15. Возвращение

Четыре дня. Четыре дня Енок О'Коннор не выходил из своей комнаты. Он сидел на кровати, прислонившись спиной к стене, и смотрел в одну точку — на трещину в потолке, которая за эти годы стала длиннее. Он не ел. Не пил. Почти не спал — только проваливался иногда в тяжёлое, мутное забытьё, из которого выныривал с одной и той же мыслью: «Её нет». Его чёрные кудри, обычно аккуратно приглаженные, теперь торчали в разные стороны — он не прикасался к расчёске с того самого утра. От него больше не пахло тем древесным одеколоном, который так нравился Лелли. Теперь от него пахло только тревогой — горькой, едкой, пропитавшей рубашку и простыни. В доме было тихо. Так тихо, как не было никогда. Даже Хью перестал жужжать — его пчёлы, казалось, чувствовали общее горе и затихли, спрятавшись где-то глубоко. Эмма ходила с опухшими от слёз глазами и почти не разговаривала, только иногда останавливалась у окна и смотрела на дорогу, по которой ушёл Джейкоб. Клэр больше не смеялась, не просила печенье, не бегала по коридорам. Она часами сидела в комнате Лелли, прижимая к груди её вязаную шаль — ту самую, старую, которую Лелли носила с первого года в приюте, — и молчала. Один раз Бронвин нашла её там, спящей прямо на кровати подруги, вцепившись в шаль обеими руками. Мисс Перегрин то и дело подсылала к Еноку детей. Эмма заходила несколько раз — приносила поднос с едой, ставила на тумбочку, тихо говорила: «Поешь, пожалуйста». Он не отвечал. Она уходила, а еда оставалась нетронутой. Гораций зашёл однажды, сел на стул у двери и молча просидел полчаса, а потом сказал: «Я видел сон. Она жива. Я знаю». Енок не пошевелился. Бронвин принесла чай и бутерброды, поставила на стол, постояла, глядя на него своими большими, полными сочувствия глазами, но ничего не сказала. Хью заглянул, помялся в дверях и пробормотал: «Мы найдём её, Енок. Обязательно найдём». Миллард, невидимый, зашёл и просто посидел рядом — Енок понял это по скрипу стула. Фиона оставила на его подоконнике горшок с мятой — той самой, которую любила Лелли, — и тихо вышла. Рэш Клауд заходил каждый вечер, садился в углу и рассказывал о том, как Лелли спасла его когда-то. «Она вытащила меня из амбара, — говорил он. — Она не побоялась. Она просто пришла и сказала: пойдём с нами. Теперь мы должны сделать то же самое для неё». Енок слушал — и молчал. Лукас каждый день появлялся в дверях и повторял: «Только скажи — я телепортирую тебя куда угодно. Хоть в ад». Но они не знали куда. Ему казалось, что он сходит с ума. Медленно, неотвратимо, как вода точит камень. Каждая минута без неё была пыткой. Он не знал, жива ли она. Не знал, что с ней делают. Не знал, страдает ли она — или уже нет. И от этого неведения хотелось выть. Я сижу здесь. В безопасности. В тепле. А она — где-то там. С этим чудовищем. Может быть, ей больно. Может быть, она зовёт меня. А я ничего не делаю. Я бесполезен. Я всегда был бесполезен, когда это имело значение. Он сжимал в кулаке два браслета с ракушками — те самые, которые так и не успел ей отдать. И думал о том, что, если бы он пошёл с ней тогда, если бы не остался в душе, если бы не был так занят своими дурацкими подарками — она была бы здесь. Он бы защитил её. Как всегда защищал. В доме за ним следили. Мисс Перегрин приказала Бронвин и Милларду не спускать с него глаз — она боялась, что он сбежит. Сбежит искать Лелли один, без плана, без подготовки, и просто погибнет. И Енок знал, что это бесполезно. Он не знал, где находится логово Бэррона. Он не знал, сколько там пустот. Он не знал ничего. Но всё равно хотел. Хотел сделать хоть что-то. Хоть шаг. Хоть попытку. На четвёртый день в дверь постучали. Это был не властный, уверенный стук Бэррона. Это был стук нервный, торопливый, сбивчивый — так стучат не враги, а те, кто отчаянно нуждается в помощи. И все в доме напряглись. Эмма схватила Фиону за руку. Хью замер с ложкой в воздухе. Клэр прижалась к Бронвин. Енок, услышавший стук даже сквозь стены своей комнаты, вскочил с кровати впервые за четыре дня и бросился вниз по лестнице, едва не crashing into Милларда, который тоже спешил в