14. Плен

Сознание возвращалось к ней толчками, как рваная киноплёнка. Сначала — запах. Всё та же сырость, всё та же плесень, всё тот же затхлый воздух подземелья, который за эти дни стал почти привычным. Потом — ощущения: жёсткий матрас под спиной, холодный металл поручней, ремни на запястьях и лодыжках. Она снова была привязана к кровати. Снова маска на лице. Снова беспомощна. Лелли открыла глаза. Жёлтая лампочка под потолком всё так же мигала — размеренно, раздражающе, как метроном, отсчитывающий её несчастье. Она не знала, сколько прошло времени. День? Два? Может, больше. В подвале без окон было легко потерять счёт часам. Но тело помнило. Тело болело — каждое место, к которому прикасались иглы, ремни, пальцы того отвратительного доктора. Она попыталась пошевелиться — ремни держали крепко. Новые синяки на запястьях от тех мест, где верёвка впивалась в кожу. От лёгких духов, которыми она обычно душилась по утрам, не осталось и следа — вместо этого от неё пахло подвальной сыростью, потом и чем-то металлическим. Кровью, наверное. Её кровью. Но запах Енока она всё ещё помнила — древесный, тёплый. Это воспоминание было одной из немногих вещей, которые держали её на плаву. Она лежала и слушала тишину. Капала вода. Где-то далеко скреблись крысы. За дверью — шаги. Дверь открылась. Вошёл Дэвид. Он был в том же чёрном, что и всегда, но сегодня выглядел более энергичным, словно предвкушал что-то. Его холодные глаза блестели в тусклом свете лампочки. — Доброе утро, — сказал он, отвязывая ремни. — Сегодня у нас особенная программа. Мистер Бэррон распорядился ускорить процесс. Так что не скучай. Он рывком поднял её с кровати. Она не сопротивлялась — берегла силы. Он снова связал ей руки за спиной, но маску на этот раз снимать не стал. Поволок по коридору — не в кабинет доктора Кроули, а куда-то ещё, куда она раньше не ходила. Коридор закончился тяжёлой железной дверью. Дэвид толкнул её, и Лелли увидела комнату, которая была ещё страшнее, чем кабинет доктора. Посередине стояло кресло. Металлическое, массивное, с ремнями на подлокотниках и подголовнике. Вокруг него — провода, датчики, какие-то приборы с циферблатами и рычагами, от которых исходило слабое гудение, как от трансформаторной будки. В углу стоял генератор — большой, чёрный, с медными клеммами. От пола до потолка тянулись резиновые трубки, а воздух здесь пах озоном и раскалённым металлом. — Нравится? — Дэвид усмехнулся, заметив её взгляд. — Это стимулятор. Разработан специально для странных. Пропускает через тело контролируемые электрические разряды. Говорят, это помогает развивать способности. Делает их сильнее. Но, — он наклонился к её уху, и его дыхание было горячим и мерзким, — между нами: это просто пыточная машина. Красивое название для того, что на самом деле — боль. Много боли. Он усадил её в кресло. Пристегнул руки ремнями к подлокотникам. Ноги — к ножкам кресла. На голову надел какой-то металлический обруч — холодный, тяжёлый, давящий на виски. Затем достал из кармана маленький пульт и нажал кнопку. Машина загудела. Лелли почувствовала, как по телу пробежала волна — сначала лёгкая, как покалывание, как будто она отсидела ногу. Потом сильнее. Мышцы начали сокращаться против её воли. Её тело выгнулось дугой, пристёгнутое ремнями, которые не давали ей упасть. — Первый уровень, — прокомментировал Дэвид скучающим тоном. — Разминка. Он нажал другую кнопку. Ток стал сильнее. Боль пронзила её от кончиков пальцев до макушки — острая, жгучая, как будто тысячи иголок одновременно вонзились в каждую клетку тела. Она закричала бы, если бы могла. Но маска на лице не давала издать ни звука. Только глухой, сдавленный стон, который никто не услышал. — Хорошо, — сказал Дэвид. — Ещё. Третий уровень. Четвёртый. Пятый. Время перестало существовать. Была только боль — и короткие передышки, когда он отключал ток, оставляя её дрожать в кресле, обессиленную, мокрую от пота. Её мышцы сводило судорогой. Сердце колотилось где-то в горле. Перед глазами плыли чёрные пятна. Но она была в сознании. И она не плакала. Когда Дэвид наконец отключил машину и отстегнул