11. Ожидание

Утро началось с того, что Енок проснулся раньше обычного. За окном едва брезжил рассвет — вечный сентябрьский рассвет, застывший в янтарных тонах. Он потянулся, провёл рукой по своим тёмным кудрям, которые после сна торчали в разные стороны, и несколько минут просто лежал, глядя в трещину на потолке. Мысли, как всегда по утрам, текли медленно и в одном направлении. Сегодня она надела то синее платье? Или зеленое? Вчера было синее. Значит, сегодня, наверное, зеленое. Или опять синее. Ей идёт и то и другое. Хотя ей всё идёт. Он встал, умылся, надел свежую рубашку, пригладил непослушные кудри. От него пахло тем самым одеколоном, который мисс Перегрин дарила всем воспитанникам на Рождество — тёплый, древесный, с нотами сандала. Лелли как-то сказала, что этот запах ей нравится. С тех пор он пользовался им чаще, чем следовало бы. Часы в гостиной показывали начало восьмого. До завтрака оставалось ещё полчаса. Обычно он заходил за ней ровно в восемь, но сегодня что-то дёрнуло его выйти раньше. Может, просто не сиделось на месте. А может, хотелось побыть с ней до того, как столовая наполнится шумом и чужими голосами. Он постучал в её дверь — три раза. — Войди, — раздался её голос. Она сидела перед зеркалом в лёгком халате, накинутом поверх нижнего платья, и держала в руке маленькую кисточку. Перед ней на столике стояли баночки и тюбики — румяна, пудра, что-то для ресниц. — Ты рано, — сказала она, не оборачиваясь. — Не спалось, — он прислонился к дверному косяку, скрестив руки на груди. — Что ты делаешь? — Собираюсь. — Это я вижу. Что ты делаешь с лицом? — Это называется макияж, — она улыбнулась, слегка подкрашивая ресницы. — Девушки иногда его наносят. — Зачем? — Чтобы выглядеть лучше. — Ты выглядишь нормально без этого. — «Нормально» — не комплимент. — Я не умею делать комплименты. — Я знаю. Он смотрел, как она аккуратно наносит румяна на скулы — совсем чуть-чуть, почти незаметно. Потом она взяла кисточку для пудры и начала замазывать веснушки на носу, и тут он нахмурился. — Ты зачем их прячешь? — Что? — Веснушки. Ты их замазываешь. Она чуть покраснела и опустила кисточку. — Мне сказали, что их слишком много. Что это выглядит... не очень. — Кто сказал? — в его голосе появилась та самая стальная нотка, которая предвещала неприятности для того, кто это сказал. — Неважно. — Лелли. — Правда, неважно. Это было давно. Я просто подумала... — Сотри, — перебил он. — Что? — Сотри это. Всё. — Енок... — Лелли, у тебя веснушки как звёзды. Серьёзно. В детстве я думал, что если соединить их на твоём лице, получится созвездие. Какое-нибудь... не знаю. Дракон или что-то такое. Только красивое. Она замерла с кисточкой в руке и уставилась на него. Он редко говорил так много, и ещё реже — такие вещи. — Ты правда так думаешь? — Я никогда не говорю того, чего не думаю. Ты же знаешь. — Знаю. Но иногда ты говоришь гадости. — Это другое. Это правда. А сейчас я говорю хорошую правду. Не замазывай их. Она помолчала, глядя в зеркало на своё отражение. Потом взяла салфетку и аккуратно стёрла пудру с носа. Веснушки проступили снова — рыжие, яркие, россыпью по переносице и щекам. — Так лучше, — сказал он. — Ты правда считаешь меня красивой? — Я считаю тебя красивой без макияжа, — сказал он. — С макияжем ты тоже красивая, но без него — естественнее. Настоящая. Она отвела взгляд и медленно отложила кисточку, но на её губах заиграла тёплая, едва заметная улыбка. — Ладно. Уговорил. Буду естественной. — Вот и правильно. Она ещё немного повозилась перед зеркалом, убирая остатки косметики, а потом встала, запахивая халат. — Мне нужно в душ. Ты подождёшь? — Подожду. — Угу. Я быстро. Она скрылась за дверью ванной, и через минуту послышался шум воды. Енок остался один в её комнате. Он редко здесь бывал — обычно они встречались либо в мастерской, либо в общих комнатах. Но сейчас он стоял посреди её личного пространства, и его