12. В руках врага

Дорога из петли в деревню была знакомой. Лелли ходила по ней десятки раз — то с Эммой за новыми лентами, то с Бронвин за мукой для кухни, то с Еноком, когда ему требовались какие-то особые инструменты для марионеток. Полчаса неспешным шагом через рощу, потом через луг, потом мимо старой мельницы — и вот уже видны первые дома. Сегодня она шла одна. Утро было тёплым, сентябрьское солнце приятно пригревало плечи, а ветер доносил запах скошенной травы и полевых цветов с дальних холмов. В такие дни даже за пределами петли дышалось легко. Её лёгкое синее платье чуть колыхалось при ходьбе, а рыжие косы, уложенные вокруг головы, блестели на солнце. От неё исходил тот самый лёгкий, сладкий аромат — смесь мяты из мыла и каких-то цветочных духов, которые она всегда наносила на запястья. Она думала о том, что скоро вернётся. Что сделает покупки — травы для настоек мисс Перегрин, свечи особого состава, несколько катушек ниток (у Енока вечно заканчивались нитки для марионеток). Что успеет к ужину. Что вечером они с Еноком снова будут сидеть в мастерской, и она будет читать, а он — строгать дерево. Привычная картина, от которой на душе становилось тепло. Интересно, что он там делал всё утро? Сказал — «дело». Какое дело? Может, новую марионетку начал? Или снова переделывает забрало у рыцаря? Оно у него вечно кривое получается, хотя на самом деле давно уже ровное — он просто придирается. Весь в этом — никогда не доволен своей работой. Она улыбнулась своим мыслям и поправила шаль на плечах. Мысли перескочили на утро, на то, как он стоял в её комнате и спорил с ней из-за веснушек. «У тебя веснушки как звёзды» — надо же, сказал такое. Енок О'Коннор, который обычно не способен выдавить из себя ничего, кроме «нормально» и «сама виновата», сравнил её веснушки со звёздами. Может, он и правда... Она не успела додумать. Это случилось на полпути к деревне, у старой мельницы — той самой, заброшенной, с провалившейся крышей и замшелыми стенами, которую дети обходили стороной. Лелли почувствовала это раньше, чем увидела. Её эмпатия сработала как сигнал тревоги, резко и без предупреждения — в груди словно что-то оборвалось, и на неё обрушилась волна чужой энергии. Тёмной. Холодной. Злой. Она замерла посреди дороги и огляделась. Сначала — никого. Только ветер качает траву, только облака плывут по небу. А потом она увидела его. Мужчина стоял у стены мельницы, в тени, где его трудно было заметить. Высокий, широкоплечий, одетый во всё чёрное — длинный плащ, высокие сапоги. Лицо — бледное, с резкими чертами и холодными глазами, в которых не было ничего, кроме пустоты. Он смотрел прямо на неё. Лелли не стала ждать. Она развернулась и побежала. Восемь лет в приюте мисс Перегрин научили её многому. Она знала, кто такие пустоты, знала, что они охотятся на странных. Знала, что нужно бежать, бежать без оглядки, прямо к петле, где безопасно. Её сердце колотилось где-то в горле, а ноги в лёгких туфлях несли её по просёлочной дороге со всей скоростью, на которую она была способна. Но мужчина оказался быстрее. Он возник перед ней словно из воздуха, преграждая путь. Лелли едва успела затормозить и попыталась свернуть в сторону, в высокую траву у обочины, но тяжёлая рука схватила её за плечо с такой силой, что она вскрикнула. Мужчина развернул её к себе и зажал рот ладонью. От него пахло чем-то химическим, лекарственным — этот запах ударил в нос и заставил её зажмуриться. — Тихо, — сказал он низким, безэмоциональным голосом. — Не дёргайся. Она попыталась вырваться, но он держал крепко — его пальцы на её плече сжимались так, что наверняка останутся синяки. Свободной рукой он достал из кармана шприц с мутной жидкостью. Лелли увидела его краем глаза и начала брыкаться сильнее, но мужчина был вдвое крупнее и втрое сильнее. Он без труда удержал её и ввёл иглу в шею — резко, глубоко, не заботясь о том, больно ли ей. Жидкость растеклась по венам ледяной волной. Мир поплыл. Последнее, что она увидела, — серое небо над головой и верхушки деревьев, качающиеся на