13. Цена

Ночь в приюте мисс Перегрин тянулась бесконечно. Енок не сомкнул глаз. Он сидел на краю кровати в своей комнате, сжимая в ладони два кожаных браслета с ракушками — один побольше, второй поменьше, — и смотрел на дверь. Он ждал, что она вот-вот откроется. Что войдёт Лелли — немного уставшая, с корзинкой покупок, в своём синем платье, пропахшем лёгкими сладкими духами. Что она скажет: «Прости, задержалась», — и он буркнет что-то в ответ, делая вид, что совсем не волновался. Но дверь не открывалась. За окном светало. Вечный сентябрьский рассвет заливал комнату золотом, а её всё не было. Где ты? Ты написала «не скучай». Я не скучаю. Я места себе не нахожу. С тобой что-то случилось. Я знаю. Я чувствую. Ты никогда не задерживаешься. Никогда. Он провёл рукой по своим чёрным кудрям — они были влажными, потому что он то и дело плескал в лицо холодной водой, пытаясь прогнать сонливость и тревогу. От него всё ещё пахло тем самым одеколоном с древесными нотами — запахом, который Лелли однажды назвала «вкусным». Он нанёс его вчера утром, перед тем как пойти к ней в комнату. А теперь казалось, что прошла целая вечность. Он поднялся и подошёл к окну. Сад был пуст. Дорожки, посыпанные гравием, пустовали. Даже птицы сегодня пели как-то тихо, неуверенно, словно и они чувствовали — в доме что-то не так. Когда часы пробили восемь, он спустился к завтраку. Столовая встретила его тревожной тишиной. Все уже сидели на своих местах, но к еде никто не притронулся. Клэр не грызла своё любимое печенье. Хью не жужжал. Фиона не поливала саженец. Эмма сидела с заплаканными глазами — она всю ночь проплакала, хотя сама не понимала почему. Просто чувствовала — что-то случилось. Миллард, невидимый, но присутствующий, тихо сопел в углу. Бронвин нервно крошила хлеб, и крошки разлетались по столу — она забыла контролировать силу. Рэш Клауд сидел молча, но его глаза, обычно спокойные, сейчас метались от одного лица к другому, словно он искал ответы. Он помнил, как Лелли привела его в этот дом — хрупкая, тихая, с рыжими волосами. Она дала ему семью. И теперь её не было. Енок сел на своё место. Стул Лелли рядом с ним пустовал. Он положил руку на его спинку — просто чтобы чувствовать хоть что-то. — Её нет, — сказал он. Не спросил. Констатировал. — Нет, — подтвердила мисс Перегрин. Она стояла у окна, прямая, как натянутая струна, и смотрела на подъездную дорожку. Её пальцы, сжимавшие чашку с чаем, побелели. — Она не вернулась. — Нет. — Тогда нужно искать. — Енок, — имбрина повернулась к нему, и он увидел в её птичьих глазах то, чего не видел никогда. Страх. Настоящий, глубокий, материнский страх. — Мы не знаем, где она. Она могла... Она не закончила, потому что Гораций внезапно вскочил со своего места. Его лицо было бледным, а очки сползли на кончик носа. Он держал в руках свой неизменный блокнот для записи снов, и страницы в нём были исписаны торопливым, неровным почерком — видно, он писал в темноте, едва проснувшись. — Я видел сон, — выпалил он, и его голос дрожал. — Сегодня ночью. Это был не обычный сон. Это было... видение. Пророчество. Точно вам говорю. Все головы повернулись к нему. Гораций редко называл свои сны пророчествами — он всегда говорил «возможно», «может быть», «я не уверен». Но сейчас в его голосе не было сомнений. — Что ты видел? — спросила мисс Перегрин. — Я видел Лелли. Она шла по дороге к деревне, в своём синем платье и с шалью на плечах. А потом... — Гораций поправил очки и сглотнул, — потом появился он. Мужчина в чёрном. Высокий. С холодными глазами. Он схватил её. Она пыталась бежать, но он был быстрее. Он что-то ввёл ей в шею — какой-то препарат. Она потеряла сознание, а он... он унёс её. — Куда? — голос Енока