разбирало любопытство. Он осторожно прошёлся, рассматривая вещи, которые были частью её повседневной жизни. Узкая кровать с аккуратно заправленным одеялом и подушкой, на которой ещё осталась вмятина от её головы. На прикроватном столике — маленькая лампа с абажуром и стопка книг, в основном по ботанике. На подоконнике — три горшка с растениями, которые ей подарила Фиона: герань, мята (вот откуда этот запах) и какой-то крошечный кактус, который, кажется, собирался цвести. Рядом с книгами лежала расчёска с несколькими рыжими волосками, застрявшими между зубцами — он почему-то засмотрелся на них. На спинке стула висела та самая вязаная шаль — старая, потёртая, но явно любимая. На стенах — пара рисунков: один изображал Топ Тудор в саду, другой — всех детей дома вместе, явно нарисованный кем-то из младших. Кривовато, но старательно. Он задержался у её туалетного столика — того самого, где она только что сидела перед зеркалом. Здесь витал её запах: лёгкий, сладкий аромат каких-то цветов, может быть, ландышей, а может, чего-то ещё, что он не мог опознать, но всегда узнавал в коридоре. Запах, который ассоциировался у него только с ней. Она живёт здесь уже много лет. И всё равно комната выглядит так, будто она только вчера въехала. Аккуратная. Светлая. Как она сама. Интересно, она о чём-то мечтает перед сном? Или просто засыпает, думая о ботанике? Он взял с тумбочки книгу — та самая, по ботанике, которую она перечитывала. Из неё выпала закладка — простая полоска бумаги. Он поднял её и заметил на обороте несколько слов, написанных её аккуратным, мелким почерком: «Показать Еноку. Спросить, что думает». Он положил закладку обратно и поставил книгу на место. Вода в ванной перестала шуметь. Дверь открылась. — Я быстро, — сказала она, выходя. — Сейчас оденусь, и... Он обернулся. В этот момент её халат — надетый наспех — немного распахнулся, открывая плечи и ключицы. Она была ещё влажная после душа, с распущенными рыжими волосами, которые прилипли к шее и плечам. Тонкая ткань нижнего белья едва прикрывала хрупкое тело — то самое, которое он обрабатывал после Анны, помнил каждое пятнышко, каждый изгиб. Времени прошло не больше секунды. Но он замер. Потому что увидел её иначе. Не как друга. Не как девочку, которая подаёт ему стамески. Как женщину. Она тоже замерла, осознав, что он всё ещё здесь, что он смотрит. Её щёки залились краской — от шеи до самого лба. — Я думала, ты уже ушёл, — прошептала она, запахивая халат быстрым движением. — Я... — он резко отвернулся, чувствуя, как горят уши. — Прости. — Ничего. Всё нормально. — Я правда не хотел. Я думал, ты... — Всё нормально, — повторила она, уже твёрже. — Отвернись, я быстро оденусь. Он стоял лицом к стене и слушал, как за его спиной шуршит ткань. От неё пахло мылом, шампунем и тем самым сладким, лёгким ароматом. Сердце колотилось. Он запретил себе думать о том, что увидел — совсем запретил, — но перед глазами всё равно стояла картинка: влажные волосы на плечах, вода, стекающая по ключицам, тонкая ткань, прилипшая к коже. Я думала, он ушёл. Почему я не проверила? Почему вышла просто так? Теперь он видел меня. Видел... слишком много. Что он подумал? Нет, не хочу знать. Не хочу думать об этом. Я должен был предупредить. Крикнуть: «Я ещё здесь». Но я не успел. И она вышла. И я увидел. И теперь это будет стоять у меня перед глазами до конца дня. А может, дольше. — Всё, — сказала она тихо. — Можешь поворачиваться. Он повернулся. Она стояла в своём синем платье — том самом, которое он представлял утром, — с полотенцем в руках и чуть влажными, уже заплетёнными в косу волосами. Лицо всё ещё горело румянцем, но голос был спокойным. — Идём завтракать? — Идём. По пути в столовую они молчали. Но когда спускались по лестнице, он вдруг сказал: — Лелли. — Да? — Я не специально. — Я знаю, — она улыбнулась уголками губ. — Забудь. Ничего же не случилось. — Ничего, — подтвердил