холл. Мисс Перегрин с опаской открыла дверь. На пороге стоял Джейкоб Портман. Он был жив. Грязный, исхудавший, с синяком на скуле и разбитой губой — но живой. Его одежда была порвана, волосы спутаны, а глаза горели лихорадочным, почти безумным огнём. Едва увидев имбрину, он рухнул на колени прямо на пороге, и из его груди вырвался звук — не то рыдание, не то вздох облегчения. — Я знаю, где она, — выдохнул он. — Я знаю, где Лелли. Эмма, стоявшая за спиной мисс Перегрин, вскрикнула и бросилась к нему. Она упала рядом с ним на колени и обхватила его руками, плача и смеясь одновременно, покрывая его грязное лицо поцелуями, не в силах поверить, что он здесь, что он живой. Джейкоб на мгновение прижался к ней всем телом, зарываясь лицом в её волосы, и его плечи дрожали. — Ты жив, — шептала она. — Ты жив, ты жив... — Я жив, — ответил он хрипло. — Но она... Лелли... Гостиная наполнилась за считанные минуты. Все дети собрались, окружив Джейкоба плотным кольцом. Енок стоял ближе всех — его лицо было серым, как пепел, а кулаки сжимались и разжимались в беззвучном ритме. Клэр, всё ещё прижимавшая к груди шаль Лелли, стояла рядом с ним — маленькая, заплаканная, но теперь в её глазах теплилась надежда. Джейкоб рассказывал сбивчиво, торопливо, словно боялся, что у него отнимут голос, если он остановится хоть на секунду. Он рассказал, как его привезли в логово Бэррона — тёмное, сырое подземелье, полное пустот и людей в чёрном. Как его бросили в камеру, где не было ничего, кроме грязного матраса и крыс. Как он слышал крики — её крики, — доносившиеся откуда-то издалека, приглушённые стенами, но всё равно узнаваемые. Как он сходил с ума от бессилия, сидя в своей камере и не имея возможности помочь ей. — Сначала она не кричала, — говорил Джейкоб, и его голос прерывался. — Первые дни. Я слышал только шаги, голоса, звук какой-то машины — гул, как от генератора. А она молчала. Я думал — может, она без сознания. Может, они что-то с ней сделали. А потом... потом я услышал крик. Она кричала. Она кричала так, что у меня кровь стыла в жилах. И я понял — они сломали её. То есть... они думали, что сломали. Но она... Он перевёл дыхание и посмотрел на Енока. В его взгляде было что-то, чего Енок не ожидал — благоговение. — Она пришла за мной. Она сбежала из своей камеры, заставила охранника открыть мою дверь, и мы побежали. Она спасла меня. А когда этот ублюдок догнал нас, она закричала: «Беги!» И я побежал. Я оставил её там. В гостиной повисла тишина. Джейкоб опустил голову. — Ты не виноват, — тихо сказала Эмма, сжимая его руку. — Я знаю, — ответил он. — Но от этого не легче. Я знаю дорогу. Я запомнил каждый поворот, каждую лестницу, каждый коридор. Я могу отвести вас туда. Мы можем спасти её. Енок шагнул вперёд. Впервые за четыре дня он заговорил — и его голос был низким, хриплым, но твёрдым: — Когда выдвигаемся? Они готовили план весь оставшийся день и всю ночь. Мисс Перегрин чертила схемы на бумаге, опираясь на описания Джейкоба — он помнил расположение комнат, постов охраны, мест скопления пустот. Лукас тренировался телепортировать группу — сначала двоих, потом троих, потом пятерых. Это отнимало у него много сил, но он не жаловался. «Я смогу, — повторял он, вытирая пот со лба. — Я доставлю всех». Было решено: идут старшие. Енок — он не позволил бы никому оставить его дома. Джейкоб — как проводник. Эмма — она скорее умерла бы, чем снова отпустила Джейкоба одного. Бронвин — её сила была нужна. Миллард — невидимость могла спасти их всех. Рэш вызвался сам — он сказал просто: «Она меня спасла. Теперь моя очередь». Лукас — без него они бы просто не попали в логово. Мисс Перегрин оставалась в петле — если что-то пойдёт не так, кто-то должен был защитить младших. Хью, Фиона, Гораций и Клэр должны были остаться и ждать. Клэр перед уходом подошла к Еноку. Она всё ещё держала в руках шаль Лелли. — Ты принесёшь её обратно? — спросила она, и её голос дрожал. — Ты обещаешь? Енок опустился на одно колено, чтобы быть с ней на одном уровне. Он редко так делал. Почти никогда. — Обещаю, — сказал он. — Я принесу её обратно. И шаль тоже. Ты пока