16. Дом

Утро в приюте мисс Перегрин наступило тихо, почти крадучись. Вечный сентябрьский рассвет залил комнату Лелли мягким золотом, и в этом свете пылинки танцевали медленный, убаюкивающий танец. Пахло мятой — горшок на подоконнике, оставленный Фионой, разросся за время её отсутствия и теперь источал свежий, прохладный аромат. Пахло деревом — Енок, сам того не замечая, принёс этот запах с собой, и теперь её комната напоминала маленькую мастерскую. И где-то глубоко, под слоем лекарственных мазей и травяных настоек мисс Перегрин, ещё теплился тот самый лёгкий сладкий аромат — её собственный запах, который возвращался вместе с ней. Лелли открыла глаза. Она лежала на своей кровати, застеленной свежим бельём — белым, с вышитыми по краю мелкими цветочками, которые когда-то давно вышивала ещё мисс Перегрин. Одеяло было мягким, пуховым, и она чувствовала, как каждая клеточка её измученного тела благодарно отдыхает на этом облаке. Первый миг она не могла понять, где сон, а где явь. Слишком мягко. Слишком светло. Слишком тихо — ни капающей воды, ни скрежета крыс, ни тяжёлых шагов за дверью. Только размеренное дыхание рядом. Она скосила глаза. Енок спал, сидя в кресле, которое он придвинул вплотную к её кровати. Его голова упала на грудь, чёрные кудрявые волосы — те самые, которые она всегда втайне хотела потрогать, но никогда не осмеливалась, — упали на лоб мягкими завитками. В утреннем свете они блестели, как вороново крыло. Одна его рука лежала на одеяле, совсем рядом с её ладонью — пальцы чуть согнуты, ладонь раскрыта, словно он заснул, собираясь взять её за руку, но в последний момент передумал. Он был в той же рубашке, что и вчера, когда нёс её на руках через всё логово Бэррона, и рубашка эта была мятой и местами испачканной — тёмные пятна, которые могли быть и её кровью, и его собственной. Он не брился несколько дней, и на подбородке проступила тёмная щетина, делавшая его старше и суровее обычного. Он спал здесь. Всю ночь. В кресле. Не ушёл. Не оставил меня одну. Даже когда я была без сознания, он был здесь. Сидел и смотрел. Или не смотрел — может, просто слушал, как я дышу. Как всегда. Как в детстве, когда я боялась грозы, а он сидел рядом и молчал. Только теперь я боялась не грозы. Она не стала его будить. Просто лежала и смотрела, как поднимается и опускается его грудь, как веки чуть подрагивают во сне — ему, наверное, что-то снилось. Хорошее или плохое? Она надеялась, что хорошее. Ему нужен был хороший сон. Ему нужен был отдых. Ей было больно — всё тело ныло, раненые предплечья саднили под повязками, рёбра болели при каждом вдохе, а ноги, казалось, налились свинцом. Но эта боль была почти приятной. Потому что она была здесь. Дома. Не в том подвале. Не на том грязном матрасе. А здесь — в своей постели, под тёплым одеялом, с Еноком в кресле рядом. Через некоторое время он пошевелился. Сначала дёрнулась рука, лежавшая на одеяле — пальцы сжались в кулак и тут же расслабились. Потом он поднял голову, и его глаза — тёмные, ещё затуманенные сном, — встретились с её золотистыми. — Ты не спишь, — сказал он. Не вопрос. Утверждение. Его голос был хриплым со сна, низким, почти рычащим. — Ты тоже. — Я спал. — В кресле. — Нормальное кресло. Мягкое. Удобное. — У тебя спина будет болеть. Ты всю ночь скрючился. — У меня ничего не болит. — Он выпрямился и потянулся, и она услышала, как хрустнули его позвонки. Он солгал, и оба это знали. — Это у тебя всё болит. Лежи. Не вздумай вставать. Она слабо улыбнулась и попыталась приподняться на подушках. Движение отозвалось болью в рёбрах — острой, прострелившей от левого бока до самого плеча, — и она невольно поморщилась, закусив губу. — Я же сказал — лежи. — Енок мгновенно подался вперёд, и его руки легли на её плечи, мягко, но