он. Но оба знали, что это не так. Завтрак прошёл спокойно. Клэр болтала о том, что хочет завести хомяка. Хью рассказывал о новой мелодии, которую разучивал на скрипке — пчёлы в его животе подыгрывали. Бронвин аккуратно намазывала масло на тост, стараясь не сломать нож. Миллард — судя по тому, как двигалась ложка с джемом, — завтракал где-то рядом. После завтрака Енок отвёл Лелли в сторону. — Мне нужно кое-что сделать. Одному, — он избегал её взгляда, что было на него непохоже. — Что-то случилось? — Нет. Просто дело. В мастерской. Я буду занят до обеда, может, дольше. — Хорошо, — она кивнула. — Я тогда, наверное, почитаю. Или помогу Фионе в саду. — Да, отличная идея. Увидимся позже. — Увидимся. Он ушёл быстрее обычного — почти бегом. Лелли посмотрела ему вслед с лёгким недоумением, но не стала расспрашивать. На самом деле Енок направился не в мастерскую. Он пошёл в свою комнату, закрыл дверь и достал с верхней полки шкафа коробочку. Внутри лежали ракушки, которые он собирал на пляже, когда никто не видел. Теперь они должны были превратиться в нечто особенное. Он сел за стол и принялся за работу — тонкую, кропотливую, совсем не похожую на его обычные марионетки. Ему нужны были нити, кожаный шнур, несколько бусин. И две самые красивые ракушки. Тем временем Лелли действительно направилась в сад, но не успела дойти до калитки — в холле её перехватила мисс Перегрин. — Лелли, дорогая, у меня к тебе поручение. — Да, мисс Перегрин? — Мне нужно, чтобы кто-то сходил за пределы петли. В деревню. Закончились некоторые припасы — травы для настоек, свечи особого состава и ещё кое-что по мелочи. Я написала список. Это нетрудное задание, но важное. — Конечно, — Лелли кивнула. — Я схожу. Только... — она бросила взгляд в сторону лестницы, — я позову Енока. Вдвоём быстрее. — Боюсь, это невозможно, — мисс Перегрин покачала головой. — Енок, кажется, занят. И, честно говоря, мне может понадобиться его помощь здесь. Ты справишься одна. — Но... — Лелли, — имбрина посмотрела на неё мягко, но настойчиво, — ты уже не ребёнок. Ты прекрасно ориентируешься за пределами петли. И тебе не нужно опекать Енока каждую минуту. — Это он опекает меня, — пробормотала Лелли. — Тем более. Иногда полезно побыть самостоятельной. Отправляйся как можно скорее, чтобы вернуться до темноты. Лелли кивнула, но внутри у неё поселилось смутное беспокойство. Не из-за задания — ходить в деревню ей действительно было не впервой. А из-за того, что придётся уйти, не предупредив Енока. — Я быстро, — сказала она. — Только зайду к нему перед уходом. Она поднялась на второй этаж и направилась к комнате Енока. В коридоре было тихо — только где-то капала вода из незакрытого крана. Она постучала. Никто не ответил. Постучала снова — тишина. Из-за поворота вышел Гораций с толстой книгой под мышкой. — Ты ищешь Енока? — спросил он, поправляя очки. — Да. Ты не знаешь, где он? — В душе, кажется. Я слышал воду, когда проходил мимо. И мисс Перегрин просила передать, чтобы ты поторопилась. — Хорошо, — она вздохнула. — Спасибо, Гораций. — Не за что. Что-то важное? — Нужно сходить за покупками. — О, тогда удачи. И будь осторожна. За пределами петли сейчас неспокойно — я видел сон, — он помрачнел. — Страшный? — Не то чтобы. Просто странный. Темнота, крики. Лучше не задерживайся. — Я быстро. Гораций кивнул и ушёл в библиотеку, а Лелли заглянула в свою комнату, взяла небольшой листок бумаги и быстро написала несколько строк своим аккуратным, мелким почерком: «Енок, Мисс Перегрин отправила меня за покупками в деревню. Я заходила к тебе, но ты был в душе. Не волнуйся, я быстро — туда и обратно. Вернусь к ужину. Или раньше. Не скучай без меня. Л.» Она сложила записку пополам, просунула под дверь его комнаты и, накинув шаль, вышла из приюта. Часы тянулись медленно. Енок действительно провёл весь день в своей комнате. Сначала он работал над браслетами — тонкая кожа, две