10. Пляж

Август в петле ничем не отличался от сентября — та же золотистая дымка над дубами, тот же ласковый ветер, те же запахи скошенной травы и печёных яблок. Но календарь в кабинете мисс Перегрин показывал именно август, и дети свято верили календарю. Август означал одно: пляж. Идея родилась за завтраком, когда Клэр, ковыряя ложкой овсянку, заявила, что ей скучно. — Скучно? — переспросила Эмма, подбрасывая в воздух крошечный огонёк. — В доме, где живут пятнадцать странных детей? Как такое возможно? — А вот возможно! — Клэр надулась. — Мы всё лето никуда не ходили. Только сад, сад, сад. Я хочу на море! — На море? — оживился Хью. — Там песок! И волны! И можно строить замки! — И купаться, — добавил Джейкоб, отрываясь от книги. — И купаться, — подтвердила Клэр, радостно кивая. Эмма посмотрела на Джейкоба. Между ними в последнее время что-то изменилось — то ли после визита гостей, то ли просто так, само собой. Они стали меньше разговаривать, чаще спорить по мелочам. Эмма злилась, что Джейк слишком много времени проводит с Фионой в саду, а Джейкоб не понимал, почему она злится. Сегодня утром они снова обменялись колкостями — из-за какого-то пустяка, который оба уже не помнили. — Я только за, — сказала Эмма, не глядя на Джейкоба. — Давно не были на пляже. — Нужно спросить мисс Перегрин. Мисс Перегрин, разумеется, согласилась. Она вообще редко отказывала в таких просьбах — свежий воздух, физическая активность, смена обстановки. Всё это было полезно для детей, запертых в одном дне. — После обеда, — объявила она. — Все, кто хочет, могут идти. Бронвин, Хью, поможете собрать корзину с едой. — А купальные костюмы? — спросила Клэр. — Возьмёте с собой. Новость о походе на пляж разлетелась по дому мгновенно. Дети засуетились, собирая полотенца, купальные костюмы и прочие пляжные принадлежности. Лукас, новенький, обещал телепортировать туда самый тяжёлый зонтик — правда, предупредил, что тот может оказаться в море, а не на берегу. Фиона упаковывала в корзину с собой какие-то саженцы — она утверждала, что морской воздух полезен для растений. Гораций брал блокнот для записи снов — на случай, если ему приснится что-то пророческое под шум волн. Близнецы, как всегда, отказались идти — слишком много солнца, слишком много открытого пространства. Рэш Клауд, который жил в приюте уже не первый год и давно стал своим, вызвался нести корзину. Бронвин смерила его скептическим взглядом — она могла бы унести три таких корзины одной левой, но спорить не стала. Рэшу хотелось быть полезным, и она это понимала. За эти годы он так и не перестал чувствовать себя немного чужим, хотя все давно считали его частью семьи. Его способность говорить с животными на пляже обещала быть особенно интересной — чайки, крабы, может, даже дельфины. Енок на пляж идти отказался сразу. — Нет, — сказал он, даже не поднимая головы от верстака. — Почему? — Лелли стояла в дверях мастерской, уже в лёгком платье, с полотенцем в руках. — Потому что песок. Потому что вода. Потому что толпа орущих детей. — Там будет весело. — Тебе будет весело. Мне будет невыносимо. — Енок... — Лелли, — он наконец поднял глаза. — Я не люблю пляжи. Я не люблю купаться. Я не люблю, когда песок забивается в ботинки. И я не люблю, когда Хью брызгается. — Хью всегда брызгается. — Вот именно. Она не стала настаивать — просто посмотрела на него тем долгим, спокойным взглядом, который всегда действовал на него сильнее любых уговоров. — Ты можешь не купаться, — сказала она. — Просто посидишь со мной. Я тоже не очень люблю воду. Но мне хочется на море. И мне хочется, чтобы ты был рядом. В комнате стало тихо. Енок сверлил взглядом свою недоделанную марионетку так, будто она была во всём виновата. Потом шумно выдохнул — тем самым выдохом, который означал капитуляцию. — Ладно. Но только из-за тебя. — Я