. Потом побежал. Лелли была в своей комнате. Она сидела на кровати, обхватив колени руками, и смотрела в стену. Она не плакала — за восемь лет она научилась не плакать. Но внутри было так больно, что хотелось свернуться в клубок и исчезнуть. Я сказала это. Я действительно сказала это. «Я больше не хочу быть твоим другом». Восемь лет дружбы, и я сказала это из-за какой-то дурацкой выходки. Но он собирался осквернить память Виктора! Собирался устроить шоу для незнакомца! Как он мог? Но теперь... теперь всё кончено. Я сказала слова, которые нельзя забрать обратно. И он, наверное, сейчас там, в комнате Виктора, делает то, что задумал. И ему всё равно. В дверь постучали. Три коротких удара. Те самые, которые она узнала бы из тысячи. — Лелли. Она не ответила. — Лелли, открой. Пожалуйста. Она никогда не слышала, чтобы он говорил «пожалуйста». Во всяком случае, таким голосом — тихим, почти умоляющим. Она встала и открыла дверь. Енок стоял на пороге, тяжело дыша — он бежал через весь дом. Его тёмные волосы растрепались, а в глазах было то, что она редко там видела: страх. Настоящий страх. — Я не пошёл туда, — выпалил он. — Я остановился. Отменил шоу. Сказал новенькому, что ничего не будет. Она молча смотрела на него. — Ты был прав, — продолжил он. — Ты была права. Виктор — это не игрушка. И я не должен был... я не знаю, что на меня нашло. Я вёл себя как придурок. — Ты часто так делаешь, — тихо сказала она. — Знаю. Но ты никогда не грозилась уйти. — Потому что ты никогда не переходил эту черту. — Лелли, — он шагнул ближе, — ты единственный человек, который у меня есть. В смысле... есть другие, конечно. Но ты — ты другая. Ты моя... — он осёкся. — Твоя кто? — Мой друг, — выдавил он. — Мой единственный настоящий друг. И если ты перестанешь им быть, я... я не знаю, что буду делать. Она долго смотрела на него. А потом — сама не зная зачем — протянула руку и коснулась его плеча. Он вздрогнул, но не отстранился. Напротив — чуть подался вперёд, как будто ждал этого прикосновения. — Ты всё ещё мой друг, — сказала она. — Но пообещай мне. Пообещай, что больше никогда не будешь использовать память о наших близких ради показухи. — Обещаю, — сказал он. — Клянусь. Она кивнула и убрала руку. — Тогда всё в порядке. — В порядке? — он смотрел на неё с надеждой, которую сам не осознавал. — Ты не уходишь? — Я никуда не ухожу. Он выдохнул. Она видела, как его плечи расслабились на пару миллиметров. — Спасибо, — сказал он. — За что? — За то, что остановила меня. За то, что сказала правду. За то, что... всё ещё мой друг. — Я всегда буду твоим другом, — сказала она. — Даже когда ты ведёшь себя как придурок. Он слабо усмехнулся. Потом повернулся, чтобы уйти, но у двери остановился. — Лелли. — Да? — Ты никогда не говорила мне таких слов. «Я больше не хочу быть твоим другом». Я думал, у меня сердце остановится. — У тебя нет сердца, — сказала она. — Ты сам говорил. — Я врал. И он вышел прежде, чем она успела ответить. «Ты моя...». Он осёкся. Не закончил. Сказал «мой друг». Но до этого — «ты моя...». Что он хотел сказать? И почему я не могу перестать думать об этом? «Я думал, у меня сердце остановится». Он сказал это так, будто признался в чём-то важном. Но потом сразу ушёл. Всегда уходит, когда становится слишком откровенным. Может, и к лучшему.