ветру. Последнее, что она почувствовала, — как её подхватывают чьи-то руки и куда-то несут. А потом — темнота. Сознание возвращалось медленно, толчками. Сначала — звуки: где-то капала вода, мерно и глухо, словно в пещере. Потом — запах: сырость, плесень, что-то затхлое, подвальное. Потом — ощущения: жёсткая поверхность под спиной, холод, пронизывающий до костей, и тупая боль в запястьях. Лелли открыла глаза. Она лежала на старой металлической кровати в небольшой комнате без окон. Стены были каменными, покрытыми мхом и потёками влаги. Тусклая лампочка под потолком — без абажура, просто голая лампочка на грязном проводе — отбрасывала дрожащий, болезненно-жёлтый свет, от которого углы комнаты казались ещё темнее. Пахло сыростью, ржавчиной и чем-то ещё — чем-то неприятным, лекарственным. Она попыталась пошевелиться и не смогла. Её тело было привязано к кровати. Не просто верёвкой, а широкими кожаными ремнями — один поперёк талии, прижимавший её к матрасу так плотно, что она едва могла вдохнуть полной грудью. Отдельно — запястья, каждое пристёгнуто к металлическим поручням кровати. Отдельно — лодыжки, разведённые в стороны и зафиксированные так, что она не могла даже свести ноги вместе. Она была распята, как бабочка в коллекции — беспомощная, неподвижная, выставленная на обозрение. Хуже всего было то, что она не могла говорить. Что-то закрывало ей рот — не кляп, не тряпка, а какая-то плотная маска или намордник, обхватывающий нижнюю половину лица. Она попыталась открыть рот — ткань или кожа, из которой была сделана эта штука, не поддавалась ни на миллиметр. Она не могла издать ни звука. Только мычать — глухо, беспомощно. Я не могу говорить. Не могу даже открыть рот. Без голоса моя способность бесполезна. Я не могу приказать. Не могу убедить. Не могу даже позвать на помощь. Он знал. Тот, кто это сделал, знал о моей способности. Она заставила себя дышать ровно. Паника — это то, чего от неё ждут. Паника — это то, что сделает её слабой. Она не доставит им такого удовольствия. Она лежала и смотрела в потолок, на котором расползалось жёлтое пятно сырости, похожее на карту неведомого континента. Её рыжие волосы разметались по грязной подушке, несколько прядей прилипли к влажному лбу. Лёгкий сладкий аромат духов, который всегда её сопровождал, тонул в подвальной вони, но где-то на запястьях ещё можно было уловить его след — тонкий, почти невесомый, как она сама. Она думала о доме. О мисс Перегрин. О Еноке. Он будет волноваться. Я обещала вернуться к ужину. Я оставила записку. Он прочитает её — если найдёт. Он будет ждать. А я... я здесь. Где бы это «здесь» ни было. Она не знала, сколько прошло времени. Может, час. Может, три. В подвале без окон время текло иначе — тягуче, как смола. Но в какой-то момент она услышала шаги. Тяжёлые, уверенные, они приближались из-за двери. Потом лязгнул засов — грубый металлический звук, — и дверь открылась. На пороге стоял тот самый мужчина, что схватил её у мельницы. Теперь, в тусклом свете лампочки, она могла разглядеть его лучше. Лет тридцать — тридцать пять. Коротко стриженные тёмные волосы. Тяжёлый подбородок. Глаза — маленькие, холодные, как две пуговицы. Одет в чёрную рубашку и чёрные брюки, заправленные в сапоги. На левом предплечье — какой-то шрам, старый, белёсый, пересекающий кожу наискосок. — Очнулась, — констатировал он, подходя ближе. Не вопрос. Утверждение. — Хорошо. Не люблю, когда пациенты спят. Она посмотрела на него — прямо, спокойно, не отводя глаз. Она не будет показывать страх. Она не доставит ему этого удовольствия. — Ты, наверное, хочешь знать, где ты, — он остановился у изножья кровати и скрестил руки на груди. — Это неважно. Важно то, что ты теперь — собственность моего хозяина. Не дёргайся и веди себя смирно. Скоро придёт мистер Бэррон. Бэррон. Это имя прозвучало как удар колокола где-то в глубине её памяти. Она слышала его раньше. Мисс Перегрин упоминала его. На совещаниях с другими имбринами. За закрытыми дверями, шёпотом. Бэррон — пустота. Один из самых опасных. Тот, кто охотится