её, она едва могла стоять. Он почти волоком тащил её обратно в камеру. У самой двери её вырвало — желчью, потому что в животе не было ни крошки. Дэвид посмотрел на это с брезгливостью, но ничего не сказал, только втолкнул её внутрь и запер дверь. Так прошли дни. А может, недели. Каждое утро — кресло. Каждый день — ток. Каждый вечер — камера. Иногда между процедурами заходил Бэррон. Стоял в дверях со своей неизменной улыбкой, смотрел на неё, распятую на кровати, и говорил что-то о том, какая она ценная, какой редкий у неё дар, и как он с нетерпением ждёт момента, когда она наконец будет готова служить ему. Она смотрела на него в ответ — и молчала. Не потому что не хотела ответить. А потому что маска всё ещё была на ней. А он, кажется, наслаждался именно этим — тем, что она не могла ничего сказать. Доктор Кроули больше не появлялся. Видимо, его работа была закончена. Теперь с ней оставался только Дэвид — её личный надзиратель, её мучитель. На четвёртый день (или четвёртый визит Дэвида — она уже не была уверена, что он приходит раз в сутки) он, застёгивая ремни на кресле, вдруг сказал: — Кстати. У нас пополнение. Привезли твоего дружка. Она замерла. Её сердце пропустило удар. — Какого дружка? — попыталась спросить она, но маска превратила слова в неразборчивое мычание. — Мальчишка. Светловолосый. Высокий. Из вашей петли. Джейкоб. — Его способность — видеть пустот, — продолжал Дэвид, затягивая ремень на её лодыжке. — Честно говоря, я не понимаю, зачем он Бэррону. Бесполезный дар. Пустот и так все видят, когда они рядом. Зачем специально их разглядывать? — он пожал плечами. — Но хозяину виднее. Он сказал что-то ещё, но Лелли уже не слушала. В её голове билась одна мысль: Джейкоб здесь. Он в плену. Из-за меня. Если он здесь — значит, его обменяли на меня. Или заставили прийти. Или... неважно. Важно то, что он здесь. И я должна что-то сделать. После этого дня что-то в ней изменилось. Она больше не была просто жертвой. Теперь у неё была цель. Она должна вытащить Джейкоба. И себя. И она начнёт действовать, как только появится шанс. Шанс появился на следующий день. Или через день. Она сбилась со счёта. Дэвид пришёл за ней как обычно. Но сегодня он был... расслабленным. Не таким напряжённым, как в первые дни. Не таким бдительным. Он привык к ней. Привык к тому, что она не сопротивляется, не пытается бежать, не делает ничего, что могло бы его насторожить. Он считал её сломленной. Он ошибался. Он отстегнул ремни на кровати. Потом — тот, что на талии. Потом начал возиться с ремнём на левой руке. И в этот момент, когда он наклонился совсем близко, она сняла маску. Он сам оставил её незакреплённой — просто положил сверху, даже не застегнув, потому что больше не считал её опасной. И теперь она сдёрнула эту маску одним движением. Её губы — сухие, потрескавшиеся, но свободные — открылись, и она произнесла первое слово за много дней. Голос звучал хрипло, надломленно, но в нём была та самая сила, о которой говорил Бэррон. — Стой. Дэвид замер. Его рука, потянувшаяся было к её горлу, застыла на полпути. Он смотрел на неё с изумлением — широко раскрытыми глазами, в которых мелькнул запоздалый страх. — Ты снимаешь остальные ремни, — сказала она. Её голос был слабым, но каждое слово падало как молот. — Ты веришь, что ты мёртв. Твоё сердце не бьётся. Твои лёгкие не дышат. Ты труп, Дэвид. Ты уже мёртв. Он открыл рот, чтобы что-то сказать, но не смог. Его лицо побелело. Рука, которую он пытался поднять к груди — проверить сердцебиение, — безвольно упала. Он рухнул на пол, как подкошенный, и замер. Сознание покинуло его. Лелли тяжело дышала. Она не пользовалась этой способностью много лет — никогда, если честно. Не приказом на таком уровне. И это отняло у неё почти все силы. Но она не могла останавливаться. Она сняла оставшиеся ремни дрожащими руками, встала с кровати — ноги подкашивались, тело ныло от пережитого электричества, — и вышла в коридор. Она не знала, куда идти. Коридоры подземелья были лабиринтом — грязные, тёмные, все одинаковые. Она шла босиком — её туфли остались где-то в первый день. Пол был холодным и