прозвучал глухо, как из-под земли. — Я не видел. Но там был ещё кто-то. Другой мужчина. С белыми глазами. Совсем белыми — без зрачков. Он смотрел на Лелли и улыбался. Так, как улыбаются хищники. Так, как улыбается зло. Мисс Перегрин побледнела. Чашка в её руке дрогнула. — Бэррон, — произнесла она одними губами. И в этот момент в дверь постучали. Все замерли. Стук был громким, уверенным — так стучат не гости, не друзья, не заблудившиеся странные. Так стучат те, кто знает, что им откроют. Те, кто не привык ждать. — Дети, — тихо сказала мисс Перегрин, и её голос стал стальным, — оставайтесь на местах. Она направилась к двери. Енок и Джейкоб немедленно встали и вышли в холл вслед за ней, загораживая собой остальных. Енок двигался машинально — он не думал, он действовал. Заслонить. Защитить. Как всегда. Остальные дети сгрудились в дверном проёме между кухней и холлом, выглядывая из-за спин старших. Маленькая Клэр, дрожа всем телом, прижалась к Еноку сзади. Она всегда так делала, когда ей было страшно — с самого детства. Енок был для неё чем-то вроде старшего брата: он был чуть менее груб с ней, чем с остальными, никогда не прогонял, когда она заглядывала в мастерскую, и даже — о чём она никому не рассказывала — иногда соглашался играть с ней в куклы. Лелли тоже играла с ней, часто сидела с Клэр по вечерам, заплетала ей косички, читала сказки. Для Клэр они были как старший брат и старшая сестра, и мысль о том, что с Лелли могло что-то случиться, была для неё невыносима. — Енок, — прошептала она, дёргая его за рубашку, — что происходит? Где Лелли? — Тихо, — сказал он, но его рука сама легла на её плечо, придерживая, защищая. — Стой за мной. Мисс Перегрин открыла дверь. На пороге стоял Бэррон. Он был именно таким, каким его описал Гораций — высокий, темнокожий, с белыми глазами без зрачков. Его длинное чёрное пальто развевалось на ветру, хотя ветра в петле не было. За его спиной сгущалась тьма — настоящая, физическая, которая клубилась и переливалась, как живая. И в этой тьме угадывались очертания пустот — тех тварей, которые охотились на странных. Мисс Перегрин отшатнулась. Всего на шаг. Но этого было достаточно, чтобы дети поняли: случилось что-то ужасное. — Мисс Перегрин, — произнёс Бэррон, и его голос прозвучал как скрежет металла по стеклу — низкий, вибрирующий, пронизывающий до костей. — Какая приятная встреча. Давно не виделись. Вы прекрасно выглядите. Петля идёт вам на пользу. — Что тебе нужно? — голос имбрины был холодным, но Енок слышал, как в нём дрожит напряжение. — Мне? — Бэррон улыбнулся своей жуткой, нечеловеческой улыбкой. — Я пришёл поблагодарить вас. За подарок. Девочка с рыжими волосами — та, что чувствует эмоции и умеет приказывать. Её способность оказалась... чрезвычайно полезна для моих целей. Вы даже не представляете, насколько. У Енока внутри всё оборвалось. Он дёрнулся вперёд, но Джейкоб схватил его за плечо. — Стой, — прошептал он. — Не сейчас. — Где она? — голос Енока прозвучал хрипло, надломленно, совершенно не так, как ему хотелось бы, но ему было всё равно. — Где Лелли? Бэррон перевёл на него взгляд — медленно, как будто только сейчас заметил. — А, юный О'Коннор. Тот самый, что говорит с мёртвыми. Я о тебе слышал. Твоя подруга жива. Пока. И её жизнь зависит от вашего решения. — Какого решения? — спросила мисс Перегрин. — Я предлагаю обмен, — Бэррон сложил руки за спиной, как деловой партнёр, обсуждающий выгодную сделку. — Вы отдаёте мне Джейкоба Портмана. Его способность видеть пустот тоже довольно полезна для меня. А взамен... — он сделал паузу, наслаждаясь моментом, — взамен рыжая девочка, возможно, останется в живых. — Нет, — выдохнула Эмма, и её голос сорвался. — Нет, Джейк, нет! Но