настойчиво возвращая её на подушки. Одна рука скользнула за спину, поправляя подушку, вторая придержала её за затылок — осторожно, едва касаясь спутанных рыжих волос. — Так лучше? — Лучше. — Точно? — Точно. Он убрал руки, но не отсел обратно в кресло. Остался сидеть на краю её кровати, и матрас прогнулся под его весом. От него пахло тем самым одеколоном — древесным, тёплым, с нотками сандала, — и этот запах был таким знакомым, таким домашним, что у неё на мгновение защипало в глазах. Она помнила этот запах. Помнила его даже там, в подвале, когда ей казалось, что она больше никогда его не почувствует. Они замолчали. Она смотрела на него, он — на неё. Слишком много нужно было сказать. Слишком мало слов, которыми это можно было выразить. Они оба это знали. И оба не умели говорить такие вещи. — Ты пришёл за мной, — сказала она наконец. — Конечно, пришёл. — Ты мог погибнуть. Там были пустоты. И Бэррон. И... — Лелли, — перебил он, и его голос стал тем самым — твёрдым, не терпящим возражений, — который она узнала бы из тысячи, — я пришёл бы за тобой куда угодно. Хоть в ад. Ты знаешь это. — Знаю. — Ты бы за мной тоже пришла. — Пришла бы. — Знаю. Пауза. Он отвёл взгляд, словно сказал больше, чем собирался. Потом встал и подошёл к тумбочке, на которой стоял поднос с завтраком. — Тебе нужно поесть. — Я не голодна. — Лелли, — он взял в руку ложку и зачерпнул кашу. Овсянка с мёдом — та самая, которую она любила. Кто-то специально приготовил её. Может, мисс Перегрин. Может, Бронвин. — Ты голодна. Ты просто забыла, что это такое. Ты не ела нормально... сколько? Неделю? Больше? Открывай рот. Она посмотрела на ложку, потом на Енока. Он держал её так, словно это был хирургический инструмент, — сосредоточенно, серьёзно, как будто кормление её с ложки было самой важной задачей в мире. Его пальцы, грубые от работы, сжимали ручку ложки с той же точностью, с какой обычно держали стамеску. — Ты серьёзно? — спросила она. — Абсолютно. — Я могу сама. — У тебя руки болят. Я видел твои запястья. Там живого места нет. Ты даже ложку не удержишь. — Удержу. — Лелли. Просто открой рот. Она вздохнула — но в этом вздохе не было раздражения. Только тёплое, уютное смущение, которое разлилось где-то в груди. И она открыла рот. Ложка, направляемая его рукой, коснулась её губ — и каша оказалась на удивление вкусной. Может, потому что она не ела нормально много дней. А может, потому что её кормил Енок О'Коннор, который никогда в жизни никого не кормил с ложки. — Ещё, — скомандовал он и снова зачерпнул кашу. — Ты войдёшь во вкус. — Я серьёзно. Ещё. — Ладно. Она съела всю тарелку. До последней ложки. Это было больше, чем она обычно съедала на завтрак даже в обычные дни, и Енок это заметил. Он ничего не сказал, но в его глазах мелькнуло что-то похожее на удовлетворение — то самое выражение, которое появлялось у него, когда ему удавалась особенно сложная деталь марионетки. — А чай? — спросила она. — Чай попозже. Сначала — это. Он взял с тумбочки баночку с мазью, чистые бинты, ватные тампоны и маленькие ножницы. Всё это он разложил на одеяле рядом с ней с той же педантичностью, с какой раскладывал инструменты перед работой. — Енок, не надо. Ты и так всю ночь... — Лелли, — он сел на край кровати и посмотрел на неё тем взглядом, который не терпел возражений, — у тебя порезы на руках. На ногах. На рёбрах. Синяки по всему телу. Воспаления на запястьях от ремней. Если я не буду обрабатывать это каждый день, может начаться заражение. Ты хочешь заражение? — Нет. — Тогда не спорь. Она не спорила. Он взял её левую руку — осторожно, поддерживая под локоть, словно она была сделана из фарфора, — и начал разматывать старый бинт. Ткань отходила медленно, местами прилипая к запёкшейся крови, и он каждый раз