неровным, камни впивались в ступни. Но она шла. Первую пустоту она почувствовала раньше, чем увидела. Её эмпатия завопила — тёмная энергия, голодная, приближающаяся справа. Бесформенная тварь выползла из-за поворота, раскрывая щупальца-пасти. — Стой, — сказала Лелли, и её голос, хоть и слабый, заставил пустоту замереть. — Ты меня не видишь. Меня здесь нет. Иди обратно. Тварь колебалась. Её щупальца подрагивали в воздухе, словно принюхиваясь. Потом она развернулась и уползла обратно в темноту. Лелли прислонилась к стене, переводя дыхание. Голова кружилась. Перед глазами плыли круги. Но она не могла останавливаться. Вторую пустоту она встретила у лестницы. Та была крупнее, агрессивнее. Лелли повторила трюк — убеждение, приказ, — и тварь отступила. У лестницы она наткнулась на человека. Это был не Дэвид, не Бэррон — просто какой-то мужчина в серой форме, видимо, охранник или слуга. Он увидел её и потянулся за оружием, но она успела первой. — Стой. Ты отведёшь меня к Джейкобу Портману. К светловолосому мальчику, которого привезли недавно. Ты откроешь его камеру. А потом ты поверишь, что ты мёртв, и уснёшь. Он послушно кивнул и пошёл впереди неё. Она следовала за ним, с трудом переставляя ноги. Камера Джейкоба оказалась в другом крыле — таком же тёмном, таком же сыром. Охранник открыл дверь, и Лелли увидела его. Джейкоб сидел на полу, прислонившись к стене. Он был избит, но жив. — Лелли! — он вскочил, широко раскрытыми глазами глядя на неё. — Ты... как ты... — Нет времени, — она подошла и потянула его за руку. — Бежим. Живо. Охранник, выполнив приказ, рухнул на пол без сознания — поверил, что мёртв. Они побежали по коридору. Джейкоб поддерживал Лелли, которая с каждым шагом слабела всё больше. Способность истощала её — каждый приказ, каждое убеждение отнимали часть её жизненных сил. Они почти добрались до выхода. Джейкоб уже видел дверь — тяжёлую, железную, но открытую. За ней была ночь. Свобода. И тут сзади раздались шаги. — СТОЯТЬ! Дэвид. Он очнулся. Его лицо было искажено яростью, на лбу наливался синяк — видимо, он ударился при падении. Он бежал к ним по коридору, и в его руке что-то блестело. — Беги! — крикнула Лелли, отталкивая Джейкоба к двери. — Но... — БЕГИ! Я догоню! Джейкоб колебался. Всего секунду. Но этого было достаточно, чтобы Лелли увидела в его глазах муку, стыд и отчаяние. А потом он побежал. И скрылся за дверью. И она осталась одна. Дэвид схватил её за волосы и швырнул на каменный пол так сильно, что из лёгких вышибло весь воздух. Удар головой о камень — и перед глазами вспыхнули искры. Он навис над ней, тяжело дыша, и в его глазах горела такая ярость, какой она ещё не видела. — Глупая. Девчонка, — процедил он, наматывая её волосы на кулак. — Ты думала, что сбежишь? Думала, что перехитришь меня? Ты заплатишь за это. Ты заплатишь за всё. Следующие дни — или недели? — превратились в бесконечный ад. Дэвид больше не был просто надзирателем, выполняющим приказы. Теперь это было личное. Он ненавидел её. Ненавидел за то, что она заставила его, циничного, жестокого, повидавшего многое, поверить в собственную смерть. За то, что она унизила его перед хозяином, который, узнав о случившемся, лишь рассмеялся и сказал: «Девочка чуть не сбежала у тебя из-под носа. Не впечатляет». За то, что мальчишка ушёл — хоть Бэррон и не придал этому значения («второстепенный актив»), но сам факт побега был пятном на его репутации. Он приходил в её камеру, когда хотел — днём, ночью, она уже не различала. Иногда он вымещал злость молча: бил кулаками, пинал ногами, таскал за волосы по грязному полу. Иногда — говорил. Его голос был страшнее ударов: тихий, почти интимный, он нашёптывал ей на ухо всё, что он с ней сделает, всё, что она заслужила. После одного особенно жестокого избиения, когда она уже не могла пошевелиться, он подошёл к ней с ножом. Маленьким, острым, похожим на скальпель. Таким, какими работал доктор Кроули. — Знаешь, — сказал он, присаживаясь рядом с ней на корточки, — я давно заметил: ты не реагируешь на боль. Бьёшь тебя — ты молчишь. Пихаешь — ты молчишь. Как будто тебе всё равно. Мне это не