Джейкоб уже вышел вперёд. Он сделал это без колебаний. Без раздумий. Просто шагнул вперёд и встал перед Бэрроном — высокий, светловолосый, с тем самым спокойствием, которое всегда появлялось у него в самые страшные моменты. — Я пойду, — сказал он. — Отпустите Лелли. — Джейк, нет! — Эмма бросилась к нему, схватила за руку. Её лицо было залито слезами, она вцепилась в него так, словно он был единственным, что держало её на этом свете. — Пожалуйста! Пожалуйста, не уходи! Мы найдём другой способ! Мы спасём её по-другому! — Эмма... — он повернулся к ней и мягко, но решительно высвободил руку. — Ты же знаешь, что другого способа нет. Ты слышала его. Лелли там. Она жива. Если я могу спасти её — я должен. — Но я... — она не закончила. Слёзы текли по её щекам, и она не могла их остановить. — Я не могу без тебя. — Сможешь, — он коснулся её щеки — коротко, нежно, словно прощаясь навсегда. — Ты сильная. Ты всегда была сильнее меня. Енок стоял и смотрел на это, и в его груди боролись два чувства. Одно — благодарность. Джейкоб был готов пожертвовать собой ради Лелли. Второе — ужас. Потому что он терял друга. И не мог ничего сделать. — Гарантии, — вдруг сказала мисс Перегрин, и её голос разрезал тишину как нож. — Я хочу гарантии, что девочка жива. Иначе сделки не будет. Бэррон улыбнулся — медленно, предвкушающе, словно ждал этого вопроса. Он знал, что они попросят. И он был готов. — Конечно, — сказал он и отошёл в сторону, делая жест рукой. Из сгущающейся тьмы за его спиной выдвинулась пустота — огромная, бесформенная тварь с извивающимися щупальцами, каждое из которых заканчивалось чем-то вроде пасти. И в одном из этих щупалец, обвитая мерзкой, склизкой плотью, висела Лелли. Она была без сознания. Её голова безвольно свесилась на грудь. Рыжие волосы, обычно аккуратно заплетённые в косы, теперь спутались и свисали грязными прядями, закрывая лицо. Руки были связаны за спиной — туго, так, что верёвка впивалась в запястья, оставляя тёмные следы. Ноги тоже были стянуты в лодыжках. А на лице — на нижней половине лица — была закреплена какая-то конструкция, плотная маска или намордник, полностью закрывающая рот. Чтобы она не могла говорить. Не могла приказать. Не могла даже позвать на помощь. Синяк на скуле — тёмно-фиолетовый, страшный — выделялся на бледной коже. Из-под маски виднелся ещё один кровоподтёк, словно её ударили по лицу. Время остановилось. Енок смотрел на неё и не мог дышать. Его сердце — то самое, про которое он говорил, что у него его нет, — перестало биться. Просто остановилось в груди и молчало. Он видел её — свою Лелли, свою тихую девочку с веснушками и золотистыми глазами, — висящей в щупальце пустоты, как сломанная кукла. И мир вокруг рассыпался на осколки. Нет. Нет. Нет. Это сон. Это всё сон Горация. Я сейчас проснусь, и она будет рядом. Она всегда рядом. Она не может... не может... Но он знал, что это не сон. — Лелли, — выдохнул он. А потом, уже громче, срывая голос: — ЛЕЛЛИ! Он рванулся вперёд, не думая, не планируя, ничего не видя перед собой, кроме её лица — бледного, с синяком на скуле. Но мисс Перегрин уже отдавала приказ: — Эмма, Бронвин — увести его! Все дети — в гостиную! Немедленно! Эмма, несмотря на собственные слёзы и дрожащие руки, схватила Енока за плечо. Но он вырывался — с такой силой, какой Эмма от него не ожидала. — Пусти! — он почти кричал, и его голос ломался. — Пусти меня! Она там! Ты видишь?! Она там! — Я вижу, Енок, я вижу! — Эмма пыталась удержать его, но он был сильнее. — Бронвин! Помоги! Бронвин подошла и без видимых усилий обхватила Енока своими мощными руками. Её сила — суперсила, та самая, с которой она могла поднять дом, — не оставляла ему ни шанса. Он бился, пытался