знаю, — сказала она, и в её голосе промелькнула тёплая, едва уловимая улыбка. Она сказала «мне хочется, чтобы ты был рядом». Просто сказала. Как будто это ничего не значит. Но для меня это значит всё. Я не могу отказать, когда она так говорит. Не могу — и всё. Он согласился. Я знала, что он согласится. Не потому что любит пляж, а потому что я попросила. Странно. Я никогда не пользуюсь своей способностью — ни приказом, ни убеждением. Но с ним у меня получается убеждать и без способностей. Просто словами. Просто тем, что я — это я. Пляж находился в двадцати минутах ходьбы от приюта — небольшая бухта, скрытая скалами от посторонних глаз. Мисс Перегрин обнаружила её много лет назад и с тех пор разрешала детям купаться только здесь — подальше от обычных людей, которые могли бы заметить что-то странное. Когда компания добралась до места, солнце стояло высоко, а море блестело так, будто кто-то рассыпал по воде тысячу осколков зеркала. Песок был мелким и тёплым. Волны лениво накатывали на берег, оставляя после себя пену и мокрые камешки. — Море! — завопила Клэр и, сбросив сандалии, побежала к воде. — Стой! — крикнула Бронвин. — Сначала переоденься! Но Клэр уже забежала в прибой по колено и визжала от восторга. Хью нёсся за ней, жужжа так громко, что пчёлы в его животе, казалось, тоже радовались. Фиона расстилала плед и расставляла горшки с саженцами, приговаривая: «Вам полезен морской воздух, мои хорошие». Лукас телепортировал зонтик, который действительно оказался немного мокрым, но зато на берегу, а не в море, что он счёл личной победой. Рэш сидел на корточках у кромки воды и что-то тихо говорил крабу — тот внимательно слушал, пошевеливая клешнями, а потом деловито уполз в норку, словно получил важное задание. Бронвин, глядя на это, улыбнулась уголком рта — она до сих пор помнила, как настороженно относилась к новенькому, а теперь он стал почти родным. Енок сдержал слово. Он не пошёл купаться. Он даже не переоделся — так и остался в своих тёмных брюках и рубашке с закатанными до локтей рукавами. Он сидел на расстеленном пледе, там, где Лелли расстелила его для них двоих, и мрачно смотрел на море, как на личного врага. Лелли сидела рядом — она тоже не стала переодеваться в купальный костюм, оставшись в лёгком светлом платье с коротким рукавом. Ей просто нравилось быть у воды, слушать шум волн и смотреть, как вдалеке резвятся дельфины, если повезёт. — Ты как статуя, — заметила она, подставляя лицо солнцу. — Сидишь и не двигаешься. Как одна из твоих марионеток. — Очень смешно. — Я серьёзно. Ты вообще когда-нибудь расслабляешься? — Я расслабляюсь, когда работаю. — Это не расслабление. Это другой вид напряжения. — Тебе-то откуда знать? — Я наблюдаю за тобой много лет. У тебя есть два состояния: работаешь или злишься. Иногда — работаешь и злишься одновременно. — Это неправда. — Правда, — она улыбнулась. — Но сегодня ты хотя бы сидишь. Это прогресс. Он хмыкнул и ничего не ответил. Она замолчала тоже, и несколько минут они провели в тишине. Тёплой, уютной, почти как в мастерской. Только вместо свечей — солнце. Вместо запаха дерева — соль и водоросли. — Лелли! — раздался голос из воды. Это был Миллард — точнее, его голос. Самого его видно не было, но брызги, летящие в разные стороны, указывали на то, что он уже в воде. — Иди сюда! Вода потрясающая! — Я не в купальнике, — отозвалась она. — Какая разница? Платье высохнет! — Иди, — неожиданно сказал Енок. — Что? — Иди. Поплавай. Ты же хотела. — А ты? — Я тут посижу. — Один? — Я не один. Со мной песок. Мы подружимся. Она закатила глаза, но поднялась. Миллард уже подбежал — невидимый, мокрый, смеющийся, — схватил её за руку и потащил к воде. Она даже не сопротивлялась. Енок смотрел, как она входит в море в своём лёгком платье, как волны касаются её щиколоток, потом коленей, как она