на странных не ради еды, а ради власти. Тот, кто... Она не успела додумать, потому что дверь открылась снова. На этот раз вошедший даже не пытался быть незаметным. Он был высок — выше своего подручного, — и фигура его заполнила собой весь дверной проём. Тёмная кожа. Белые глаза — белые целиком, без зрачков и радужек, как два сваренных вкрутую яйца, и от этого его взгляд казался направленным одновременно и на неё, и сквозь неё, и куда-то в саму вечность. Рот растянут в улыбке, которая не имела ничего общего с весельем — так улыбается акула, так улыбается хищник, увидевший добычу. Одет он был в длинное чёрное пальто, которое при движении взлетало, как крылья. Мистер Бэррон. Собственной персоной. Лелли почувствовала его присутствие ещё до того, как он вошёл. Её эмпатия буквально завопила — такой концентрации зла, такой тёмной, голодной энергии она не ощущала никогда. Это было как стоять на краю пропасти и чувствовать, как оттуда тянет холодом. Как будто само пространство вокруг него скручивалось и умирало, не в силах вынести его присутствия. Он подошёл к кровати и посмотрел на неё сверху вниз. Его белые глаза, казалось, видели её насквозь — видели не тело, а что-то глубже, что-то, что она сама о себе не знала. — Лелли Блер, — произнёс он, и её имя в его устах прозвучало как что-то грязное, как что-то, что он уже скомкал и выбросил, но почему-то ещё держит в руке. — Эмпатия. Убеждение. Приказ. Три грани одного дара. Знаешь, сколько я ждал встречи с тобой? Она молчала — не потому что не хотела отвечать, а потому что не могла. Маска всё ещё закрывала рот. И он это знал. — Ах да, — он усмехнулся, и его улыбка стала шире, но ни на йоту не теплее, — ты же не можешь говорить. Неудобно, правда? Когда есть что сказать, а тебя никто не слышит. Но ничего, привыкнешь. Ты теперь будешь много молчать. Он обошёл кровать, рассматривая её как товар — как скотину на ярмарке, которую прицениваются, взвешивают, решают, стоит ли овчина выделки. Его взгляд скользил по её лицу, по её рукам, пристёгнутым к поручням, по лодыжкам, по талии, перехваченной ремнём. — Хрупкая, — заметил он. — Но это не страшно. Мне не нужна твоя сила физическая. Мне нужна твоя сила... другая. Ты будешь служить мне, Лелли Блер. Своим голосом, своим даром. Ты будешь приказывать тем, на кого я укажу. Ты будешь убеждать тех, кто мне нужен. Ты станешь моим инструментом. Моим оружием. Ты будешь делать всё, что я скажу, и знаешь почему? Он наклонился к ней — так близко, что она почувствовала его дыхание на своём лице. От него пахло не гнилью, как она ожидала, а чем-то ещё — чем-то стерильным и одновременно хищным, как в операционной. — Потому что у тебя нет выбора. Она смотрела на него — прямо, не отводя взгляда. Он ждал страха. Он ждал слёз. Он ждал мольбы. Но она не дала ему ничего. Только спокойный, почти холодный взгляд золотистых глаз. Если это всё, что у неё осталось — достоинство, — она сохранит его до конца. Бэррон выпрямился и, казалось, остался доволен увиденным. Или разочарован. Трудно было сказать по его лицу — оно было как маска, как застывшая гримаса, которая никогда не менялась. — Дэвид, — бросил он через плечо, и в его голосе прозвучала скука, словно всё происходящее было лишь рутиной, — проведи полный осмотр. Диагностику способности. Я хочу знать всё. Её пределы. Её слабые места. Как долго она может не есть. Как долго она может не спать. Как реагирует на боль. — Да, мистер Бэррон, — кивнул Дэвид. — Всё сделаю. Бэррон бросил последний взгляд на Лелли — долгий, оценивающий, как будто запоминал её лицо для какого-то тёмного будущего, — и вышел из комнаты. Его шаги стихли в коридоре, но холод остался. Он впитался в стены, в кровать, в её кожу. Дэвид подошёл к кровати и начал отвязывать ремни. Его движения были грубыми — он не заботился о том, чтобы не сделать больно. Ремень на талии ослаб первым, и Лелли смогла вдохнуть полной грудью. Потом — руки. Потом — ноги. Когда последний ремень упал, он рывком поднял её с кровати. И в этот момент она попыталась сорвать маску с