храни её. Она будет нужна Лелли, когда она вернётся. Клэр кивнула и крепко обняла его за шею. Он на мгновение замер — он не привык к объятиям, кроме как от Лелли, — но потом осторожно обнял её в ответ, чувствуя, как маленькие плечи дрожат под его ладонями. — Я буду ждать, — прошептала она. На рассвете их маленький отряд собрался в холле. Мисс Перегрин оглядела каждого — своих детей, своих странных, смелых, испуганных, но решительных детей. Она ничего не сказала. Только кивнула. Лукас взял всех за руки, закрыл глаза и сосредоточился. Воздух вокруг них задрожал, замерцал — и мир исчез. Их выбросило на каменистый склон где-то в горах. Перед ними, врезанное в скалу, темнело устье подземного хода — то самое, которое описал Джейкоб. Вход в логово Бэррона. — Здесь, — выдохнул Джейкоб. — Это здесь. Пустоты почуяли их почти сразу. Первая тварь вынырнула из темноты, едва они вошли в туннель — бесформенная масса с оскаленными пастями на концах щупалец, от которой веяло холодом и голодом. Но дети были готовы. Бронвин выступила вперёд и обрушила на тварь свои кулаки — один удар, второй, третий, — и пустота, взвизгнув, рассыпалась чёрным пеплом. Эмма подожгла вторую — её огонь вспыхнул ярко и жарко, и тварь с воем отступила. Рэш, который мог говорить с животными, обнаружил, что его способность работает и на пустотах — не в смысле подчинения, но в смысле отвлечения, — и он заговорил с ними на каком-то низком, гортанном наречии, заставляя их замедляться, колебаться. Миллард, невидимый, проскальзывал за спины пустот и наносил удары там, где его не ждали. Лукас телепортировался с места на место, уводя тварей в сторону. А Енок — Енок шёл вперёд, не останавливаясь, не отвлекаясь на битву. Его цель была одна. Он прочёсывал коридор за коридором, камеру за камерой. Большинство дверей были открыты, комнаты пустовали — тёмные, сырые, с грязными матрасами и следами пребывания. Но одна дверь была закрыта. Тяжёлая, железная, с засовом. Енок рванул засов — тот не поддался. Он дёрнул сильнее, напрягая все мышцы, чувствуя, как металл впивается в ладони, но ему было плевать. Засов поддался с отвратительным скрежетом. Он распахнул дверь. Свет из коридора упал на грязный пол камеры, и Енок замер. Она лежала на полу, свернувшись в комок. Не на кровати — на полу, потому что, видимо, у неё не было сил забраться на матрас. Её тело было сплошным кровоподтёком — чёрно-фиолетовым, жёлто-зелёным, багровым. Синяки покрывали руки, ноги, плечи, живот. Кожа, которую он помнил бледной и усыпанной веснушками, теперь представляла собой одну сплошную рану. На предплечьях — параллельные порезы, затянувшиеся коркой. На запястьях — следы от ремней, глубокие, воспалённые. На скуле — тот самый синяк от первого удара, который теперь расплылся на пол-лица. Губы — сухие, потрескавшиеся, с запёкшейся кровью в уголке рта. Волосы — спутанные, грязные, свалявшиеся в колтуны. Она была без сознания. Или спала — трудно было понять. Он хотел позвать её по имени, но слова застряли в горле. Вместо этого из его груди вырвался какой-то странный, сдавленный звук — не то всхлип, не то стон. Он опустился на колени рядом с ней, и его руки — те самые руки, которые резали дерево и управляли мёртвыми, — дрожали как никогда в жизни. — Лелли, — прошептал он. — Лелли. Это я. Я здесь. Она не отвечала. Он осторожно, боясь причинить боль, приподнял её голову. Её лицо было таким бледным, что веснушки, которые он так любил, почти исчезли — только несколько бледных точек на носу. Её глаза были закрыты, ресницы — рыжие, длинные, — не шевелились. — Я забираю тебя домой, — сказал он, и его голос дрогнул. — Слышишь? Домой. Он поднял её на руки — легко, как пушинку, — и в этот момент она застонала. Тихо, едва слышно, но этот звук был для Енока лучшей музыкой в мире. Она была жива. Она была здесь. В его руках. Боже. Боже, что они с ней сделали. Моя девочка. Моя храбрая, тихая, невозможная девочка. Я держу её, а она почти ничего не весит. От неё пахнет кровью и болью. Но под этим — едва уловимо — тот самый сладкий, лёгкий запах. Она пахнет Лелли. Она жива. Она жива. Он понёс её по