вздрагивает от холода и смеётся — тем самым редким, почти забытым смехом, который он слышал всего несколько раз за все годы знакомства. Миллард кружил вокруг неё, создавая волны и брызги, а она пыталась увернуться. Она смеётся. По-настоящему. Не из вежливости, не для кого-то. Просто потому что ей весело. Красивая. Нет. Не думай так. Она друг. Просто друг. Он смотрел на неё ещё минуту. Потом встал и начал расстёгивать рубашку. — О'Коннор раздевается! — завопил Хью, заметив это. — Сенсация! — Заткнись, — буркнул Енок, но в воду зашёл. Холодная — чёрт, какая холодная. Но он не подал виду. Лелли заметила его приближение и повернулась. В её глазах плясали золотистые искорки — отражение солнца на воде. — Ты всё-таки зашёл. — Только попробуй сказать «я же говорила». — Не скажу. — Вот и хорошо. В этот момент Миллард обрушил на них целый фонтан брызг, и Лелли вскрикнула, а Енок, не думая, заслонил её собой — машинально, как делал сотни раз до этого. Она оказалась прижатой к его груди, мокрая, смеющаяся. — Спасибо, — выдохнула она. — Всегда пожалуйста, — ответил он, отпуская её быстрее, чем следовало бы. Он заслонил меня. Опять. Как тогда, с Оливером. Как всегда. Он делает это не думая, рефлекторно. Наверное, он так же заслонил бы любого. Или нет? Зачем я это сделал? Она просто стояла, а я просто... закрыл её. От брызг. От брызг, серьёзно? Можно быть ещё более идиотом? Они плавали ещё около получаса. Лелли, вопреки своим словам, оказалась неплохой пловчихой — тихой, грациозной, почти не оставляющей следов на воде. Енок плавал хуже, но старался не подавать виду, и к тому моменту, как они вышли на берег, оба были мокрые до нитки и запыхавшиеся. — Сейчас, — сказала Лелли, отжимая волосы. — Мне нужно передохнуть. — Иди на плед. Я сейчас подойду. Она кивнула и пошла к пледу, оставляя на песке мокрые следы. Енок остался у кромки воды, вытряхивая воду из уха, когда его внимание привлекло движение у скал. Эмма уходила. Она шла одна, обхватив себя руками за плечи, хотя было совсем не холодно. Её светлые волосы, намокшие после купания, потемнели и прилипли к спине. Она направлялась к дальней скале — туда, где пляж заканчивался и начинались камни. Место было уединённое, скрытое от остальных. Место, куда уходят, когда хотят побыть одни. Енок проследил за ней взглядом и нахмурился. Потом перевёл взгляд на компанию у воды — там Джейкоб и Фиона весело плескались на мелководье. Джейк смеялся, помогая Фионе удерживать на воде какой-то цветок, который она притащила с собой. Он явно не замечал, что Эмма ушла. Так. Эмма — отдельно. Джейкоб — отдельно. Они поссорились. Понятно. Он колебался ровно мгновение. Потом, ни слова не сказав Лелли, повернулся и пошёл к скалам. Лелли, сидевшая на пледе и выжимавшая волосы, заметила это движение. Она видела, как Енок смотрит в сторону скал. Видела, как меняется его лицо — от спокойного к озабоченному. И видела, как он идёт туда, за скалы, вслед за Эммой, не сказав ей ни слова. Он пошёл за ней. За Эммой. Увидел, что она расстроена, и пошёл. Даже не оглянулся. Я сижу здесь, а он идёт к ней. Почему? Потому что она его друг. Как и я. Может быть, даже больше, чем я? Нет. Глупости. Какая разница? Я не имею права ревновать. Я вообще никто. Просто друг. Один из многих. Он волнуется за всех — за Бронвин, за Клэр, за Милларда. За Эмму. Это естественно. Это не значит ничего особенного. Она одёрнула себя и заставила отвернуться к морю. Но внутри всё равно саднило — тихо, глухо, как далёкая боль, к которой привыкаешь, но которая никогда не проходит до конца. Эмма сидела на большом плоском камне, обхватив колени руками, и смотрела на море. Когда Енок подошёл, она даже не повернулась — только плечи её чуть напряглись. — Чего тебе? — спросила она. Голос звучал глухо. — Ничего. Просто проходил мимо. — Ты никогда не проходишь