останавливался, чтобы не сделать ей больно. Когда бинт был снят, он некоторое время просто смотрел на её предплечье. Порезы — тонкие, параллельные, оставленные ножом Дэвида, — уже начали затягиваться, но всё ещё были заметны. Воспалённая кожа вокруг запястья — след от ремня, который впивался в неё днями. Старые синяки, накладывающиеся друг на друга слоями. — Это выглядит хуже, чем есть, — тихо сказала она. — Не надо, — ответил он. — Что? — Не пытайся меня успокоить. Это я должен тебя успокаивать. А не наоборот. Она замолчала. Он открыл баночку с мазью — густой, светло-зелёной, пахнущей ромашкой и чем-то холодящим, — и начал наносить её на раны. Его движения были медленными, почти ритуальными. Он начинал с запястья, круговыми движениями втирая мазь в воспалённую кожу. Потом переходил к порезам — каждый отдельно, ведя пальцем вдоль линии, как художник, реставрирующий старую картину. Его прикосновения были лёгкими, почти невесомыми, и от них по её коже бежали мурашки. — Щекотно? — спросил он, заметив. — Немного. — Потерпи. Он обработал левую руку до плеча, потом перешёл к правой. Та была в чуть лучшем состоянии — на правом предплечье было меньше порезов, но синяков больше. Он наносил мазь и на них, хотя она и говорила, что синяки не болят. «Болят, — отвечал он. — Ты просто привыкла. А я нет». Лелли сидела на кровати, откинувшись на подушки, и следила за его руками. Они были сильными — с проступающими венами, с мозолями от стамески на большом и указательном пальцах, с мелкими шрамами от ножа. Но сейчас они двигались с такой осторожностью, какой она от них не ожидала. В какой-то момент их взгляды встретились, и она увидела в его тёмных глазах что-то, от чего у неё перехватило дыхание. Это не было нежностью — во всяком случае, не той нежностью, о которой пишут в романах. Это было что-то более глубокое. Яростная, почти отчаянная забота, которую он сам не до конца понимал. — Теперь ноги, — сказал он, закончив с руками. — Я могу сама. — Да, можешь. Но я уже здесь. И я сделаю это быстрее. Она колебалась. Потом медленно откинула одеяло и вытянула ноги. На ней были те лёгкие шорты, которые он дал ей вчера — они доходили до середины бедра, открывая колени и голени. Синяки на лодыжках — от ремней, которыми её привязывали к кровати, — были ещё тёмными, но уже начинали желтеть по краям. Кожа на щиколотках была стёрта до крови — верёвки впивались глубоко. Енок смотрел на это молча. Его челюсть сжалась, и желваки выступили на скулах. Но он ничего не сказал — только взял мазь и начал наносить её на лодыжки, на голени, на колени. Его пальцы скользили по её коже, тёплые и шершавые, и от каждого прикосновения по телу разливалось странное, смешанное чувство — облегчение от мази и смущение от близости. — Спасибо, — тихо сказала она, когда он закончил. — Не за что. — Енок. Правда. Спасибо. Он не ответил, но его пальцы чуть дрогнули, когда он закрывал баночку с мазью. После обеда — или того, что они называли обедом, хотя время в петле было условным, — Лелли попросила о том, о чём раньше никогда бы не попросила. — Мне нужно в душ, — сказала она, глядя в одеяло. — Я... я не мылась нормально всё это время. Там не было воды. Только грязь. И крысы. И... — она запнулась. — Я не могу сама. У меня ноги болят. И руки. Я боюсь поскользнуться. Енок посмотрел на неё. Потом кивнул. — Хорошо. — Ты... ты поможешь? — Да. Помогу. Он поднял её с кровати — снова на руки, как вчера, как будто она ничего не весила. Она обхватила его за шею, чувствуя тепло его тела через рубашку, чувствуя запах его одеколона, смешанный с запахом мази и чего-то ещё — может, просто его собственный запах, который она знала столько лет. Он отнёс её в ванную, которая примыкала к её комнате — маленькая, но уютная, с белым