вырваться, но она держала крепко, как стальные тиски. — Пусти! — он задыхался. — Бронвин, я тебя умоляю! Она там! Она ранена! Ей больно! Пусти меня к ней! — Прости, — голос Бронвин дрожал, и по её обычно невозмутимому лицу текли слёзы. — Прости, Енок. Я не могу. Мисс Перегрин приказала. Она потащила его в гостиную. Эмма и остальные дети — Хью, Фиона, Гораций, Миллард, Рэш, плачущая Клэр — побежали следом. Дверь гостиной захлопнулась, но Енок всё ещё слышал голоса из холла. И голос Бэррона, доносящийся сквозь дерево: — Очень мудрое решение. Девочка останется у меня. Мальчик пойдёт со мной. Благодарю за сотрудничество, мисс Перегрин. Вы сегодня осчастливили меня дважды. Мисс Перегрин ничего не ответила. Енок стоял посреди гостиной, тяжело дыша, и смотрел на закрытую дверь. Его глаза горели — не слезами, нет, он не умел плакать, — они горели яростью и отчаянием. Он сжимал кулаки так сильно, что ногти впивались в ладони до крови. Эмма упала на колени прямо посреди гостиной и разрыдалась — громко, безудержно, не стесняясь никого. Фиона опустилась рядом и обняла её, и её роза в горшке поникла вместе с ней. Хью тихо плакал, прижимая ладони к животу, чтобы успокоить пчёл. Гораций сидел в кресле, сжимая бесполезный блокнот, и его лицо было серым. Миллард, невидимый, где-то в углу издавал сдавленные звуки — то ли рыдания, то ли проклятия. Лукас стоял, замерев, и его обычная весёлость исчезла без следа — он смотрел на дверь так, будто хотел телепортироваться прямо в логово Бэррона. Рэш Клауд застыл у стены, сжав кулаки, и на его лице была написана такая мука, словно он снова переживал тот день, когда его самого нашли в амбаре. Тогда Лелли спасла его. А он не мог спасти её. Клэр, вся в слезах, вцепилась в рубашку Енока и не отпускала. Для неё Лелли была как старшая сестра — та, кто заплетала ей косички по утрам, кто читала ей сказки перед сном, кто всегда находила время, чтобы выслушать про новое печенье или про бабочку в саду. А теперь её уносила пустота, и восьмилетняя Клэр не понимала, как такое может быть. — Почему? — всхлипывала она, уткнувшись Еноку в бок. — Почему они забрали её? Почему они забрали Джейкоба? Они же вернутся? Они вернутся, да? Енок ничего не ответил. Он не мог вымолвить ни слова. Он просто стоял и смотрел на дверь, за которой только что разрушилась его жизнь. — Енок, — тихо позвала Бронвин. Она всё ещё стояла рядом, готовая удержать его, если он снова попытается выбежать. — Прости меня. — Не за что извиняться, — выдавил он. Его голос был глухим, мёртвым. — Ты выполняла приказ. — Но я... — Ты спасла меня, — перебил он. — Если бы я выбежал туда, он бы убил меня. Или её. Или обоих. Я понимаю. Но сейчас... — он замолчал, переводя дыхание. — Сейчас мне нужно побыть одному. Он осторожно отцепил Клэр от своей рубашки и передал её Фионе. Потом вышел из гостиной и поднялся по лестнице в свою комнату. Там он сел на кровать, достал из кармана два браслета с ракушками — те самые, которые сделал вчера утром, когда всё ещё было хорошо, — и долго смотрел на них. Один побольше. Второй поменьше. Парные. Как они. Только теперь она неизвестно где — в руках чудовища, — а он здесь. Беспомощный. Сломанный. «Не скучай без меня», — написала она. — «Я быстро». Он сжал браслеты в кулаке и закрыл глаза. Я верну тебя. Слышишь? Я найду тебя, где бы ты ни была. И я верну тебя. И Джейкоба тоже. Даже если для этого мне придётся перевернуть весь мир. В доме воцарилась тишина — тяжёлая, давящая, полная горя. Где-то плакала Эмма. Где-то жужжали пчёлы Хью. А где-то далеко — там, куда не доставал свет вечного сентября, — Лелли Блер открыла глаза в тёмном подвале и не знала, увидит ли она кого-нибудь из них когда-нибудь снова.