мимо. Ты всегда идёшь куда-то с определённой целью. — Ладно, — он сел на соседний камень. — Я видел, как ты ушла. Джейкоб веселится с Фионой. Ты сидишь одна. Я сложил два и два. — Математик, — усмехнулась она. — Поздравляю. Ты угадал. Мы поссорились. — Из-за чего? — Из-за всего. Из-за ничего. Он говорит, что я слишком много требую. Я говорю, что он слишком мало внимания обращает. Мы ходим по кругу, как в петле. Только в отличие от петли, наш круг — сплошное разочарование. — Это пройдёт. — Ты так думаешь? — Я знаю. Вы с Джейкобом похожи на два магнита — то притягиваетесь, то отталкиваетесь. Но без него ты сама не своя. И без тебя он сам не свой. Эмма помолчала, глядя на волны. — А ты? — спросила она вдруг. — Что я? — Ты и Лелли. У вас разве не так? Вопрос застал его врасплох. Он открыл рот, закрыл, потом снова открыл. — Мы не ссоримся. — Я не про ссоры. Я про... притяжение. Отталкивание. Ты понимаешь, о чём я. — Лелли — мой друг, — сказал он твёрдо. — Мой самый близкий друг. И этого достаточно. — Достаточно для чего? — Чтобы быть рядом. Чтобы заботиться. Чтобы... — он осёкся. — Чтобы что? — Ничего. Забудь. Мы говорили о тебе и Джейкобе. Эмма усмехнулась, но спорить не стала. Она поднялась с камня и отряхнула песок с купальника. — Пойдём обратно. А то Лелли начнёт волноваться. — Лелли не волнуется. Она знает, где я. — Ошибаешься. Она всегда волнуется. Просто ты этого не видишь. Они пошли обратно вместе. Лелли действительно не сидела на пледе, когда они вернулись. Её вообще не было видно ни у воды, ни на песке. Только её полотенце ещё лежало на пледе, придавленное камешком. — А где Лелли? — спросил Енок у проходившего мимо Рэша. Тот как раз разговаривал с крупной чайкой, но, услышав вопрос, отвлёкся. — Она ушла минут десять назад, — ответил он. — Сказала, что хочет побыть одна. — Одна? Куда? — Просто в сторону тропинки. Может, домой пошла. Енок нахмурился. Лелли никогда не уходила без предупреждения. Точнее — она никогда не уходила, не сказав ему. А тут вдруг собралась и исчезла. Она ушла без меня. Без единого слова. Обычно мы всегда возвращаемся вместе. Что-то случилось? Может, я что-то сделал? Может, она обиделась? Но на что? Я не говорил ничего плохого. Я просто... пошёл за Эммой. А ей не сказал. Вот чёрт. Он оглядел пляж. Все были в сборе и начинали собираться. Клэр строила песчаный замок. Хью закапывал Лукаса в песок — тот согласился добровольно. Фиона пересаживала саженец в горшок побольше. — Енок! — Эмма помахала ему рукой, и он направился к ней. Дорога до приюта заняла полчаса. Енок шёл рядом с Эммой, продолжая начатый разговор — она всё ещё переживала из-за ссоры с Джейкобом. Они говорили тихо, иногда замолкали, потом снова что-то обсуждали. Их фигуры, идущие плечом к плечу, время от времени скрывались за поворотами тропинки. Лелли шла отдельно — впереди, одна. Она слышала их голоса за спиной, но не оборачивалась. Ей не хотелось подслушивать. И не хотелось, чтобы её видели одной. Она поднялась в свою комнату, едва переступив порог дома. Стянула мокрое платье, переоделась в сухое. Села на кровать. Посмотрела на свои руки — тонкие, бледные, всё в тех же веснушках. И вдруг почувствовала такую усталость, какой не чувствовала уже давно. Это всё из-за моря. Из-за солнца. Я просто устала. Он имеет право идти с кем хочет. Он имеет право разговаривать с Эммой. Он имеет право не говорить мне, куда идёт. Мы друзья, а не... не что-то большее. За ужином её место пустовало. Енок заметил это сразу — как замечал всё, что было с ней связано. Он сел на своё обычное место и посмотрел на пустой стул. — Где Лелли? — спросил он. — У себя, — ответила Фиона, поливавшая саженец из маленькой леечки. — Сказала, что не голодна. — Она никогда не голодна, — буркнул Енок. — Но обычно приходит. — Может, устала после пляжа? — предположила