коридору, прижимая к груди так бережно, словно она была сделана из самого хрупкого стекла. Её голова безвольно лежала на его плече, рыжие волосы — грязные, спутанные — касались его шеи. Одна её рука свесилась вниз, и он осторожно поднял её, укладывая ей на живот, чтобы не болталась. В главном зале, где уже собрались остальные — запыхавшиеся, но невредимые, — их ждал Лукас. Он был бледным, от него пахло озоном, но он улыбался, увидев их. — Все здесь? — спросил он. — Все, — ответила Эмма, державшая Джейкоба за руку. — Давай. — Держитесь крепче, — сказал Лукас. Мир мигнул. И они оказались дома. Лукас перенёс их прямо в холл приюта. Мисс Перегрин уже ждала — она почувствовала колебание петли за мгновение до их появления. Едва увидев Лелли на руках у Енока, она побледнела и прижала ладонь ко рту. — В её комнату, — скомандовала она. — Быстро. Я несу аптечку. Енок не стал ждать второго приглашения. Он поднялся по лестнице, не замечая ни ступеней, ни усталости, ни собственных ссадин и синяков, полученных в битве. Он видел только её — хрупкую, израненную, в его руках. Комната Лелли встретила их тишиной и запахом сушёных трав. На подоконнике стояла мята, которую оставила Фиона. На стуле висела её вторая шаль. На тумбочке у кровати лежала книга по ботанике с закладкой, которую он когда-то держал в руках. Он уложил её на кровать — медленно, осторожно, поддерживая голову. Она едва слышно вздохнула, но не проснулась. Он поправил подушку, убрал прядь волос с её лица — и замер, глядя на неё. Она здесь. В своей кровати. В безопасности. Я принёс её домой. Я не опоздал. В комнату вошла мисс Перегрин с аптечкой. Она оглядела Енока — его бледное лицо, трясущиеся руки, красные глаза, — и мягко сказала: — Я позабочусь о ней. — Нет, — ответил он. — Я сам. Имрина посмотрела на него долгим взглядом, но спорить не стала. Она знала этот взгляд — взгляд человека, который не уйдёт, что бы ни случилось. — Хорошо, — сказала она. — Я оставлю аптечку. Если понадоблюсь — зови. Она вышла, тихо притворив за собой дверь. Енок остался один. Он провёл у её постели всю ночь. Сначала он обрабатывал раны. Каждый порез — бережно, едва касаясь, как когда-то после Анны, только теперь всё было в сто раз хуже. Он наносил мазь на синяки — на запястья, на плечи, на рёбра, на лодыжки. Боже, у неё живого места не было. Каждое прикосновение вызывало у него боль — он словно чувствовал её страдания через кончики пальцев. Но он не останавливался. Когда он дошёл до её предплечий — туда, где Дэвид оставил свои аккуратные параллельные порезы, — его руки задрожали снова. Он провёл пальцем по одной из линий, уже затянувшейся, но всё ещё заметной, и почувствовал, как к горлу подступает ком. Это из-за меня. Если бы я был там. Если бы я защитил её. Если бы я пошёл с ней тогда. Она не должна была страдать одна. Она никогда не должна страдать одна. Но теперь я здесь. И я никуда не уйду. Никогда. Потом он сидел в кресле рядом с её кроватью и смотрел на неё. Она спала — глубоко, без снов, без движения. Иногда её рука дёргалась, и он брал её за пальцы — осторожно, не сжимая, просто чтобы она знала: кто-то рядом. Она не одна. Потом он пересел на край кровати. Положил руку рядом с её ладонью — не касаясь, но близко. Ему нужно было чувствовать её тепло. Ему нужно было знать, что она дышит. Потом он задремал, сидя в кресле и положив голову на край её постели. Его чёрные кудри разметались по одеялу. Его лицо, обычно такое суровое, сейчас было беззащитным, как у мальчишки, которым он когда-то был. Когда первые лучи вечного сентябрьского солнца заглянули в окно, Лелли пошевелилась. Она открыла глаза — медленно, словно выплывая из тёмной глубины. Она не понимала, где находится. Потолок был светлым, а не каменным. Пахло мятой и сушёными травами, а не сыростью и кровью. Под ней была мягкая постель, а не грязный матрас. Рядом кто-то спал, положив голову на её одеяло. Чёрные кудрявые волосы — мягкие, растрёпанные. Широкие плечи. Рука, лежащая рядом с её ладонью. Енок. Она не заплакала. Просто закрыла глаза и глубоко вдохнула. Запах мяты. Запах дерева. Запах дома. Я вернулась.