лица. Это был чистый рефлекс — не план, не стратегия, просто инстинктивное желание вернуть себе голос. Её пальцы дёрнулись к замку маски, но не успели даже коснуться его. Удар пришёлся по щеке — наотмашь, тяжёлой ладонью, так, что голова дёрнулась в сторону. В ушах зазвенело. Перед глазами поплыли искры. Она пошатнулась и едва не упала, но Дэвид схватил её за плечо — теми самыми пальцами, которые оставили синяки на мельнице, — и удержал на ногах. — Глупая девчонка! — рявкнул он, и его лицо исказилось от злости. — Думаешь, я шучу? Думаешь, тебе тут в игрушки играть? Ещё раз дёрнешься — и я сломаю тебе пальцы. По одному. Поняла? Она не заплакала. Щека горела огнём, голова кружилась, но она не заплакала. Она подняла глаза на него — и в этих золотистых глазах не было ни страха, ни боли. Только спокойствие. Холодное, злое спокойствие, которое говорило: «Ты можешь ударить меня, но ты не заставишь меня бояться». — Смотри на меня так, сколько хочешь, — проворчал Дэвид, но его голос чуть дрогнул. Этот взгляд действовал ему на нервы. — Не поможет. Он связал ей руки за спиной — грубой верёвкой, которая впивалась в запястья, — и, схватив за плечо, потащил за собой. Коридор, по которому они шли, был длинным, тёмным и грязным. Стены из неотёсанного камня, покрытые слизью и плесенью. Пол — земляной, неровный, в выбоинах. Лампочки под потолком попадались редко, и большую часть пути они шли в полумраке. Где-то капала вода — тот самый звук, который она слышала, когда проснулась. Где-то скреблись крысы. Пахло сыростью, плесенью и чем-то металлическим — может быть, кровью. Лелли шла, спотыкаясь на неровном полу, но Дэвид не давал ей упасть — не из заботы, а потому что не хотел тащить её волоком. Его пальцы впивались в её плечо, и она знала, что там будет ещё один синяк — вдобавок к тем, что уже наливались тёмным на её запястьях, лодыжках и талии. Они остановились перед тяжёлой металлической дверью с табличкой, которую Лелли не успела прочитать, потому что Дэвид резко развернул её и толкнул спиной к стене. Удар вышиб воздух из лёгких. Каменная кладка была холодной и влажной, и холод просочился сквозь тонкую ткань платья, заставляя её вздрогнуть. — Слушай сюда, — проговорил он, наклоняясь к её лицу. Его голос был тихим, но угрожающим — так говорят люди, которые привыкли, что их боятся. — За этой дверью — доктор. Он будет проводить осмотр. Ты будешь делать всё, что он скажет. Беспрекословно. Поняла? Не выпендриваться, не сопротивляться, не пытаться сбежать. Если он скажет «раздеться» — ты раздеваешься. Если он скажет «лечь» — ты ложишься. Если он скажет «молчать» — ты молчишь. Это ясно? Она смотрела на него и молчала. — И ещё, — он придвинулся ещё ближе, и его губы почти касались её уха, — я знаю про твой приказ. Про то, что ты можешь заставить человека сделать что угодно. Даже не думай. Я буду стоять за дверью и слушать. Услышу что-то подозрительное — войду и начну ломать тебе кости. И не думай, что доктор тебе поможет. Он, — Дэвид усмехнулся, и усмешка эта была мерзкой, липкой, — он тот ещё извращенец. Ему понравится смотреть, как ты мучаешься. Она смотрела на него, не отводя глаз. Её лицо, покрытое россыпью веснушек, было спокойным — только скула, куда пришёлся удар, начинала краснеть. Внутри у неё всё дрожало, но внешне она была как камень. Она не доставит ему удовольствия видеть её сломленной. — Какая послушная, — хмыкнул он. — Может, из тебя и правда выйдет толк. Он снял маску с её лица — та отстегнулась с тихим щелчком. Лелли вдохнула полной грудью впервые за несколько часов. Воздух в коридоре был спёртым и грязным, но даже он сейчас казался сладким. Он развязал верёвку на запястьях. Она почувствовала, как кровь приливает к онемевшим пальцам, и едва сдержалась, чтобы не потереть затёкшие руки. Дэвид открыл дверь, и из кабинета пахнуло чем-то химическим — спиртом, лекарствами, дезинфекцией пополам с запахом старого тела. — Мистер Кроули, — сказал он в дверной проём, и его голос стал почти дружелюбным, что было ещё отвратительнее, чем его злость, — доставил