Бронвин. — Солнце, вода. Это выматывает. Енок кивнул, но спокойнее ему не стало. Он машинально ковырял вилкой рыбу на тарелке и думал о том, что Лелли впервые за долгое время пропустила ужин. Не из-за Анны, не из-за страха. А просто так. Или не просто так? После ужина он поднялся на второй этаж и остановился у двери её комнаты. Постучал — три раза, как всегда. — Лелли? Тишина. Потом шаги. Дверь приоткрылась. Она стояла в дверях — в своей обычной домашней шали, накинутой поверх простого платья. Волосы были распущены — она, видимо, расчёсывала их перед сном. В тусклом свете коридорной лампы её лицо казалось ещё бледнее обычного. — Привет, — сказал он. — Привет. — Ты не пришла на ужин. — Я не хотела есть. — Лелли, — он прислонился плечом к дверному косяку, — я знаю тебя восемь лет. Когда ты не хочешь есть — ты всё равно приходишь. Потому что знаешь, что мисс Перегрин волнуется. И я волнуюсь. Она молчала. — Что случилось? — спросил он тише. — На пляже всё было нормально, а потом ты исчезла. Рэш сказал, что ты ушла. Я ждал, что ты вернёшься. — Ты разговаривал с Эммой. Я не хотела мешать. — Ты никогда не мешаешь. — Вы шли вдвоём. Выглядело как... как будто вам нужно поговорить. Я не стала встревать. — Лелли, — он провёл рукой по волосам, — я просто увидел, что она расстроена. Мы с Джейкобом вроде как друзья, и мне показалось, что я могу помочь. Это ничего не значит. — Я знаю, — сказала она. — Я и не говорила, что это что-то значит. — Тогда почему ты ушла? — Я уже сказала. Я устала. Солнце, вода, всё такое. Он посмотрел на неё долгим взглядом. Она не лгала — но и всей правды не говорила. Он чувствовал это, хотя и не мог понять, в чём дело. — Ладно, — сказал он наконец. — Тогда... проведём время перед сном? У меня в мастерской. Как обычно. Я работаю, ты читаешь. Или просто сидишь. Или подаёшь инструменты. — Ты правда этого хочешь? — Я этого хочу каждый вечер, — ответил он и осёкся, поняв, что сказал слишком много. Она смотрела на него мгновение. Потом кивнула. — Хорошо. Я приду. — Отлично, — он выпрямился. — Я буду ждать. Она закрыла дверь, а он пошёл в мастерскую. И всё думал — что же это было? Почему она ушла? И почему он чувствует себя виноватым, хотя ничего плохого не сделал? В мастерской горели свечи — те самые, которые она всегда зажигала. Енок сидел за верстаком и бесцельно вертел в руках стамеску, когда дверь открылась и вошла Лелли. Она принесла с собой книгу — новую, по ботанике. И плед. — Ты принесла плед? — удивился он. — Сегодня прохладно. И я подумала... может, ты тоже замёрз. — Я никогда не мёрзну. — Врёшь. — Ладно, иногда мёрзну. Садись. Она села на свой ящик, закуталась в плед. Он взял заготовку для рыцаря. Всё было как всегда. — Енок, — сказала она через некоторое время. — Мм? — Прости, что не пришла на ужин. И что ушла с пляжа без предупреждения. Это было глупо. — Ты не обязана извиняться, — он отложил стамеску и повернулся к ней. — Ты можешь делать что хочешь. Я не твой надзиратель. — Я знаю. Просто... — она замялась, — я не хочу, чтобы ты думал, что я тебя игнорирую. Или что ты для меня не важен. Ты важен. — Ты тоже, — сказал он. — Важна. Она улыбнулась — той самой мягкой улыбкой, которая появлялась у неё только в этой комнате. И всё встало на свои места. Как будто кто-то поправил съехавшую картину на стене, и мир снова стал симметричным. Она сказала «ты важен». Всего два слова. Но я запомню их. Запомню надолго. Может, навсегда. Он сказал «ты тоже». Всего два слова. Коротко. Сухо. Как всегда. Но я знаю, что он имел в виду больше. Всегда больше, чем говорит. Они провели остаток вечера вместе. Он работал над рыцарем, она читала книгу. Иногда она подавала ему инструменты, иногда просто сидела молча. И это было то, что они оба ценили больше всего. Просто быть рядом. Просто знать, что другой — здесь.