кафелем и старой медной лейкой душа. — Я поставлю тебя здесь, — сказал он, опуская её на край ванны. — Держись за бортик. Я включу воду. — А ты... — Я буду за шторкой. — Но... — Лелли. Я обещаю, что не буду смотреть. Но я должен быть рядом. Если ты упадёшь, я услышу. Она кивнула. Он задвинул шторку — плотную, непрозрачную, в мелкий цветочек, — и встал с другой стороны. — Вода тёплая? — спросил он. — Да. Тёплая. — Хорошо. Не торопись. Если что — зови. Она разделась медленно, преодолевая боль в плечах. Майка, которую он ей дал, соскользнула на пол. Шорты — следом. Она включила воду и встала под струи, и первый контакт воды с кожей был почти болезненным — слишком много ощущений сразу. Но потом вода смыла грязь, пот, остатки страха, и она закрыла глаза, подставляя лицо тёплым струям. За шторкой стоял Енок. Он отвернулся к стене, сложив руки на груди, и слушал, как льётся вода. Он не смотрел — дал слово. Но он слышал её дыхание, слышал, как она иногда охает от боли, и каждая секунда была испытанием. — Всё в порядке? — спросил он через некоторое время. — Да. Почти. — Мыло на полке слева. — Я знаю, где у меня мыло, Енок. — А шампунь на... — Я знаю. — Ладно. Просто проверяю. Она тихо фыркнула — почти смех, — и он почувствовал, как что-то в груди немного расслабилось. Через несколько минут она сказала: «Всё». Он выключил воду и, всё ещё не глядя, просунул за шторку полотенце — мягкое, пушистое, которое он нашёл в шкафчике. Она взяла его и завернулась, а потом сказала: «Можешь поворачиваться. Я прикрыта». Он повернулся. Она сидела на краю ванны, закутанная в полотенце, с мокрыми волосами, прилипшими к плечам и шее. Её лицо раскраснелось от тёплой воды, а глаза блестели — не от слёз, а от того особого света, который появляется после душа, когда чувствуешь себя немного более живым. — Одежда, — сказал он и протянул ей стопку чистых вещей. Снова та майка без рукавов и шорты — единственное, что не беспокоило её раны. — Отвернись. Он отвернулся. Она оделась медленно, морщась от боли в плечах, но справилась сама. — Готово. — Молодец. Теперь обратно в кровать. — Я не хочу в кровать. Я весь день в кровати. Можно я посижу в кресле? — Нет. — Енок... — Ладно. В кресле. Но с пледом. И с подушкой. И ноги на пуфик. — Ты тиран. — Я практичный. Он усадил её в кресло у окна, закутал в плед, подложил подушку под спину и поставил пуфик под ноги. Потом принёс чай с мятой — тот самый, который она любила. — Так лучше? — спросил он. — Так лучше, — признала она. Ближе к вечеру в дверь постучали — тихо, неуверенно, словно стучавший не был уверен, можно ли. — Войдите, — сказала Лелли, и дверь приоткрылась. На пороге стояла Клэр. Маленькая, в своём неизменном платьице с оборками, она прижимала к груди две вещи: потрёпанную книгу сказок и вязаную шаль Лелли — ту самую, которую она хранила все эти дни. — Можно к тебе? — спросила она, и её голос дрогнул. — Конечно, — Лелли улыбнулась и похлопала по подлокотнику кресла. — Иди сюда. Клэр вошла, но не побежала, как обычно. Она шла медленно, словно боялась, что Лелли может рассыпаться от неосторожного движения. Подойдя к креслу, она остановилась и долго смотрела на неё — на синяки, на повязки, на шрамы, которые ещё не зажили. — Ты вернулась, — прошептала она наконец. — Вернулась. — Енок сказал, что ты вернёшься. Я его заставила пообещать. И ты правда вернулась. — Она помолчала и добавила, протягивая шаль: — Вот. Я хранила её. Она пахнет тобой. Лелли взяла шаль — старую, вязаную, которую носила с самого детства, — и прижала к лицу. Действительно пахла. Мятой. Травами. Домом. — Спасибо, — сказала она, и её голос дрогнул. — Садись рядом. Что это за книга? — Это сказки, — Клэр забралась в соседнее кресло, поджав под себя ноги. — Я хотела, чтобы ты