вам пациентку. Полный осмотр, как просил мистер Бэррон. Диагностика способности. — Заводи! — раздался скрипучий голос изнутри. — Заводи, дорогой мой, не томи! Дэвид толкнул Лелли в спину, и она шагнула в кабинет. Это была комната побольше предыдущей, но такая же мрачная. Стены, выкрашенные в грязно-зелёный цвет, лампочка под потолком, металлический стол для осмотров, шкаф с инструментами. И человек. Мистер Кроули оказался мужчиной лет шестидесяти — низеньким, жирным, с лысой головой, на которой блестели капли пота. Его живот выпирал из-под грязного белого халата, а пальцы, короткие и толстые, напоминали сардельки. Но самое отвратительное было его лицо — дряблое, всё в складках, с маленькими заплывшими глазками, которые смотрели на неё с жадным, нездоровым любопытством. А когда он улыбнулся, она увидела его зубы — жёлтые, гнилые, с тёмными промежутками. От него пахло потом, табаком и чем-то прокисшим. — Ах, — выдохнул он, всплеснув руками, — мисс Блер! Наслышан, наслышан! Большая честь! Большая честь познакомиться лично с обладательницей такого редкого дара! Эмпатия, убеждение, приказ — тройная сила! Вы даже не представляете, как я рад нашей встрече, дорогая моя, просто не представляете! Он говорил слащаво, почти медовым голосом, но его глаза — маленькие, маслянистые — ощупывали её с головы до ног, и от этого взгляда у Лелли по коже побежали мурашки. В его эмоциях она чувствовала не просто любопытство учёного. Там было что-то другое. Что-то тёмное, грязное, что заставляло её внутренне сжиматься. — Итак, — он хлопнул в ладоши и резко переменил тон. Слащавость исчезла, сменившись сухой, деловитой грубостью, — начнём. Раздевайся. Лелли замерла. — Раздевайся! — повторил он громче, заметив её колебание. — Мне нужно провести полный осмотр. Рост, вес, обхваты, состояние кожных покровов, рефлексы. Ты что, думала, я буду осматривать тебя через платье? — Я не буду раздеваться, — сказала она. Её голос звучал тихо, но твёрдо, хотя внутри всё сжималось от унижения. Кроули посмотрел на неё с выражением брезгливого удивления, как будто она сказала что-то невероятно глупое. Его дряблое лицо сморщилось, а рот скривился. — Ах, вот как мы заговорили! — он шагнул к ней, и его живот колыхнулся под халатом. — Тогда я позову Дэвида, и он разденет тебя насильно, а заодно и проучит за непослушание. Выбирай. Она посмотрела на него. У неё не было выбора. И она это знала. Лучше сделать это самой. Сохранить хоть каплю достоинства. — Отвернитесь, — сказала она. — Что? — Отвернитесь. Хотя бы на минуту. — Нет, — он улыбнулся своей гнилой улыбкой, и в его глазах мелькнуло что-то похотливое. — Я врач. Мне нужно видеть. Раздевайся. Она закрыла глаза. Потом открыла. Её пальцы — всё ещё дрожащие, онемевшие — начали расстёгивать пуговицы платья. Синюю ткань она сняла через голову, оставшись в нижнем белье и тонкой майке. Её кожа — бледная, покрытая россыпью веснушек, ещё хранившая слабый аромат лёгких духов, — покрылась мурашками от холода и от взгляда. — Верх тоже, — потребовал Кроули, и его голос стал ниже, вязче. — Майку. Снимай. — Нет, — сказала она. — Снимай. Я должен провести пальпацию. Это медицинская необходимость. — Это не необходимость. Это вам просто нравится. На мгновение его лицо исказилось от злости. Потом он снова овладел собой и улыбнулся — мерзко, понимающе, как будто они были заодно в каком-то грязном деле. — Умная девочка, — протянул он. — Ну что ж, майку можешь оставить. Но если я скажу, что мне нужно её снять, — ты снимешь. А теперь — руки по швам. Начинаем осмотр. Он подошёл ближе. Достал из кармана сантиметровую ленту и принялся за работу. Его пальцы — липкие, влажные — касались её плеч, рук, талии. Он измерял: обхват шеи, обхват плеч, обхват груди, талии, бёдер. Каждое прикосновение было на грани — задерживался на пару секунд дольше, чем требовалось, оглаживал кончиками пальцев, наслаждаясь её беззащитностью. Записывал цифры в блокнот, но взгляд его то и дело возвращался к ней — к её коже, к её фигуре. — Хм, — бормотал он, делая