нравится. Мне нужно знать, что ты чувствуешь. Он взял её за запястье и прижал её руку к полу. Она не сопротивлялась — не было сил. — Давай проверим, насколько тебе всё равно. Лезвие коснулось её предплечья — и медленно, очень медленно, разрезало кожу. Тонкая алая линия проступила на бледной коже, и кровь начала собираться в капли, стекать на грязный матрас. Боль была острой, отрезвляющей — но Лелли лишь зажмурилась и прикусила губу изнутри. — Хорошо, — сказал Дэвид, и в его голосе прозвучало что-то похожее на одобрение. — Хорошо. Продолжим. Он резал её руки — предплечья, плечи, запястья, — оставляя аккуратные параллельные порезы. Иногда останавливался, чтобы полюбоваться своей работой. Иногда — чтобы отереть кровь тряпкой и начать заново. Лелли считала. Один порез. Второй. Третий. Когда она дошла до двенадцати, перестала считать. Пытка током продолжалась — теперь каждый день. Дэвид забирал её из камеры, избитую, окровавленную, тащил в кресло и подключал провода. Ток проходил через свежие порезы, и боль была в сто раз сильнее, чем раньше. Она кричала — маска не сдерживала этих звуков, глухих, нечеловеческих, похожих на вой раненого зверя. Она перестала следить за временем. Дни превратились в одну сплошную полосу боли — мутную, серую, без начала и конца. Она уже не знала, когда её кормили. Не знала, когда давали воду. Не помнила, как выглядит солнечный свет. Её тело было сплошным синяком — чёрно-фиолетовым, как после Анны, только хуже, гораздо хуже. Её кожа, когда-то бледная и чистая, покрылась шрамами. Её волосы, когда-то блестящие и заплетённые в аккуратные косы, свалялись и поредели. От неё пахло кровью и грязью. И никто не пришёл. Однажды ночью — или днём, кто знает, — она лежала на полу своей камеры, потому что не было сил забраться на кровать, и смотрела на жёлтое пятно сырости на потолке. Тело пульсировало болью. Каждый вдох давался с трудом. Она была одна. Совершенно одна. И тогда она впервые об этом подумала. Я устала. Я так устала. Если я умру, всё закончится. Боль. Холод. Страх. Всё исчезнет. Я просто закрою глаза — и больше ничего не будет. Никто не придёт. Никто не спасёт. Енок не знает, где я. Джейкоб, может, уже дома — и хорошо, что он сбежал. Хоть кто-то спасся. А я... я не могу больше. Не могу. Она посмотрела на свои руки — тонкие, изрезанные, в синяках. На запястьях — следы от ремней и верёвок. На предплечьях — корка запёкшейся крови поверх свежих порезов. Одно из запястий было рассечено особенно глубоко — Дэвид вчера (или позавчера?) перестарался. Кровь уже не текла, но рана была открытой. Если расцарапать её — если сделать порез глубже — всё закончится быстро. Просто закрыть глаза. И всё. Но что-то держало её. Что-то, что было сильнее боли, сильнее отчаяния. Мысль. Простая, как удар сердца. Енок. Если я умру — он никогда меня не простит. Он будет винить себя. Он будет думать, что не успел. Что он мог что-то сделать — и не сделал. А он не виноват. Он всегда заботился обо мне. Всегда. С самого детства. Он заслонял меня от брызг. Он обрабатывал мои синяки. Он чесал мне спину, когда я не могла уснуть. Он сказал, что я — не никто. Что я — важно. Если я умру сейчас, я никогда не увижу его снова. Никогда не услышу, как он ворчит за верстаком. Никогда не почувствую запах его одеколона — древесный, тёплый. Никогда не увижу его кудрявые волосы, которые он вечно приглаживает. Никогда не подам ему стамеску. Никогда не скажу... Она запретила себе заканчивать эту мысль. Но она и так знала, чем она заканчивается. Она отняла руку от запястья. Нет. Я не умру. Не сейчас. Не здесь. Я выживу. Назло им всем — Бэррону, Дэвиду, этой машине. Я выживу и вернусь. Я вернусь к нему. Я должна. Она закрыла глаза и представила его лицо. Тёмные глаза. Чёрные кудри, которые падают на лоб. Вечно нахмуренные брови. И улыбку — ту самую, кривоватую, которая появляется только для неё. Я вернусь. Обещаю. За дверью послышались шаги. Снова Дэвид. Снова кресло. Снова ток. Но сегодня она встретит его иначе. Потому что она больше не сломлена. Она и не была по-настоящему сломана. Она — Лелли Блер. И она вернётся домой.