мне почитала. Но у тебя руки болят. Может... — она посмотрела на Енока, который стоял у окна, делая вид, что его здесь нет. — Может, Енок почитает? В комнате повисла тишина. Енок медленно повернулся. На его лице было выражение, которое Лелли редко видела, — смесь удивления, недоверия и лёгкой паники. — Я? — спросил он. — Ты, — подтвердила Клэр. — Ты умеешь читать? — Конечно, я умею читать! — Ну вот и почитай. А то Лелли больно, а мне скучно. — Пусть Лелли отдохнёт. Ей не до... — Енок, — тихо сказала Лелли, и в её голосе была та самая мягкая настойчивость, против которой он никогда не мог устоять, — почитай нам. Пожалуйста. Он посмотрел на неё. Потом на Клэр, которая смотрела на него своими огромными голубыми глазами с выражением «ну пожалуйста-пожалуйста-пожалуйста». Потом на книгу в её руках — старую, с потрёпанной обложкой и золотым тиснением. — Ладно, — сдался он. — Подвиньтесь. Он взял книгу и сел на пол между их креслами — скрестив ноги, прислонившись спиной к стене. Открыл первую страницу. Откашлялся. — «Жила-была в далёкой стране принцесса...» — Ты читаешь без выражения, — тут же заметила Клэр. — Я только начал. — Всё равно без выражения. — Клэр, я читаю как умею. Хочешь — слушай, не хочешь — иди играть. — Нет-нет, читай, — Клэр заёрзала в кресле, устраиваясь поудобнее. — Я буду слушать. Он продолжил читать. Сначала его голос звучал скованно — он действительно не привык читать вслух, особенно сказки. Но постепенно он расслабился и стал читать естественнее, с паузами в нужных местах, и даже попытался изменить голос для разных персонажей — дракон у него получился хриплым и мрачным, а принцесса — неожиданно мягкой и тихой. Лелли слушала с закрытыми глазами, и на её губах играла та самая едва заметная улыбка, которую он так редко видел. Он читает нам сказку. Енок О'Коннор, который разговаривает с мёртвыми и управляет марионетками, сидит на полу и читает сказку про принцессу и дракона. Меняет голоса. Старается. Если бы мне кто-то рассказал об этом год назад, я бы не поверила. Клэр уснула на середине второй сказки. Енок заметил это, только когда она перестала делать замечания. Он закрыл книгу, встал и осторожно укрыл её шалью Лелли. — Устала, — прошептал он. — Она хранила мою шаль, — так же тихо ответила Лелли. — Всё это время. Спала с ней. — Знаю. Она её не выпускала из рук. — Ты обещал ей, что вернёшь меня. — И вернул. — Спасибо. Он кивнул и снова сел на пол, прислонившись к стене. — Я не только ради неё, — сказал он после долгой паузы. — Не только ради Клэр. И не только ради... всех остальных. Ты понимаешь? — Понимаю. — Я не мог без тебя. — Я тоже не могла без тебя, — сказала она. — Там, в подвале, я думала... я думала о тебе. И это помогло мне выжить. — Ты сама выжила. Ты сильная. Сильнее меня. — Я не сильная. Просто упрямая. — Это одно и то же. Они замолчали, глядя на спящую Клэр. За окном вечное сентябрьское солнце клонилось к горизонту, окрашивая небо в розовые и золотые тона. Где-то далеко играл Хью на скрипке — тихая, спокойная мелодия. — Енок, — тихо сказала она, — я хочу лечь. — Давай отнесу. Он поднялся, снова взял её на руки — она уже не краснела, просто обняла его за шею и положила голову на плечо, — и отнёс на кровать. Уложил её, поправил подушки, натянул одеяло до подбородка. — Посидишь ещё? — спросила она. — Посижу. — Можешь лечь рядом. Если хочешь. Я не боюсь. — Я не хочу тебя задеть. — Не задешь. Ложись. Он лёг поверх одеяла, глядя в потолок. Она повернулась на бок, лицом к нему, поджав руки под подбородок. — Спокойной ночи, Енок. — Спокойной ночи, Лелли. Она закрыла глаза. Через несколько минут её дыхание стало ровным. Он лежал и слушал его, и Клэр тихо сопела в соседнем кресле, и где-то далеко играла скрипка. И всё было правильно.