пометки. — Хрупкая. Рёбра проступают — ты что, не ешь? Хотя какая разница. Кожа бледная, но чистая. Вес — значительно ниже нормы для твоего возраста. Грудь маленькая. Бёдра узкие. — Он обошёл её сзади, и она почувствовала его дыхание на своей шее. — Красивая, конечно, но доска. Ничего лишнего. Хотя некоторым нравится. Дэвид, например, любит таких — тонких, юных. Ты в его вкусе. Она стояла неподвижно, глядя в стену перед собой. Её лицо было спокойным, но внутри всё кричало. Каждое прикосновение его пальцев вызывало волну отвращения. Каждое слово било, как пощёчина, сильнее, чем удар Дэвида. Но она не плакала. Она не доставит им этого удовольствия. Она — Лелли Блер. Она выдержит. Я — Лелли Блер. Я воспитанница мисс Перегрин. Я друг Енока О'Коннора. Я сильная. Я справлюсь. Я должна справиться. Они не увидят моих слёз. Они не увидят моего страха. Никогда. — А теперь самое интересное, — сказал Кроули, закончив с обмерами. — Кровь. Он подошёл к шкафу и достал оттуда шприц — большой, с толстой иглой. Лелли внутренне сжалась. Иглы она не боялась с тех пор, как мисс Перегрин делала детям прививки, но что-то в этом конкретном шприце было пугающим. Может, его размер. Может — то, как Кроули на него смотрел. — Руку, — скомандовал он. — Левую. Она протянула левую руку. Он перетянул её жгутом — слишком туго, — и принялся искать вену. Его пальцы шарили по внутренней стороне локтя дольше, чем требовалось. Потом он ввёл иглу — грубо, не заботясь о том, больно ли ей. Лелли почувствовала, как металл входит в вену, и закусила губу изнутри. Кровь начала наполнять пробирку. Одну. Вторую. Третью. — Больно? — спросил Кроули, и его голос звучал почти участливо, но в глазах горел нездоровый интерес. — Терпи. Это для науки. Она терпела. Она смотрела, как тёмно-красная жидкость наполняет пробирки — её кровь, её жизнь, — и молчала. На её лице не дрогнул ни один мускул. Только веснушки на бледной коже казались ярче обычного, и скула, куда пришёлся удар, уже начинала наливаться фиолетовым. Когда четвёртая пробирка наполнилась, он вытащил иглу и прижал к ранке ватку. — Подержи, — сказал он. — И не вздумай упасть в обморок. Мне нужна ты в сознании. Она прижала ватку. Рука дрожала, но она прижала. Кроули отошёл к столу, записал что-то в блокнот, потом повернулся к ней и окинул её последним, долгим взглядом — с головы до ног. Его глаза задержались на её ключицах, на бледной коже, на россыпи веснушек. — Можешь одеться, — бросил он. — На сегодня всё. Она не стала ждать второго приглашения. Натянула майку, платье — пальцы всё ещё дрожали и в запястьях саднило, но она застегнула пуговицы, все до одной. Кроули подошёл к двери и приоткрыл её. — Дэвид! Забирай. Дверь распахнулась. Дэвид шагнул в кабинет, и его глаза встретились с её. Она всё ещё стояла у смотрового стола, одетая, спокойная. Её волосы растрепались, на скуле расцветал синяк, а в глазах горел тот же холодный огонь, который так бесил его и одновременно заставлял нервничать. Он грубо схватил её за предплечье и снова надел маску — на этот раз она не сопротивлялась. Зачем? Она уже поняла: сопротивление бесполезно. Здесь, в этом подвале, в этом лабиринте, она полностью в их власти. Единственное, что у неё есть, — это выдержка. И она её сохранит. Он связал ей руки и поволок обратно по грязному коридору. Она шла молча, не пытаясь вырваться. Её ноги в лёгких туфлях спотыкались о выбоины, но она уже почти не замечала этого. Внутри было пусто. Так пусто, как не было со смерти родителей. Они остановились перед какой-то дверью — кажется, той же самой, куда её приволокли в первый раз. Дэвид толкнул её внутрь и швырнул на кровать. Она упала на жёсткий матрас, больно ударившись плечом о металлический поручень. — Отдыхай пока, — сказал он, доставая шприц. — Завтра продолжим. — Что... — начала она, но он уже ввёл иглу в шею. Холод. Темнота. И ничего. Где-то далеко — в другой жизни, в другом мире — часы в гостиной приюта мисс Перегрин пробили семь, и Енок О'Коннор, войдя в столовую, спросил: «Где Лелли?» Но она этого не слышала.