одинаковые ракушки, несколько узелков. Один браслет получился чуть больше — для его запястья. Второй — меньше, изящнее — для её. Он примерил свой, покрутил в пальцах и остался доволен. Потом переключился на марионеток — нужно было доделать рыцаря. Забрало наконец получилось ровным. Он работал до самого вечера, уверенный, что Лелли уже вернулась. Что она, наверное, ждёт его в мастерской или помогает Фионе в саду. Или сидит в гостиной с книгой. Он не торопился — хотел сначала закончить браслеты, а потом вечером показать ей. Подарить просто так. Без повода. Ну, или повод придумать — «чтобы не потерялась», например, или «просто увидел ракушки и подумал о тебе». Когда часы пробили семь и настало время ужина, он отложил инструменты, потянулся и провёл рукой по кудрям — они немного завились от влажности. Взял браслеты в карман, чтобы отдать ей после ужина, и направился к её комнате. Постучал. Тишина. — Лелли? Он подождал. Потом толкнул дверь — она была не заперта. Комната пустовала. Кровать заправлена. Книги на месте. Шаль висит на спинке стула. Всё как обычно, только её самой нет. Он нахмурился и спустился в столовую. Дети уже сидели за столом, расставляли тарелки, обсуждали что-то весёлое. Клэр, как всегда, грызла печенье. Хью жужжал. Бронвин раскладывала салфетки. Но стул Лелли пустовал. — Где Лелли? — спросил он, стараясь, чтобы голос звучал ровно. Дети переглянулись. — А её разве нет? — спросила Эмма, отрываясь от разговора с Фионой. — Если бы она была, я бы не спрашивал. — Я думала, она с тобой, — сказала Фиона, пожимая плечами. — Нет. Мы не виделись с утра. — Странно, — нахмурилась Бронвин. — Я думала, она в саду. — В саду её нет. Я проверял. За столом повисла тишина. Мисс Перегрин, сидевшая во главе, спокойно помешивала чай. — Лесли выполняет моё поручение, — сказала она. — Я отправила её в деревню. — В деревню? — Енок повернулся к ней. — Одну? — Да. Ей нужно было купить кое-какие припасы. Я просила её вернуться как можно скорее. — Она ушла до обеда. Сейчас ужин. Её нет несколько часов. — Дорога в деревню и обратно занимает время, — мисс Перегрин подняла на него взгляд. — И Лелли, возможно, загулялась. Знаешь, она иногда бывает... легкомысленной. Может засмотреться на цветы, заболтаться с продавцом. В столовой вдруг стало очень тихо. Даже пчёлы Хью перестали жужжать. Енок медленно поднял голову и посмотрел на имбрину таким взглядом, каким не смотрел на неё никогда за все годы, что жил в этом доме. — Легкомысленной? — переспросил он. — Лелли? — Да, — мисс Перегрин не отвела глаз. — Она иногда витает в облаках. Ты же её знаешь. — Знаю, — сказал он. И его голос был тихим, но звенел, как натянутая струна. — Я знаю её много лет. С детства. И я знаю, что она никогда — никогда — не задерживается, не предупредив меня. Что она всегда возвращается вовремя. Что она никогда не делает ничего «легкомысленно», потому что она — самый ответственный человек в этом доме. И если вы действительно думаете, что Лелли — легкомысленная, — он выдержал паузу, и его тёмные глаза полыхнули холодом, — то вы, должно быть, совсем её не знаете. Он развернулся и вышел из столовой, не дожидаясь ответа. Его шаги простучали по коридору и стихли где-то в направлении лестницы. В столовой повисла тяжёлая тишина. Клэр перестала жевать печенье. Хью растерянно молчал. Эмма опустила глаза. А мисс Перегрин смотрела на дверь, за которой только что скрылся её воспитанник, и в её птичьих глазах читалось что-то сложное. То ли гордость. То ли тревога. Енок не помнил, как поднялся в свою комнату. Он сел на кровать, сжимая в кармане два кожаных браслета с ракушками. И ждал. Где ты? Где ты, Лелли? Почему ты не вернулась? Ты всегда возвращаешься. Ты обещала. Ты написала: «Не скучай без меня». Я не скучаю. Я схожу с ума. В окно задувал вечерний ветер. На подоконнике, в щели, белел сложенный листок бумаги — записка, которую он не заметил, когда вошёл.